Category: медицина

Category was added automatically. Read all entries about "медицина".

И. Г. Гольдберг. ШАМАН-БАБА

I

Когда жена Лонтогиря,-- а было ей всего около сорока зим,-- собралась умирать и не было ниоткуда никакой надежды на выздоровление, Лонтогирь вспомнил, что на последнем суглане люди толковали о русских шаманах, которые хорошо лечат и людей и оленей. И Лонтогирь подумал:
"Жалко, если умрет жена. Кто ребят растить станет?.. Может быть, русский шаман, который умеет лечить не только людей, но и оленей, может быть, он вылечит Ашитту!"
И он повез Ашитту в Таежное.
Нульгу за нульгою делали они по крепкому зимнему пути. Бодро бежали олени, весело поскрипывали нарты, деловито и уверенно мчались впереди собаки. Все было привычное и много раз испытанное. И могло бы быть спокойно и безмятежно на душе. Но не было безмятежности у Лонтогиря. Жена стонала. Она впадала в забытье, она металась на нарте и вскрикивала дико. Она умирала.
Порою Лонтогирю казалось, что он напрасно пустился в эту дорогу, что Ашитте легче было бы умирать там, дома, возле речки, где кочевала она всю свою жизнь. Но возвращаться было поздно. И он гнал оленей вперед.
Collapse )

И. Г. Гольдберг. НАХОДКА ТЫРКУЛА С ЛИСЬЕГО ХРЕБТА

I
Трехдневный торг уже пришел к концу. Часть купцов, нагрузив шитики сохатинными шкурами и пушниной, уплыла обратно, другие еще возились с укладкой добычи и готовились к отплытию. Ушли обратно в тайгу и тунгусы. Только несколько наскоро поставленных чумов еще курились светло-синим дымом, и возле них, тяжко выправляя похмелье, сонно ползали охотники.
Не успел уйти в тайгу и копошился в безделье около шитика своего друга и Тыркул с Лисьего хребта. Ему уже ничего не оставалось делать здесь, пора бы к родному стойбищу, да жалко было уходить от шитика, где, знал он, есть еще много русской водки.
В Тыркуловом чуме охала баба, мучаясь от перепоя, и бесхитростно играли дети. А сам он, присев на корточки и посасывая трубку, неотрывно смотрел на своего друга купца.
Изредка Тыркул выпускал трубку изо рта и просительно взглядывал на того.
-- Ниру!-- робко говорил он,-- половину бы. А, ниру?
Но купец или смеялся, или досадливо отмахивался от него.
Collapse )

Исаак Гольдберг. Болезнь (3).

