Category: медицина

Category was added automatically. Read all entries about "медицина".

Сентиментальная повесть. Исаак Григорьевич Гольдберг. (4)

Глава IV.
1.
Осенние ночи стали студеными и холодными.
В эти ночи в дозоре бывало тревожней обычного. Пора была самая подходящая и удобная для всяких неожиданностей. И приходилось напрягать все внимание, быть начеку и не плоховать.
За последние дни на границе заметно было что-то подозрительное.
По командам отдан был приказ быть исключительно бдительными и осторожными.
Владислав в такие ночи выходил в дозор спокойный и сосредоточенный. Он был уверен в своей силе, в своей зоркости и осторожности. Он был уверен в своих товарищах, в пограничниках, которые стояли здесь, рядом с ним -- вооруженные и готовые грудью защищать рубежи своей родины.
Возвращаясь на рассвете из дозора, Владислав чувствовал усталость, он ложился на свою койку, перекрывался одеялом и быстро засыпал. А когда просыпался и начинал обычный день с обычной, размеренной работой, то перебирал в памяти все, что было с ним ночью. Вспоминал внезапно раздавшийся треск в березовой рощице, треск, заставивший взять винтовку наизготовку и до боли в глазах вглядываться в ночную осеннюю мглу с ее неуловимыми обманчивыми тенями и смутными звуками. Вспоминал шорох осыпавшейся из-под ног земли. Далекий неясный вскрик какой-то птицы. Трусливую и осторожную перебежку невидимого зверька вот тут, совсем близко...
Collapse )

Сентиментальная повесть. Исаак Григорьевич Гольдберг. (2)

Глава II.
1.
Высокий человек, зябко кутавшийся в ватное пальто, и засунув руки глубоко в карманы, стоял возле громадного плаката, на котором было написано:
ЛЕНИН УМЕР

Рядом с человеком толпились молчаливые люди. И у всех были бледные и омраченные лица. Все молчали. Только изредка кто-нибудь сдержанно вдыхал.
Человек поежился, оглядел толпу и пошел прочь. Но куда бы ни уходил он от плаката, везде встречал он скорбь, везде видел он опаленных горем людей.
Он ускорил шаг. Мороз крепчал. Снег под ногами скрипел и взвизгивал. На углах извозчики жгли костры. Прохожие шли заиндевелые, озябшие. Человек шел по улицам, сворачивая в переулки. Он дошел до какого-то дома, уверенно прошел ворота, поднялся по загаженной, залитой помоями лестнице и, не постучавшись, вошел в дом.
Навстречу ему вышел незнакомый мужчина.
-- А Калерия Петровна где же? -- простуженным голосом спросил вошедший.
Collapse )

Жизнь начинается сегодня... И.Г.Гольдберг. (29)

Глава шестнадцатая
1.

Топор дрогнул в уверенной руке, и случилось необычайное: острый, вспыхивающий на солнце угол врезался в руку, просадив мясо до кости. Влас растерянно выронил топор и ухватился за пораненную руку. Алая кровь испугала. Он побледнел и сдавленно крикнул:
-- Беда...
Работающие поблизости товарищи подбежали к нему и неумело завозились с окровавленной рукой.
-- Ух, как ты полоснул!.. Крови-то сколько!.. В больницу надо!..
Власу было больно. Он зажимал рукавом широкую кровоточащую рану, морщился и тревожно и неуверенно успокаивал сам себя:
-- Кость-то, кажись, цела... И жилу главную не тронул... Вот какая беда... Как это я оплошал?..
-- Оплошал ты, Медведев. Мог без руки остаться!
-- Вали скорее на перевязку!
Андрей, подошедший на непривычную сутолоку во время работы, ухватил все быстро взглядом и, поняв с двух слов случившееся, повел Власа в амбулаторию.
-- Как ты это неосторожно... -- покачал он головой.
-- Уж и сам не знаю...
Из амбулатории Влас прошел прямо в свой барак и там, разнося вокруг себя больничные запахи, стал слоняться из угла в угол.
Collapse )

Жизнь начинается сегодня... И.Г.Гольдберг. (25)

Глава четырнадцатая
1.

В рабочей сутолоке и в спорах и размышлениях по поводу того, можно ли ему подавать в партию, Василий совсем позабыл о письме с угрозой неведомых врагов расправиться с ним. Позабыли об этом письме и остальные.
Но наступил день, когда о письме пришлось вспомнить.
Василий замешкался на поле, отбился от других коммунаров и решил возвращаться в деревню пешком. Полями итти было вольготно. Над молодыми зеленями плавал прогретый за день воздух. Из взбежавшего на пригорок сосняка тянуло влажной прохладкой. Приминая легкую пыль стоптанными чирками, Василий легонько продвигался по извилистому проселку и нескладно мурлыкал какую-то песенку. Он устал, горели от работы его руки, свинцовою тяжестью налито было все тело.
Вокруг было безлюдно. Умиротворенная тишина пала на землю и только порою прерывалась заглушенным свистом птицы и криком зайца где-то в тальниках. Василию нужно было пройти километра три. Извилистая дорога на полпути должна была выбежать на широкий тракт и там слиться с ним. А до сворота на тракт был впереди густой березник, разделявший некогда поля трех сельских обществ.
Когда в вечернем сумраке впереди затемнелась полоса леса, Василий прибавил шагу. Оборвав мурлыканье, он вгляделся в темнеющие невдалеке деревья и припомнил, что в детстве этот лесок был отрадой всех ребятишек. Там слагались и разрешались бесчисленные игры, там в ягодное и грибное время шлялся он до-поздна и возвращался домой с измазанными руками и лицом. Там, в этом лесу, осталась ребячья пора, беззаботная и хорошая. У первых берез Василий приостановился. Белые стволы сверкали четко в полумгле. Легкий трепет листьев в безветрии ясного вечера был как-то многозначущ и важен. Острые запахи текли Василию навстречу неудержимо и крепко. Василий вдохнул эти запахи полной грудью.
Из придвинувшихся к самой дороге густых зарослей неожиданно вынырнула черная тень. Василий тревожно остановился.
Collapse )

Жизнь начинается сегодня... И.Г.Гольдберг. (18)

4.
Если после первого посещения Фильки у Власа не сразу назрела решимость поделиться с кем-нибудь скачущими и противоречивыми мыслями и чувствами, которые закружили его с появлением в городе раненого сына, то теперь, во второй раз, он уже просто и легко нашел своего привычного собеседника и выложил ему все, что услышал от Фильки и что сам понял и уразумел из ребячьих рассказов. Савельич запутался короткими, иссеченными морщинами пальцами в широких зарослях своей бороды, острые глаза его сверкнули обычным насмешливым огоньком и, обнажая желтые, еще крепкие для его лет зубы, он весело сказал:
-- Доходишь, значит!.. Ну, видать, наследник у тебя парень боевой. Люблю таких.
-- Парнишка ничего... -- согласился Влас. -- В самосильные мужики глядит.
-- А вот ты, -- рассыпая хитренький сдержанный смешок, напомнил Савельич, -- вот ты тогда фырчал на него. Помнишь?
Collapse )

Жизнь начинается сегодня... И.Г.Гольдберг. (17)

Глава десятая
1.

Плотник Андрей вошел в барак и окликнул Власа:
-- Медведев, тебе письмо!
Влас, уверенный, что письмо из дому, быстро взял слегка измятую открытку, но, прочитав на адресе непривычное слово "местное", удивился.
Открытку писал кто-то чужой. Коротко и просто он уведомлял Власа, что в городской больнице (адрес такой-то) находится в хирургической палате на излечении мальчик Филипп Медведев, которого посещать можно по таким-то дням и часам.
Недоумению и тревожным догадкам Власа не было границ. Он никак не мог себе представить, почему Филька очутился в городе, в больнице, в какой-то хирургической палате, что с ним приключилось, какая беда, какая напасть.
Андрей, заметив огорчение и досаду на лице Власа, спросил:
-- Плохие вести, что ли?
-- Вот прочти-ка. Ничего мне непонятно.
Андрей внимательно и медленно прочитал открытку и возвратил ее Власу, успокаивая:
-- Что-нибудь легкое. Ты не огорчайся прежде времени. Если бы опасное, предупредили бы, а то, видишь, просто зовут.
Влас вздохнул и задумался.
Collapse )

Трое и сын. И.Г.Гольдберг. (5)

26.
В морозный, сверкающий снегам день Мария вернулась продрогшая и иззябшая домой и была встречена слесаршей еще в дверях:
-- Вы не пугайтесь только, но у Вовки жар приключился. Надо бы за доктором...
У Марии сердце сжалось от страха, от боли. Она кинулась к Вовке. Ребенок лежал на кроватке, разметавшись и весь горя. Личико его было красно, глаза полузакрыты. Дышал он хрипло, с трудом.
-- Вовочка, капелька моя! -- прижалась она к ребенку. -- Что с тобою?
Фекла Петровна, вошедшая следом за Марией, осторожно, но настойчиво посоветовала:
-- Доктора звать скорее надо. Может, пустяки, но все-таки... У меня дом не на кого без вас было оставить. А теперь я сбегаю.
Пока слесарша ходила за доктором, Мария растерянно и как-то обреченно опустилась на стул возле Вовки и принялась с тревогой и ужасом глядеть в его лицо. У ней не было мыслей, она ни о чем не думала, но страх, холодный и неотвратимый страх сцепил ей горло, впился в нее и наполнил ее всю. И губы ее бессознательно шептали:
-- Вовочка... капелька моя... Вовочка...
Collapse )

И. Г. Гольдберг. ШАМАН-БАБА

I

Когда жена Лонтогиря,-- а было ей всего около сорока зим,-- собралась умирать и не было ниоткуда никакой надежды на выздоровление, Лонтогирь вспомнил, что на последнем суглане люди толковали о русских шаманах, которые хорошо лечат и людей и оленей. И Лонтогирь подумал:
"Жалко, если умрет жена. Кто ребят растить станет?.. Может быть, русский шаман, который умеет лечить не только людей, но и оленей, может быть, он вылечит Ашитту!"
И он повез Ашитту в Таежное.
Нульгу за нульгою делали они по крепкому зимнему пути. Бодро бежали олени, весело поскрипывали нарты, деловито и уверенно мчались впереди собаки. Все было привычное и много раз испытанное. И могло бы быть спокойно и безмятежно на душе. Но не было безмятежности у Лонтогиря. Жена стонала. Она впадала в забытье, она металась на нарте и вскрикивала дико. Она умирала.
Порою Лонтогирю казалось, что он напрасно пустился в эту дорогу, что Ашитте легче было бы умирать там, дома, возле речки, где кочевала она всю свою жизнь. Но возвращаться было поздно. И он гнал оленей вперед.
Collapse )

И. Г. Гольдберг. НАХОДКА ТЫРКУЛА С ЛИСЬЕГО ХРЕБТА

I
Трехдневный торг уже пришел к концу. Часть купцов, нагрузив шитики сохатинными шкурами и пушниной, уплыла обратно, другие еще возились с укладкой добычи и готовились к отплытию. Ушли обратно в тайгу и тунгусы. Только несколько наскоро поставленных чумов еще курились светло-синим дымом, и возле них, тяжко выправляя похмелье, сонно ползали охотники.
Не успел уйти в тайгу и копошился в безделье около шитика своего друга и Тыркул с Лисьего хребта. Ему уже ничего не оставалось делать здесь, пора бы к родному стойбищу, да жалко было уходить от шитика, где, знал он, есть еще много русской водки.
В Тыркуловом чуме охала баба, мучаясь от перепоя, и бесхитростно играли дети. А сам он, присев на корточки и посасывая трубку, неотрывно смотрел на своего друга купца.
Изредка Тыркул выпускал трубку изо рта и просительно взглядывал на того.
-- Ниру!-- робко говорил он,-- половину бы. А, ниру?
Но купец или смеялся, или досадливо отмахивался от него.
Collapse )

Исаак Гольдберг. Болезнь (3).

21.
Удивляясь необычному сочетанию поручиковых слов, варнаковцы позже, у себя в избах, стали вникать в их смысл. Все, что делалось за гранями хребтов, глухим непонятным откликом доходило до таежных людей. Знали: раньше была крепкая связь с начальством, большим, грозным, невидимым и невиданным, которое сидело где-то в Якутске, и еще в Иркутске, и еще выше в Петербурге -- городе из камня. В редкие промежутки приезжали становой, заседатель, -- и, как чума или великая напасть-оспа -- исправник. Но исчезли они. Болтали люди досужие, что вытряхнул их народ, рабочие. И после этого вышло замирение с германом. И когда произошло это, приехал новый начальник-комиссар и объявил: -- Свобода! А со свободой этой окончательно вышел недостаток в товаре -- в ситцах и сукне, в чае, в охотничьем припасе. Остапевали ездить торговые. И опять дошли слухи, досужими людьми перекинутые, что беспокойство большое идет в городах, что жизнь как-то замутилась и нет в ней настоящего, кондового порядка. И вот теперь -- молельщик новоявленный (чудно было мужикам слушать молитвы его! -- к Парамону, он свой -- привыкли), тоже про порядок толковал, порядок сулил. А тот ли это порядок, что тайге, промышленному человеку нужен? Придет ли с порядком этим и чаишко, и табак настоящий, и сахар, и -- главное -- порох со свинцом? можно ли будет с порядком этим рубахи новые завести, порты, лопать мало-мало сносную, правильную?.. Стали варнаковцы вникать в смысл поручиковой речи. Гудели у печек железных, спорили, незлоблило ссорились, перекрикивали друг друга. Когда невмоготу стало и до настоящей точки спорщики дойти не смогли, зацепили Селифана и принялись тянуть из него: -- Ты, Селифан Петрович, быдто вроде начальства -- объясняй: будет от власти этой вашей продовольствия всякая народу? -- Воспомоществованья крестьянству предвидится ли? -- Всякое дорожное, гоньбовое облегченье будет?!. Селифан пыжился, старался казаться знающим, но до поры до времени молчащим: -- Объявления об этом еще не последовало. Когда объявлено будет, сообщения ждите! -- Чудак! -- сердились мужики. -- Когда объявлено будет, мы, брат, и без тебя уведомимся!.. Ты теперь все до точки объясни! -- Да, теперь! Опосля мы и сами с усами -- мы сами, паря, до всего дойдем!.. -- Теперь преждевременно, еще нет никакой резолюции, -- отвиливал Селифан и смущался. Мужики мотали головами, ругались. Отеплялись от Селифана и своим умом пытались разгадать загадку. Мужики в предвесеннее томительное, бездельное время ворочали в себе тяжелые мысли. А поручик жил своей жизнью. И в этой жизни ярким уголком вклинено было горделивое воспоминание о молитвенном дне в праздник благовещенья, в среду двадцать пятого марта.
Collapse )