odynokiy (odynokiy) wrote,
odynokiy
odynokiy

Categories:

Ис. Гольдберг. День разгорается. (27)

57.
На город обрушилась колючая стужа. Она пришла из глухих и темных недр тайги, сползла с голых сопок, поплыла из глубоких заснеженных долин. Пушистый, филигранный куржав облепил телеграфные и телефонные провода. Седая изморозь осела на заборах, на карнизах домов, на кровлях.
Бронислав Семенович долго отдувался и отряхивался в прихожей. Гликерья Степановна запахивала пестрый капот и покачивала головой:
-- Замерзли?
-- Понимаете, тридцать пять. Я не посмотрел и сунулся без шарфа. Очень холодно...
-- А мой Андрей Федорыч убежал на-легке. Никогда не послушается.
Натансон прошел в комнату, зябко потирая руки. Гликерья Степановна усадила его на диван.
-- Посидите, я сейчас чай приготовлю. Согреетесь.
Чай был быстро вскипячен. Хлопоча за самоваром, хозяйка расспрашивала гостя о делах, о здоровье, о новостях.
-- Здоровье у меня как будто теперь в порядке. Все, видимо прошло благополучно. А дела по-старому. Вот учеников почти совсем нет. Не до музыки, говорят, в такое время...
Гликерья Степановна подула на чай, отпила маленький глоток и отставила чашку.
-- А как поживает ваша новая знакомая, та интересная девушка Галя? -- с грубоватым лукавством спросила она.
Бронислав Семенович покраснел. Стакан, поставленный им неловко на блюдце, покачнулся и чай плеснулся на скатерть.

-- Видаетесь? -- беспощадно продолжала допытываться хозяйка.
-- Редко, -- выдавил из себя Натансон.
-- Почему же? -- удивилась Гликерья Степановна, широко улыбаясь. -- Мне показалось, что она очень интересуется вами, Бронислав Семеныч. Я подметила в больнице...
-- Ах, что вы!? -- огорчился Натансон и отодвинулся от стола. -- Что вы, Гликерья Степановна? Она такая... молодая, светлая... Вообще разве может быть разговор о таком?.. Не понимаю!..
Гликерья Степановна следила за смущением Натансона смеющимися глазами. Ей было интересно и забавно помучить скромного и застенчивого Бронислава Семеныча, который слыл среди своих знакомых самым робким и трусливым при женщинах холостяком.
-- Ладно, ладно! Чего уж тут скромничать? И она вами интересуется, да и вы, ой как, врезались в барышню! Я ведь вижу! Все вижу, Бронислав Семеныч!..
Натансон впал даже в отчаянье от смущенья. Он весь горел румянцем стыда и ерзал на месте. Но в передней звякнул замок, раздался топот, послышалось, как кто-то снимает галоши. Гликерья Степановна подняла голову и властно крикнула:
-- Ты, Андрей Федорыч?
-- Я! -- отозвался тот и торопливо вошел в комнату. -- Ух, холодина какой! -- сообщил он как редкую новость. -- Тридцать шесть, у аптеки посмотрел... Здравствуйте, Бронислав Семеныч!
Натансон обрадованно поздоровался с хозяином: Андрей Федорыч пришел для него очень кстати.
Андрей Федорыч был чем-то взволнован. Он присел к столу, схватил застывшими пальцами налитый женою стакан чаю и, обжигаясь горячим чаем, торопливо сообщил:
-- В городе надо ждать крупных событий!..
-- Каких это еще? -- недоверчиво спросила Гликерья Степановна.
-- Очень серьезных, Гликерья Степановна! -- убежденно повторил Андрей Федорыч. -- Совет депутатов вооружил рабочих, ждут прибытия каких-то верноподданных солдат. Губернатор и начальник гарнизона...
-- Все пустяки! -- прервала Гликерья Степановна. -- Где это ты, Андрей Федорыч, батюшка, услышал, кто тебе насказал?
Андрей Федорыч скривился от обиды и зачмокал:
-- Ну, ну, вот ты всегда так, Гликерья Степановна! Опровергаешь, а у меня самые верные сведения. Мне Воробьева Галочка сказала...
Бронислав Семенович вздрогнул и зачем-то расстегнул и снова застегнул пиджак.
-- Мне Галочка Воробьева сказала... -- продолжал Андрей Федорыч. -- А она в курсе. Понимаешь, она очень близко в этих делах принимает участие. Я уж пробирал ее, журил, но ничего поделать не мог... Она торопилась и успела только рассказать о солдатах... Теперь запасные ушли, а оставшиеся колеблются. Зато у рабочих очень боевой дух. Вооружены и все такое... Над военным положением смеются и собираются полный переворот совершить... Понимаешь, предстоят очень важные события!..
-- Ты льешь на скатерть! -- хозяйственно оборвала Гликерья Степановна мужа.
-- Ах, да, да! -- смутился Андрей Федорыч. -- Прости... Так вот я и говорю... Надо будет, Гликерья Степановна, закупить что надо... Из провизии там, чаю, варенья... Знаешь, опять может случиться, что магазины закроют...
-- Скажите! о чем беспокоится!
-- Да я, чтоб тебе неудобства не было...
-- Не беспокойся!.. -- язвительно заметила Гликерья Степановна. -- Обо мне не беспокойся!
Бронислав Семенович нервно ерзал на стуле и покашливал. Ему было неловко, что Гликерья Степановна так обрывает этого расчудеснейшего добряка Андрея Федорыча, и кроме того его подмывало порасспросить о Гале, а расспрашивать нельзя было, потому что тогда Гликерья Степановна снова начнет трунить над ним и смущать его. Но и тут опять выручил Андрей Федорыч.
-- Галочка Воробьева, -- после некоторого молчания заговорил Андрей Федорыч, -- очень изменилась. Понимаешь, Гликерья Степановна, этак возмужала, совсем взрослой выглядит. И лицо беспокойное. Горят они, теперешние молодые люди, прямо пламенем горят!..
Дряблые щеки Гликерьи Степановны задрожали. Она отодвинула посуду, поставила толстые обнаженные локти на стол и сцепила пухлые пальцы. Ее глаза потемнели.
-- Горят? -- глухо повторила она. -- А чего же им не гореть? У них забот никаких и никаких обязанностей!.. Можно и гореть...
-- Вы несправедливы, Гликерья Степановна, -- кашлянул Бронислав Семеныч.
Гликерья резко обернулась к нему, хотела сказать что-то, но промолчала и вдруг жалко улыбнулась.
-- Может быть, -- пробормотала она, -- может быть...
Андрей Федорыч с испуганным изумлением поглядел на жену. Что это с ней? Откуда этот непривычный порыв и эта странная улыбка?
-- Я знаю! -- быстро оправившись, обычным решительным тоном продолжала Гликерья Степановна. -- Знаю, что молодежь нынче очень хорошая. И правда, что они горят!.. И мне их жалко, а иной раз и завидно... Почему, -- неожиданно обратилась она к мужу, -- скажи, почему это мы с тобой почти целую жизнь прожили, а никогда не горели на каком-нибудь общем деле? А?
-- Гликерья Степановна, матушка... -- забормотал Андрей Федорыч. -- Да ведь так обстоятельства складывались... Жизнь...
-- Ах! -- безнадежно махнула рукой Гликерья Степановна. -- Оставь! Обстоятельства! Жизнь! Пустые отговорки! Ерунда!..
Андрей Федорыч сжался и сидел как пришибленный. Бронислав Семенович растерянно крутил на блюдце недопитый стакан чаю.
-- Давайте! -- протянула руку к нему Гликерья Степановна. -- Ну, давайте налью горячего!.. Вы не обращайте на меня внимания...
-- Я ничего... -- вспыхнул Бронислав Семенович, подавая ей свой стакан. -- Я, видите ли, Гликерья Степановна, тоже... Вообще это недопустимо, что я в стороне, когда все кругом в движении... Я очень хорошо вас понимаю...
-- Ага! -- мотнула головой Гликерья Степановна. -- Пейте с вареньем!.. -- И после короткого молчания прибавила: -- Все это можно исправить!..
58

Елена гладила белье. От белья, согретого утюгом, пахло свежестью и как-то уютно. Этот запах унес Елену в прошлое и она вспомнила далекий дом, суетливую мать, молчаливого отца. Она вспомнила тысячу милых и волнующих мелочей, таких невозвратных и далеких. Детство было тяжелое, в доме бывало мало радости, а вот теперь все скрашено временем и всего немного жаль! Вот так же пахло от белья, от груды чужого, разного белья, над которым целыми днями возилась мать. И руки у матери всегда были красные от воды и мыла, а в квартире, на плохо беленых стенах, ползли и ширились безобразные пятна сырости. Но все-таки запах свежевымытого, белоснежного белья, только что проглаженного тяжелым горячим утюгом, был приятен, он вызывал еще и тогда представление о чистой, хорошей жизни, о чем-то красивом и желанном. Вместе с этим запахом, словно оживленные им, выступали из недалекого прошлого родные лица, родные голоса. Вот брат Павел, всего три года как он умер, жестоко простудившись осенью в своем куцем и негреющем пальтишке. Павел, баловень семьи, такой ласковый и веселый. Это он, будучи всего на два года старше ее, любил разыгрывать из себя очень взрослого и умудренного жизненным опытом человека. Это от него она переняла любовь к борьбе, от него научилась быть смелой и решительной. Он первый дал ей книги, из которых она почерпнула знание жизни и которые повели ее на ее теперешний путь... Павел... Рука с утюгом дрогнула. Елена отставила разогретый кусок чугуна на самоварную канфорку и, опершись руками о стол, глубоко вздохнула. Какой хороший, умный и решительный революционер погиб ненужно и нелепо!.. Она еще раз вздохнула. Ах, какой милый, глубоко-родной Павел, Паша, брат умер!..
Павел... Утюг остыл. Его надо было отнести на раскаленную железную печку. Елена взглянула на белье: гладить оставалось совсем немного. Не стою сейчас снова разогревать утюг... Кажется, того молодого товарища, которого она встретила у Варвары Прокопьевны, тоже зовут Павлом. И он, кажется, совсем не похож на брата. Но глаза у него, как ей показалось, замечательные и хорошая улыбка. Но почему он смотрел на нее так смущенно? Потом нахмурился. Что ему не понравилось?
Ровная стопка белья выростала пред Еленой на столе. В окна сквозь узорчатый иней подслеповато гляделся зимний день. В соседний комнате Матвей сидел притихший и спокойный за книгой. Изредка Матвей осторожно покашливал. Елена встревоженно подумала: "Простудился. Не бережет себя. Глупенький!" И пытаясь сдержать нежность и теплоту, громко сказала:
-- Вы опять не выпили горячее молоко, Матвей?
За стеной отодвинули стул. Быстрые шаги. Матвей появился в дверях.
-- Молоко? Собственно говоря, я не люблю молока...
-- А кашлять вы любите, Матвей?
-- И кашлять тоже не люблю, -- засмеялся Матвей.
-- Ну, тогда пейте молоко. Я снова вскипячу для вас.
Матвей вошел на кухню. Увидев выглаженное белье, среди которого он различил свои рубашки, он укоризненно покачал головой. Он все еще никак не мог свыкнуться с тем, что Елена возится с его бельем и заботится о всех мелочах его повседневного обихода.
-- Опять вы, Елена!.. -- огорченно заметил он. -- Ведь я бы отдал куда-нибудь выстирать...
-- Зачем? Мне не трудно... И напрасно вы, Матвей, каждый раз подымаете об этом разговор!
-- Напрасно, напрасно... -- заворчал Матвей. -- Не для этого вы здесь, чтобы в прачку превратиться. Честное слово, не надо!..
-- Ладно! -- остановила его девушка. -- Ведь это пустяки. К чему же сердиться?!
Матвей не сердился. Елена это знала. Матвей был смущен. Конечно, говорить об этом больше не следует. Надо только подальше прибирать свое белье и сплавлять его куда-нибудь в стирку.
Елена тем временем убрала на место белье, привела в порядок стол, посмотрела на топящуюся печку, на чайник, стоявший на полке, улыбнулась и лукаво предложила:
-- Согреть разве чай? А?
Она знала, что Матвей любит попить чаек, отдыхая и делаясь мягким и приветливым за столом. И сама она любила, когда Матвей так отдыхал.
Чайник согрелся очень скоро, стол был накрыт мгновенно. Душистый пар повалил из налитых чашек. Матвей взял из рук Елены свою чашку и зажмурился.
-- Ух, чорт возьми! -- засмеялся он. -- В каких буржуев мы, Елена, превращаемся.
-- А как же, Афанасий Гаврилович, иначе! Мы люди богобоязненные, тихие! -- подхватила шутку Елена.
-- Да, да, Феклуша! -- закивал головой Матвей и в его глазах заискрилась глубокая нежность. -- Феклуша... -- протянул он и прислушался. -- Нет, Елена лучше.
-- Матвей тоже лучше, чем Афанасий! -- заметила Елена, но покраснела и умолкла.
Смех сразу застыл на их лицах. Они опустили глаза. Они посидели некоторое время молча.
Молча выпил Матвей одну чашку и молча стал допивать вторую. Потом нахмурился, отогнал какие-то мысли, кашлянул и поглядел вокруг.
-- Пожалуй, скоро придется нам покидать это убежище... -- неожиданно сообщил он.
-- Почему? -- вздрогнула Елена.
-- Будут большие события. Читали вчерашнюю листовку, ту, которую мы отпечатали в большом количестве? Дальше ждать нельзя. Организация выйдет на улицу. Восстание, Елена, вооруженное восстание!.. Мне разрешают участвовать в нем...
-- А я? А мне? -- вскочила Елена.
-- Вы пока останетесь на этой работе. В резерве...
-- О, Матвей! Я не могу!..
-- Можете, Елена. Обязаны.
Елена подняла руки к голове и сжала пальцами виски.
-- Не могу... -- тихо повторила она.
Матвей поднялся с места и вышел из-за стола. Стоя посреди кухни, он взволнованно сказал:
-- Мы все должны мочь... Все. Это революция, Елена. Дело большое. И зы здесь, на этом деле, необходимее, чем где-нибудь в другом месте. Вы теперь опытный "техник"... А потом, ведь мы идем к победе и нам, может быть, не понадобится больше несовершенные подпольные типографии... И еще... Я ведь тоже, Елена, очень привык к... нашей совместной... работе... Очень привык...
Матвей отвернулся и закашлялся. Покашливая он пошел в соседнюю комнату. Елена осталась стоять возле стола. Руки ее медленно упали вниз.
59

Пристава Мишина Павел видел несколько раз и навсегда запомнил его лицо, его фигуру, его походку. Поэтому он сразу узнал в шедшем по другой стороне человеке в штатском, пристава третьей части. Узнав, Павел приостановился и внимательно оглядел его. Мишин заметил, что какой-то молодой человек пристально изучает его, оглянулся несколько раз и ускорил шаги.
"Трусишь?!" -- злобно подумал Павел и его охватило желание догнать пристава, ударить его, сшибить с ног. -- "У, гадина!"
В кармане у Павла был браунинг с полной обоймой патронов. Браунинг слегка оттягивал карман и напоминал о себе. На мгновенье рука Павла потянулась в карман. Но он превозмог свое желание и только сцепил до боли пальцы.
Пристав еще раз оглянулся и завернул за угол.
У Павла снова сжались и разжались пальцы и он глубоко вздохнул в себя морозный воздух. Конечно, он понимает, что на такие штуки итти нельзя. Чорт знает, какой шум подымут Старик и другие комитетчики, если узнают о его намерении. Они ведь против этого самого индивидуального террора. А по его вот взять бы да перещелкать одного за другим Мишина этого самого, полицеймейстера, генерала Синицына, жандармского ротмистра. Убрать их к чортовой матери, чтоб не болтались на пути революции. Борьба -- так борьба! Нечего миндальничать да подсмеиваться над эсерами. Все-таки, хоть они и путанники в теории и чистейшие идеалисты, а поступают порою умно. Честное слово!.. Павел взглянул туда, где за углом скрылся пристав, и что-то замышляет. Неужели нельзя предотвратить его замыслы? Неужели дожидаться пока он чего-нибудь натворит, и уж тогда, когда будет поздно, заняться им?! Ерунда!..
Расстроенный и недовольный ни собой, ни товарищами, никем на свете, Павел весь остаток дня брюзжал и нервничал. Галя озабоченно спросила его:
-- Ты нездоров?
-- Здоров, успокойся, -- неласково ответил он. -- Больше, чем следует даже здоров...
-- Не понимаю, Павел.
-- И не нужно понимать. Одним словом, здоров я, но устал и хочу отдохнуть.
Они больше ни о чем уже в этот вечер не говорили. А утром, когда Галя проснулась, брата уже не было в комнате.
Павел же отправился по неотложным делам и в хлопотах, в возбужденной сутолоке забыл о вчерашнем. Хлопот и сутолоки было много. Слухи о возможном прибытии в город какой-то особой воинской части, которая призвана навести порядок, подтверждались. Боевые дружины упражнялись в стрельбе, рабочие железнодорожники, электрической станции, ряда заводиков получили оружие и учились обращаться с ним. Были намечены сборные пункты, все вооруженные товарищи были по-новому разбиты на отряды и каждый отряд знал заранее свое место и свои обязанности.
Сначала все шло хорошо. Павла захватила эта боевая атмосфера, эти возбуждающие хлопоты, но он потускнел и нахмурился, когда выяснилось, что во главе отрядов были поставлены другие, а он, Павел, попал под начальство рябого печатника Трофимова. Обида захлестнула Павла, но он постарался не подать и виду, что недоволен. Это стоило ему многих усилий, потому что не умел он скрывать своих чувств и привык всегда действовать сгоряча, по первому побуждению. Но как ни скрывал он свое недовольство, товарищи все-таки подглядели, что он обижен. И Потапов, прямой и грубоватый, поймал его в углу и, рокоча своим густым басом, без всяких подходов спросил:
-- Обижаешься? Брось, не дело, брат, обижаться!.. Трофимов парень с головой и его любят рабочие. За ним ребята пойдут куда угодно. Да еще как пойдут! играючи!.. Ты это возьми в толк!
-- Откуда ты взял, товарищ Потапов, что я обижен? -- попробовал возражать Павел. -- Ничего подобного!
-- По глазам вижу, -- усмехнулся Потапов. -- Глаза у тебя злые и в сторону глядят. Ну и говорю: брось!.. Ты как думаешь: революция для тебя, или ты для революции? А?
Павел промолчал и поджал губы.
-- Вот ты молчишь и сердишься, а стоит ли? Ты посмотри, дни-то какие, дела-то какие! Чорт ее дери, какие дела шикарные!.. На самом кончике стоим: бабахнем и закачается!.. Не кисни, Павел, ей богу, не кисни!..
Потапов рокотал с суровым добродушием. В его голосе, в его словах, в его светлом взгляде звучала и светилась убежденная радость. Действительно, этому дни и дела были по душе, возбуждали его, давали ему настоящую жизнь.
-- Бабахнем! -- повторил он и потряс крепким кулаком.
На мгновенье Павлу стало завидно: вот человек, который не мудрствует, не копается в своих переживаниях, а, главное, идет прямой дорогой. У него, наверное, никогда не бывает никаких сомнений и он без всяких колебаний впитывает в себя все, что исходит от комитета и от комитетчиков.
"Да, но, -- внутренне возражал Павы, -- он все берет без всякой критики. Критически-мыслящей личностью его никак не назовешь!"
И, побуждаемый каким-то не совсем осознанным чувством, он с вызовом и глумливо неожиданно спросил:
-- А что бы ты, товарищ Потапов, сказал, если б организовать парочку террористических актов или эксов?
Потапов наклонил голову, как бы внимательнее воспринимая вопрос Павла, и медленно ответил:
-- Сказал бы: глупо и ерундистика! Вот и все!..
-- Мало же! -- пробормотал Павел.
-- Больше и не надо!..
60

Успокоенный бесславной кончиной недолго прожившей газетки "За родину и царя", Пал Палыч однажды утром был до крайности поражен, когда ему на стол вместе с разными бумагами положили не большой лист, на котором был непривычный заголовок -- "Знамя" -- рабочая газета  1.
-- Да-а... -- процедил сквозь зубы Пал Палыч и схватил вновь родившуюся газету жадно и нетерпеливо. Он ждал чего-нибудь в этом роде, но тем не менее был неприятно удивлен. -- Да-а... -- повторил он. -- Посмотрим.
-- Не плохо сделан номер! -- заметил лохматый секретарь редакции. -- Люди там не без головы.
Газета была боевая, задорная. В ней был даже острый и злой маленький фельетон. Как раз этот фельетон и задел особенно Пал Палыча.
-- Плоско и неостроумно! -- проворчал он, читая, как фельетонист насмехался над обывателями, над трусами и теми, кто считал себя осмотрительными и осторожными. -- Я думал, что они остроумнее и находчивей.
Секретарь редакции неопределенно фыркнул. Нельзя было понять, смеется ли он, или соглашается с редактором. Пал Палыч отбросил от себя газету и с деланной бодростью предсказал:
-- Продержатся недолго. Сядут!
Газета для многих появилась неожиданно. Потому что только немногие знали, что мысль о ней обсуждалась и разрабатывалась в комитете уже давно. Уже давно листовки и прокламации, выпускаемые подпольной типографией, не удовлетворяли организацию: надо было говорить больше, надо было выбрасывать в массы побольше литературы, надо было, наконец, быстро и полно отказываться на всякие явления, на всякие события. Это можно было сделать только через собственную газету. И Сергей Иванович присматривался к товарищам и выискивал таких, кто мог бы заняться газетной работой. И когда оказалось, что газета без своих собственных сотрудников не останется, со всем другим справились легко. Справились безболезненно и скоро и с типографией. По-просту пришли в губернскую типографию и заняли ее под работу над газетой. Этому никто не препятствовал, а рабочие губернской типографии весело обещались выпускать свою газету в срок и хорошо:
-- Свою ведь будем набирать и печатать! Не подкачаем!
Самсонов, узнав о готовящемся выпуске рабочей газеты, такой, где можно будет помещать самый настоящий материал, возликовал:
-- Вот здорово! Теперь пусть "Вести" утрутся! Мы им покажем! -- И сразу почувствовал себя выросшим на целую голову: как же, ведь он приходит в свою газету уж с некоторым опытом!
Когда мальчишки-газетчики, привыкшие за время войны оглашать улицы города хлесткими и зазывными названиями последних известий, рассыпались со свежеотпечатанным номером "Знамени", газету у них стали рвать на-расхват. Уже к полудню весь тираж газеты разошелся. И на следующий день газету пришлось выпустить в большем количестве экземпляров.
-- Идет дело! -- весело смеялись в комитете. -- Этак можно даже капиталы нажить!..
Конечно, комитетчики шутили о капиталах. Но успех газеты радовал. Хотя очень скоро в комитете решили, что надо распространять "Знамя" преимущественно среди рабочих, и тогда в общую розницу газету стали выпускать в ограниченном количестве.
Первый об этом разузнал Пал Палыч и, разузнав, не стал даже скрывать своего удовлетворения.
-- Так, так, -- глубокомысленно заключил он, -- "товарищи" не надеются завоевать широкого, опытного читателя. И хорошо делают. Никогда бы им не удалось выбить "Восточные Вести" из завоеванных нами позиций. Никогда!
А "Восточные Вести" продолжали призывать к осторожности, деликатно осуждая крайние монархические элементы и изредка выступая против "чрезмерных домогательств" социалистических партий. "Восточные Вести" не скрывали своего страха пред событиями, которые подкатывались все ближе и ближе.
Вячеслав Францевич отнесся к новой газете с большим интересом. Первые номера ему даже понравились.
-- Свежо, хотя и задиристо! -- определил он. -- Если бы поменьше задору и самоуверенности, так совсем бы газетка интересная и грамотная была бы.
В общественном собрании появление рабочей газеты было воспринято с горечью.
-- Толкуют о свободе, о равенстве, а сами прямое насилие совершают! -- жаловался Суконников-младший. -- Патриотическую газету задавили, а вот эта живет!.. Ну, да ничего, не долго она проживет!
Чепурной молчал. С некоторого времени он стал осторожничать и не высказывать своих мнений открыто. У него было дела по горло: он совещался с купцами и домовладельцами, которые числились либералами, он несколько раз заезжал к Вайнбергу, после чего старик ходил надутый от гордости и важничал. Он сколачивал новую политическую партию и готовился к выборам в государственную думу.
-- Вся эта шумиха, -- утверждал он в тесном кругу, -- пройдет, а выборы -- это реальное! И тут надо быть во всеоружии.
Внимательно ознакомившись с рабочей газетой, Чепурной посетил Пал Палыча и долго с ним о чем-то совещался. После этого совещания Пал Палыч день ходил встревоженный и чем-то озабоченный. Потом в свою очередь имел продолжительный разговор с издателем, а затем в "Восточных Вестях" стали появляться статьи, в которых все чаще и чаще попадались слова "народная свобода", "конституционная демократия", "представительный образ правления" и т. п. А еще немного погодя газета открыто начала расхваливать кадетскую партию, ее программу, ее вождей и среди местных деятелей выделяла уважаемого, талантливого присяжного поверенного Чепурного...
-- Наконец-то самоопределились! -- посмеялся Сергей Иванович, поняв в чем дело. -- Поздравляю, товарищи, с новым курсом "Восточных Вестей"... Чтож, так-то оно лучше! Меньше туману будет...
В "Знамени" после этого появился едкий фельетон, высмеивавший и Пал Палыча, и его газету.

Tags: Сибирь
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments