odynokiy (odynokiy) wrote,
odynokiy
odynokiy

Category:

Ис. Гольдберг. День разгорается. (31)

5.
На телеграфе перехвачена была телеграмма, адресованная губернатору и генералу Синицыну. Дежуривший на аппарате телеграфист, член штаба дружины, молча забрал ленту и принес ее в штаб.
-- Вот какая штука! -- сказал он и прочитал депешу.
Граф Келлер-Загорянский извещал, что после задержки, происшедшей из-за нежелания железнодорожников узловой станции выпускать паровоз под карательный поезд, он теперь следует с нормальной быстротой и без остановки и прибудет через четыре дня.
-- Вот какая штука! -- повторил телеграфист и бережно положил ленту на стол...
-- Что-ж! -- сказали в штабе. -- Мы ведь этого давно ждем. Ничего неожиданного нет!..
Ничего неожиданного в скором появлении карательного отряда графа Келлера-Загорянского, действительно, не было. Его ждали уже давно.

К его приходу готовились. Недаром больше недели дежурили дружинники на сборных пунктах, недаром в депо устроен был склад оружия и недаром Сойфер, Васильев и другие неотступно преследовали Сергея Ивановича, комитет и товарищей из штаба предложением сложить оружие.
О телеграмме быстро стало известно многим. Какими-то путями дошло о ней и до Максимова. Ротмистр удовлетворенно крякнул и стал тщательно расчесывать блестящий пробор на голове. Ротмистр оглядел себя в зеркало, прошелся по квартире, на которую он перебрался на всякий случай, чтобы замести свои следы. У ротмистра засияли ямочки на холеных щеках и он стал насвистывать марш "Под двуглавым орлом".
-- Чорт побери! -- вслух сказал он и расправил плечи. -- Затрещат они теперь у меня!
И он вытянул руку и сжал пальцы в кулак.
-- Я им покажу!..
Вячеслав Францевич, узнав о телеграмме во время обеда, отшвырнул от себя салфетку и встал из-за стола.
-- Что они делают, что они делают?! -- забегал он по столовой. Дочь молча следила за ним глазами.
-- Ведь будет кровопролитие! Страшное и ненужное кровопролитие! Чего они добиваются?!
-- Папа, успокойся! -- осторожно сказала Вера.
-- Как ты можешь так говорить?! -- раздраженно обернулся к ней отец. -- Я не могу быть спокойным, когда чувствую, что совершается величайшая ошибка!.. Я не могу молчать!.. Я пойду к ним, буду кричать, буду настаивать, чтобы они отказались от своей позиции...
-- Закончи хоть, по крайней мере, обед, папа! Пообедай, а потом пойдешь.
Но Вячеслав Францевич не стал кончать обеда. Он быстро оделся и ушел.
На улице он пришел в себя. Собственно говоря, куда он пойдет? Кто его послушается? Бессмысленно даже и начинать разговор.
Но все-таки он пошел разговаривать...
Когда дружинникам объявили, что надо ждать теперь вооруженного столкновения очень скоро и что следует всем быть на местах, заняться своим оружием и беспрекословно подчиняться распоряжениям начальников десятков и отрядов, весть эту приняли многие по-разному.
Кто-то беспечно и легкомысленно заметил:
-- Ладно! Сила-то у нас! Тряхнем графа, мое поживай!..
Другие, и было их очень немного, затихли, как-то пришибленно оглядели товарищей и затосковали.
Большинство же отнеслось к неприятной вести спокойно.
Трофимов и Лебедев решили "прощупать" своих дружинников. Лебедев, которого рабочие очень ценили за решительный и веселый характер, за умение во-время ввернуть острое словцо и крепкую шутку, обошел дружинников и, тряхнув курчавой головою, спросил:
-- Товарищи, может быть, у кого-нибудь имеются неотложные домашние дела, так сходите, справьте их, покуда его сиятельство прибудет! А если кто нервами слаб, по-латыни такие нервы называются "нервус испуганикус", так и совсем может дома остаться... Имеются такие?
Дружинники рассмеялись.
-- У нас нервы крепкие!
-- Валерианки не потребуется!
Лебедев еще раз взглянул на товарищей. Трофимов молчал. Он о чем-то медленно и упорно размышлял. Он верил в храбрость дружинников, верил в их готовность дать отпор карательному отряду. Но его слегка смущало то обстоятельство, что число дружинников за последние дни нисколько не увеличилось. Еще две недели назад в штаб приходили толпы людей и просили, чтоб их записали в дружину и чтоб им выдали оружие. Приходилось вести отбор, отсеивать ненадежных, отказывать в приеме в дружину десяткам и сотням. А теперь редкие одиночки выражали желание быть дружинниками. Трофимов понимал, что если дружинники не трусят и стойко будут держаться и биться с отрядом неведомого, но устрашающего графа, то, значит, те, кто могли бы стать дружинниками, но не берутся за оружие, очевидно трусят.
О своих соображениях Трофимов озабоченно сказал Лебедеву. Потом они оба поговорили об этом в штабе и в комитете.
6

Сергей Иванович подсчитал силы и ненадолго задумался.
Павел сбоку глядел на него. Потапов, Емельянов и Лебедев молча ждали, что скажет Старик.
Трофимов чертил что-то карандашом в потрепанной записной книжке.
-- Опять сойферская компания являлась с заявлением... -- сказал Антонов. -- Настаивают, чтоб мы поставили на обсуждение...
-- Чего же несколько раз решать одно и то же! -- отозвался Сергей Иванович. -- Они знают нашу точку зрения.
-- Сергей Иванович! -- прозвучал взволнованный голос. Все обернулись и выжидающе поглядели на Варвару Прокопьевну.
-- Сергей Иванович! -- повторила Варвара Прокопьева, как будто Старик мог не слышать ее. -- А нет ли какой-нибудь доли правоты в том, что говорит Сойфер? Не нужно ли в самом деле пересмотреть вопрос? Как ты находишь?
Сергей Иванович потрогал очки. Трофимов усиленно засопел. Остальные выжидающе поглядывали на Старика и на женщину.
-- Сдаешь? -- укоризненно спросил Сергей Иванович. В голосе его не было обычной резкости. Он старался говорить мягко и осторожно, словно с больным. -- Мы ведь все предусмотрели...
-- Даже и поражение? -- глухо перебила Варвара Прокопьевна.
-- Даже и поражение! -- подтвердил Сергеи Иванович. -- Потому что, товарищ дорогой, при некоторых обстоятельствах и поражение бывает победой! Я думаю, что ты это сама хорошо знаешь. Мы звали и зовем рабочих к вооруженному восстанию. Вся страна охвачена революционным подъемом и положение сейчас таково, что мы неизбежно стоим перед этим вооруженным восстанием. Звать рабочих назад нельзя!..
Варвара Прокопьевна поднесла узкую, бледную руку ко лбу, словно отгоняла боль.
-- В последнее время мы так оторваны от центра... -- волнуясь сказала она. -- Не окажемся ли мы изолированными? Вот ведь правительство сумело же послать карательную экспедицию. Значит, оно чувствует под собой почву...
-- Ты предлагаешь разоружаться? -- резко поставил вопрос Сергей Иванович.
-- Нет, конечно! -- горячо возразила Варвара Прокопьевна. -- Но понимаешь, мне кажется, надо... Ах, вот подвертываются эти подлые слова: осторожность, благоразумие... Не осторожность и не предусмотрительность и не благоразумие советую я, а более полный и тщательный учет, что ли, сил!.. Я, понимаете, товарищи, -- оглянула она собравшихся товарищей, которые все так же молча и сосредоточенно следили за ее спором со Стариком, -- я, товарищи, предлагаю учесть все -- и то, что говорит за выступление и сопротивление, и то, что говорит против них... Поэтому надо все-таки выслушать Сойфера и его товарищей. Ведь и там имеется значительное количество рабочих...
-- С Сойфером и его компанией бесполезно разговаривать! -- вмешался Лебедев. Трофимов одобрительно закивал головой. Сергей Иванович внимательно поглядел на Лебедева.
-- Я тоже так думаю! -- подхватил он, трогая очки. -- Я тоже так думаю, -- повторил он и неожиданно добавил: -- И все-таки, послушаемся Варвару Прокопьевну. Встретимся с ними еще раз.
-- Да, да! -- закивала головой Варвара Прокопьевна и облегченно вздохнула. -- Встретимся, выслушаем и...
-- И ни на вершок не сдадим им своих позиций! -- за нее ответил Сергей Иванович, мягко и с хитрецой улыбаясь.