21.
Удивляясь необычному сочетанию поручиковых слов, варнаковцы позже, у себя в избах, стали вникать в их смысл. Все, что делалось за гранями хребтов, глухим непонятным откликом доходило до таежных людей. Знали: раньше была крепкая связь с начальством, большим, грозным, невидимым и невиданным, которое сидело где-то в Якутске, и еще в Иркутске, и еще выше в Петербурге -- городе из камня. В редкие промежутки приезжали становой, заседатель, -- и, как чума или великая напасть-оспа -- исправник. Но исчезли они. Болтали люди досужие, что вытряхнул их народ, рабочие. И после этого вышло замирение с германом. И когда произошло это, приехал новый начальник-комиссар и объявил: -- Свобода! А со свободой этой окончательно вышел недостаток в товаре -- в ситцах и сукне, в чае, в охотничьем припасе. Остапевали ездить торговые. И опять дошли слухи, досужими людьми перекинутые, что беспокойство большое идет в городах, что жизнь как-то замутилась и нет в ней настоящего, кондового порядка. И вот теперь -- молельщик новоявленный (чудно было мужикам слушать молитвы его! -- к Парамону, он свой -- привыкли), тоже про порядок толковал, порядок сулил. А тот ли это порядок, что тайге, промышленному человеку нужен? Придет ли с порядком этим и чаишко, и табак настоящий, и сахар, и -- главное -- порох со свинцом? можно ли будет с порядком этим рубахи новые завести, порты, лопать мало-мало сносную, правильную?.. Стали варнаковцы вникать в смысл поручиковой речи. Гудели у печек железных, спорили, незлоблило ссорились, перекрикивали друг друга. Когда невмоготу стало и до настоящей точки спорщики дойти не смогли, зацепили Селифана и принялись тянуть из него: -- Ты, Селифан Петрович, быдто вроде начальства -- объясняй: будет от власти этой вашей продовольствия всякая народу? -- Воспомоществованья крестьянству предвидится ли? -- Всякое дорожное, гоньбовое облегченье будет?!. Селифан пыжился, старался казаться знающим, но до поры до времени молчащим: -- Объявления об этом еще не последовало. Когда объявлено будет, сообщения ждите! -- Чудак! -- сердились мужики. -- Когда объявлено будет, мы, брат, и без тебя уведомимся!.. Ты теперь все до точки объясни! -- Да, теперь! Опосля мы и сами с усами -- мы сами, паря, до всего дойдем!.. -- Теперь преждевременно, еще нет никакой резолюции, -- отвиливал Селифан и смущался. Мужики мотали головами, ругались. Отеплялись от Селифана и своим умом пытались разгадать загадку. Мужики в предвесеннее томительное, бездельное время ворочали в себе тяжелые мысли. А поручик жил своей жизнью. И в этой жизни ярким уголком вклинено было горделивое воспоминание о молитвенном дне в праздник благовещенья, в среду двадцать пятого марта.
Collapse )

Исаак Гольдберг. Двойное шаманство (окончание)

11.
Настал день, когда тунгусы вышли из тайги. Вышел Савелий, вышел Ковдельги, шаман, вышел Овидирь, вышли остальные. К этому времени сверху, оттуда, где лежали города, где всегда жило начальство, где была шумная и совсем непохожая на таежную, жизнь, приехал врач с фельдшером. Тунгусы принесли пушнину в кооперацию. В лавке стало шумно и весело. В лавке запахло терпкими запахами невыделанных шкурок, в лавке пошла живая торговля. Приглядываясь к товарам, прислушиваясь к ценам, щупая ситцы, пробуя на язык муку, тунгусы смущенно переглядывались. Савелий охнул и покачал головой. -- Ты чего? -- заметив его смущение, спросил приказчик. -- Ошибся мало-мало, -- ответил Савелий. -- Ошибся! -- повторил за ним Овидирь. -- В чем же ошибся? Савелий переглянулся с Овидирием и снова вздохнул. -- Мы, бойе, мало-мало белку сменяли! Худо сменяли! -- Худо! -- подтвердил горячо Овидирь. -- Молился русский, шаман, молился, а парень умер. Товар плохой дали. Плохой! Мало! -- Ах, ошибся! -- сокрушался Савелий. Приказчик понял в чем дело... Власия привели в лавку, куда набился народ. Председатель сельсовета, ухмыльнувшись, встретил Власия: -- Плохо торговали, отец духовный! -- Плохо! -- вскипели тунгусы. -- Шибко плохо! -- Отвечать теперь придется за торговлишку! За беззаконие! Власий сморщился, словно у него схватило нестерпимой болью зубы: -- Поклеп! Чистейший поклеп!.. Вот как пред истинным... -- Да что уж тут запираться. Вот они, свидетели, налицо! Они врать не станут! Тунгус разве когда врет? -- Не торговал я, -- растерянно оправдывался Власий. -- С молитвой ездил. Гостинцы повез... Как спокон веку велось... -- Спокон веку! -- возмутился председатель, а мужики кругом зашумели угрожающе. -- Что <...> [В этом месте в журнале отсутствовала строчка - типографский брак]...ша воля обманывать народ! Оглядываясь смущенно и загнанно, Власий искал от кого-нибудь из окружающих поддержки. Но никто не поддержал его.
Collapse )

Последний поход. Часть четвертая. Отступление... Геннадий Бородулин (7)

Еще до полудня 2 марта в Сасыл-Сысыы прискакал на взмыленной лошади вестовой с донесением от полковника Андерса, в котором тот сообщал Пепеляеву о том, что утром сего дня, село Амга
атаковано отрядом командующего вооруженными силами Якутской республики Байкаловым. После трехчасового боя, в котором со стороны красных участвовала артиллерия, полковник Андерс отдал приказ об отступлении. Кроме того, в донесении он докладывал Пепеляеву о предательстве Артемьева, который при первых минутах артобстрела увел своих людей из села. С бегством
Артемьева исчезла вся касса дружины, которую тот захватил силой. И еще, о чем с прискорбием сообщал полковник, было оставление госпиталя в Амге с больными и тяжелоранеными.
Прочитав донесение, Пепеляев молча посмотрел на Вишневского. Тот, взяв из рук командующего, протянутую бумагу, прочел ее и так же молча вернул обратно.
- Где сейчас полковник Андерс? – спросил Анатолий Николаевич у вестового.
- Полковник Андерс с группой бойцов численностью тридцать пять человек, преимущественно легко ранеными, направляется в Усть-Миль, чтобы в дальнейшем двигаться на Нелькан. – ответил вестовой. Глубокая морщина пролегла меж бровей командующего. Напряженная, никем не прерываемая тишина повисла в воздухе. Наконец прервав молчание, Пепеляев, глядя на Вишневского, сказал: - А, что Евгений Кондратьевич? Не ударить ли нам по Якутску? Гарнизон там сейчас ослаблен. Байкалов здесь в Амге. Якутск можно взять с ходу. Как думаешь?
Collapse )

Дегустатор... Геннадий Бородулин

Промозглый осенний ветер загнал нас с товарищем в крохотную «наливайку» с приятным глазу названием – «Закусочная». Осенняя непогода сделала свое дело, разогнав народ по домам. В закусочной было пусто, лишь в углу у пристенной стойки одиноко расположился мужчина неопределенного возраста с бутылкой дешевого вина. Сделав свой заказ, мы устроились в трех шагах от него.
Одиночество, особенно при распитии спиртных напитков недопустимо. Поэтому спустя некоторое время, испросив разрешения, незнакомец присоединился к нам. Беседа была ни о чем, так печки-лавочки. О надоевшей промозглой осенней погоде, о бесконечных дождях, что залили поля и огороды, о растущих ценах, в общем, обо всем. Постепенно она перешла в другое русло. Мы заговорили о превратностях судьбы.
- Да, мужики, судьба то сложная штука, и распоряжается она человеком столь причудливо, столь прихотливо, что всю жизнь диву даешься. Вот взять хотя бы меня… – начал свой рассказ незнакомец.
Collapse )

Фашисты... Геннадий Бородулин

Наши войска одним броском прорвали немецкую оборону севернее, в километрах восьмидесяти от деревни. Последнее подразделение фашистов неспешно покинуло деревню после полудня. Но перед тем как уйти они без злобы, методично, со свойственной немцам аккуратностью, сожгли деревню дотла. Сожгли вместе с теми жителями, кто оставался в ней.
Алёне повезло, как повезло и тем трем её подружкам ушедших вместе с ней с утра в лес. Потом, еще в лесу, издали они заметили дым и, повернув назад, замерли на опушке леса. Густой, смрадный дым доносился от того места, где недавно была их деревня. И вскричав, как раненый зверь, рванула Алена в сторону своего дома туда - где оставались мама с сестрой и маленький Петрык, сын ее годовалый. Но, добежав до догорающей избы, замерла она, замерла она в крике своем надолго – на всю оставшуюся жизнь. И с этим обрушившемся на нее горем, навсегда изменилось ее сознание.
Collapse )

Радикулит... Геннадий Бородулин

Отклячившись и скособочившись, превозмогая боль от прострелов в пояснице, Корякин взобрался на обледенелое крыльцо районной поликлиники. Сердобольная старушка, увидев перекошенное от боли лицо Корякина, придержала входную дверь, пропуская его в вестибюль. Поблагодарив ее, он направился к заветным стеклянным окошкам регистратуры, у которой уже столпилась небольшая очередь. На стене у самого потолка он заметил большой транспарант с надписью: - «Твое здоровье – здоровье нации». «Однако» - заметил про себя Корякин, но очередной прострел начисто вышиб из его головы все мысли о здоровье нации. Застыв в позе античного дискобола, он переждал боль и лишь после того, как немного утихла она, наконец, добрался до заветного окошка регистратуры. Регистратор сидела за столом, старательно разглядывая журнал учета больных, не обращая ни какого внимания на очередь.
Заглядывая в глаза женщине явно предпенсионного возраста, на плечи которой был, накинут белый больничный халат, он попросил: - Девушка, мне талончик к невропатологу.
- Фамилия и номер участка?
- Чье фамилиё? Мое?
- Ну не мое же. Я свою фамилию помню.
Collapse )

Не самый хороший день... Геннадий Бородулин

«Ох, легка, ох и сноровиста лодка» - думал Алексей, стремительно скользя по зеркальной глади озера. С каждым взмахом легких пластмассовых весел, он быстро приближался к намеченному месту, где как ему казалось, его уже ждал большущий, голодный лещ. Далеко на берегу, еще возились со своим двухместным «нырком» его приятели, а он уже почитай на середине озера. Грузов у Лехи не было. Вместо них он приспособил полотняный мешок, который набил песком на берегу, завязав горловину длинной бельевой веревкой.
«Сойдет для первого раза», - думал он: - «потом закажу на заводе настоящие груза, а сегодня и этот сойдет».
Он доплыл до намеченного им места, вымерил глубину, но оставшись недовольным, переместил лодку еще на десять метров вперед. После чего опустил свой импровизированный груз на дно и начал разматывать удочки.
«Сегодня буду ловить на две. Никто не мешает. Поплавочную удочку, с дальним забросом закину на сход в яму, а бортовой буду рыбачить с лодки».
Collapse )

Судьбинушка... Геннадий Бородулин

Снегопад не унимался. Порывистый ветер больно сек лицо острыми ледяными снежинками. Холод проникал под тонкую демисезонную куртку. От него, от этого всепроникающего холода казалось, стыло не только тело, а застывала душа. Он уже не бежал и даже не шел. Едва передвигая ноги, он брел по длинной, наполненной желтым светом фонарей и беснующимся снегом, пустынной городской улице. Замершие кисти рук он держал под мышками – так было теплее. Ног же, обутых в легкие летние кроссовки, он уже не чувствовал. Замерзший, плохо воспринимающий окружающее, он был бы сейчас рад встрече с любым человеком. Но далеко за полночь, в зимнюю непогоду, улица была пуста. Не было даже патрульных машин милиции, которых еще несколько часов назад они старательно избегали.
«Может быть», - думал он: - «нужно было бы пойти вместе Витькой и Сережкой с тем тощим, худосочным мужиком?» Но уж больно не понравился ему бегающий взгляд незнакомца, его тонкие влажные, почти мокрые губы, которые он постоянно облизывал языком. Не понравилось и то, как настойчиво смотрел он на них. И как настырно приглашал к себе. Витек с Серегой согласились, а он, сославшись на то, что спешит к бабушке, убежал прочь.
«Бабушка!», - он глубоко вздохнул. «Бабушка… Она где-то рядом, в этом огромном холодном городе. Ее только нужно найти. Она в больнице. Только он – Костя, не знает где и в какой именно».
Collapse )