У всех просветлели лица. Даже Варвара Прокопьевна улыбнулась. Сергей Иванович вышел из-за стола. Остальные тоже начали подниматься с мест.
-- Не надо забывать, -- продолжая свою какую-то невысказанную мысль, проговорил Старик. -- Не надо забывать, что решающее слово скажут те, кто его имеет право сказать: рабочие!..
7

Утром Галя, прежде чем идти на сборный пункт, забежала к Натансону. Она надумала это сделать внезапно, не отдавая себе отчета в том, что предпринимает. Какая-то мысль угнездилась в ее голове и она торопилась мысль эту претворить в дело.
Бронислав Семенович опять переконфузился, увидев пред собою девушку. Но Гали сразу же заявила ему:
-- Я к вам, Бронислав Семенович, по делу!
Дело оказалось очень простым и несложным. Но Натансона оно поразило.
-- Вы музыкант! -- напомнила Галя Натансону. -- В ваших руках искусство. Ну, вот я и надумала, что не плохо было бы, если б вы приходили бы иногда к нам в дружину и сыграли бы что-нибудь. Понимаете, дружинники сидят часами без всякого дела и настроение у них падает. А если бы музыка!.. Одним словом, вы ведь согласны, Бронислав Семенович?! Да?
Бронислав Семенович в эту минуту не обладал собственной волей. Он глядел на девушку, слушал ее, может быть, даже плохо соображал, о чем она говорит. Он, конечно, согласился.
Галя решила не откладывать дела до другого раза.
-- Вот и хорошо! Я так и знала, что вы согласитесь! Давайте, пойдем!
Появление Натансона в железнодорожном собрании произвело некоторую сенсацию. Его оглядывали с любопытством и с легкой насмешкой. Высокий, тонконосый, с длинными зачесанными назад волосами, неловко шагающий за девушкой, он вызывал улыбку. Галя прошла вперед и громко заявила:
-- Товарищи! Это музыкант, Бронислав Семенович Натансон. Я попросила его пойти со мной и сыграть нам на рояли.
-- Не плохо придумано! -- одобрили дружинники и пропустили Галю и Натансона на сцену.
У рояля Натансон стал слегка хлопотливым. Поднял крышку, потрогал клавиши, придвинул круглый, на винту, табурет. Но с беспомощной и страдальческой улыбкой обернулся к девушке:
-- Какой я музыкант?! Плохо я играю...
-- Не правда! -- возразила Галя. -- Я ведь слышала вашу игру.
Дружинники подошли поближе к сцене. Кое-кто притащил скамьи, стулья, кресла. Дружинники приготовились слушать...
Галя даже и не представляла себе, какое впечатление на дружинников могла произвести музыка. Когда она вспомнила о Натансоне и уговорила его придти сюда поиграть, ей казалось, что это просто развлечет товарищей, даст им здоровый и приятный отдых. Но получилось неожиданное.
Натансон порылся в принесенных нотах, задумался, почти робко оглядел своих слушателей и ударил по клавишам. В неуютном, полутемном зале вспыхнули и поплыли торжественные звуки.
Дружинники подняли головы. Что-то непривычное накатывалось на них. Чем-то новым и освежающим повеяло кругом. Зазвенела колокола, словно призывая куда-то и о чем-то предупреждая. Зарокотали глухие и все нарастающие звуки: морской прибой? бушевание толпы? рев бури?.. Полилась нежная мелодия. Вздымающая, рождающая и грусть и радость...
Руки Бронислава Семеновича мелькали над клавишами. Прямые пряди волос падали на лоб и он, чтоб стряхнуть их, вскидывал голову, как будто прислушиваясь к внезапным возгласам и зовам. Лицо его побледнело и по впалым щекам расползлись розоватые пятна.
Галя слушала музыку. Галя знала, что Натансон играет одну из симфоний Бетховена. Она всегда слышала, что такая музыка недоступна народу, рабочим. Люди, понимающие музыку, делали строгие лица, когда налаживались слушать Бетховена, они смаковали его, как редкий и очень тонкий фрукт, доступный вкусам очень немногих. И вот она видит: простые рабочие, может быть, неграмотные, застыли, вытянулись, впиваются взглядами в музыканта, слушают и переживают музыку. Вот совсем простой, похожий скорее на крестьянина, дружинник, сидящий рядом с семинаристом Самсоновым, как он замер! Его лицо осунулось и в глазах радостное недоумение. Он ошеломлен. Он целиком захвачен звуками. Для него в этих звуках, видимо, раскрывается новое, неизведанное.
Натансон взял последний аккорд и устало опустил руки. Крупные капли пота катились по его лбу. Он вытащил грязный, заношенный платок, потер им лицо, но спохватился, густо покраснел и спрятал быстро обратно в карман.
Дружинники очнулись. Снова гулом и разговорами наполнился зал. Но разговоры эти были об одном. Люди теснились к Натансону, окружили его и говорили ему ласковые слова и просили его сыграть еще.
-- Сыграйте, товарищ, еще что-нибудь вроде этого!. -- скупо, но тепло усмехаясь, сказал Трофимов. -- Заставили вы нас по-хорошему чувства свои перетряхнуть!..
Огородников издали поглядывал на Натансона. И когда Самсонов спросил:
-- Ну, как? -- Он глубоко вздохнул:
-- За сердце схватило... Вот оно что значит уменье!.. Очень хорошо! Даже не скажешь, как хорошо!..
Потом Бронислав Семенович играл еще и еще. И его слушали так же хорошо и внимательно.
Наконец, он устал. Трофимов заметил это и удержал товарищей от дальнейших просьб и приставаний к музыканту. Галя подошла к Натансону и, сияя улыбками, спросила:
-- Вот видите! Ну, как довольны вы?
Дружинники устраивались в это время завтракать. На столы выложили хлеб, колбасу, сыр. Притащили кипящие чайники. Стало домовито и весело.
-- Давайте и вы с нами! -- предложили Натансону. И никакие его отказы не помогли: его утащили к столу.
И за столом Галя приметила то, чего она потом никогда не могла забыть: Бронислав Семенович взял придвинутый ему ломоть хлеба с колбасой и дрожащей рукой поднес его ко рту. И Галя поняла, что пред ней сильно изголодавшийся человек. Может быть, не день и не два не ел досыта этот немного смешной и нелепый Бронислав Семенович, и вот теперь, тщетно пытаясь скрыть свой голод, он жадно, он дрожа и торопливо ест!..
Галя почувствовала боль и стыд и отвернулась.
8

Гликерия Степановна притащила домой маленькую елочку. Следуя старым традициям, Гликерия Степановна собиралась украсить елочку мишурой, стеклянными бусами и зажечь на ней свечки. У Гликерии Степановны всегда, когда она зажигала свою рождественскую елку, тоскливо сжималось сердце и она с трудом удерживалась от слез. Гликерия Степановна тосковала без детей. А ведь рождественская елка -- это детский праздник!.. Тем не менее, елка в рождественские дни у Гликерии Степановны неизменно ежегодно появлялась.
Нынче Гликерия Степановна испытывала некоторые затруднения с елкой. Не все кругом было нормально и спокойно. Не все обычные праздничные посетители Гликерии Степановны могли придти к ней на елку. Вот разве Бронислав Семенович не подведет! На всякий случай Гликерия Семеновна послала к Натансону мужа. Но Андрей Федорыч вернулся, не застав Бронислава Семеновича дома.
-- Знаешь, Гликерия Степановна, -- с некоторым смущением сообщил Андрей Федорыч, -- мне квартирная хозяйка его сказала, что он теперь целыми днями в железнодорожном собрании пропадает... Что бы это могло значить?
Гликерию Степановну это тоже удивило, но она скрыла от мужа свое удивление и, словно давно знала, что Натансон должен часто бывать в железнодорожном собрании, сухо отрезала:
-- Очень просто! Бронислав Семенович завел новые знакомства и интересуется событиями!..
-- Удивительно! -- пробормотал Андрей Федорыч, боясь спорить с супругой.
Задумчиво возилась Гликерия Степановна по хозяйству. Временами была беспричинно рассеяна и беспричинно же придиралась к Андрею Федорычу. Затем не выдержала и сама пошла к Брониславу Семеновичу.
Ей посчастливилось: Натансон оказался дома.
-- Что же это вы, Бронислав Семенович, дома не сидите? Какие новые дела у вас появились? Уроками разбогатели? -- засыпала его Гликерия Степановна вопросами.
-- Нет, какие теперь новые уроки? Старые, и то куда-то исчезли... А я, Гликерия Степановна, тут немного занят был...
Гликерия Степановна хитро прищурилась.
-- Ухаживаете? Неужели по уши влюбились?
Натансон вспыхнул. Но на этот раз он вспыхнул не только от смущения. Гликерия Степановна была поражена, когда обычно сдержанный и по каждому пустяку теряющийся Бронислав Семенович ответил с некоторой уверенностью и даже обидой:
-- Не в этом дело, Гликерия Степановна!.. Все вы шутите, насмехаетесь! Я, видите ли, серьезно занят... Такое время! Разве можно где-нибудь в сторонке стоять?! Понимаете, революция только теперь, оказывается, по настоящему начинается!.. Если бы вы знали, Гликерия Степановна!..
-- Ну, что, если бы я знала?! -- с некоторым раздражением перебила Гликерия Степановна. -- Я все знаю! Знаю, что из всего этого выйдет только беда и беда!.. И мне просто обидно, что вы тоже увлеклись этой революцией!..
-- Да как же можно стоять в стороне?! -- всплеснул руками Натансон. -- Вы поймите!.. Вот поглядели бы вы на рабочих, на простых рабочих, как они чувствуют, как понимают!.. Этого передать нельзя...
Таким Гликерия Степановна никогда не видела Натансона. Пред ней был совершенно иной человек, не тот, которого она знала много лет, не тихий и конфузливый учитель музыки, теряющийся пред всем новым и боящийся сказать свое собственное слово. В чем дело? -- изумилась Гликерия Степановна, -- подменили его там, что ли?..
-- Да что это с вами, Бронислав Семенович, случилось? -- перебила она Натансона. -- Что такое?.. Удивительно! Я ведь, кажется, тоже сочувствую этому революционному движению, но я не лезу прямо в огонь! А вы, говорят, последнее время только и делаете, что проводите целые дни в дружине, сдружились там со всеми...
Вдруг Гликерия Степановна остановилась. Весь ее задор сразу исчез. Такое уже однажды случилось с ней, совсем недавно. Была она бурлива, задирала собеседников, спорила и внезапно оборвала спор, словно вспомнила что-то мучительное и неотвязное.
-- Ну... -- она вздохнула. -- Совсем я не то говорю... Знаете, Бронислав Семенович, вы не слушайте меня... Так я запуталась, так я запуталась! В себя придти не могу...
Гликерия Степановна развела руками и опустила широкие плечи. Натансон слушал ее с легким испугом.
-- Я сама, знаете, Бронислав Семенович, сама хотела бы участвовать! -- с жаром продолжала она. -- Что у меня в жизни есть? Ничего!.. Вот я купила на базаре елочку... каждый год покупаю... Зажгу ее, а детей у нас с Андреем Федорычем нету... И к чему это все? И зачем жизнь наша проходит?.. Зря...
Она снова замолчала. И совсем другим тоном проговорила:
-- Рассказывайте, что вы там делаете? Ну!
Бронислав Семенович торопливо и кратко рассказал о том, что он делает в дружине. О Гале он не обмолвился ни словом.
-- А если дружинникам вашим придется сражаться с солдатами? А? Что вы станете делать? -- строго спросила Гликерия Степановна. И, не дожидаясь ответа, мечтательно протянула: -- Я бы на вашем месте пошла бы тогда вместе с дружинниками... Непременно с ними и рядом с Воробьевой...
Бронислава Семеновича обожгло смущением. А Гликерия Степановна опять перескочила на другое:
-- Много, ох, как много нас, таких вот, как я! Торчим на дороге, может быть даже мешаем другим... Вот пойду я домой, елочку зажгу... Да, а вы все-таки приходите к нам на елку! Я вас чем-нибудь вкусным угощу!.. И, пожалуйста, не сердитесь на меня за Воробьеву! Эта Галочка, право, очень милая!.. Приходите, Бронислав Семенович!..
Она ушла, оставив Натансона смущенным и сбитым с толку. Она шла торопливо по улице, хотя знала, что торопиться ей некуда и что вот у многих сейчас есть большое дело, многие горят и ненапрасно торопятся. Многих, наконец, дома ждут маленькие нетерпеливые и властные ребятишки...
"Ох! -- вздохнула она, на секунду останавливаясь посреди улицы. -- Да что же это такое?!" Но тотчас же сердито тряхнула головой и пошла дальше, большая, грузная и на вид уверенная и властная...

Tags: Сибирь
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments