odynokiy (odynokiy) wrote,
odynokiy
odynokiy

Category:

Ис. Гольдберг. День разгорается. (17)

17.
Суконников-старпшй, Петр Никифорович, кичился тем, что его отец и дед осваивали этот холодный и далекий край, и считался вроде столбовым дворянином Сибири.
-- Наши, суконниковские обозы, -- хвастался он, -- до самой Москвы доходили, когда чугунки-то еще не было. Сколько чаев да пушнины мы в Ирбит и к Макарию перевозили! А сколь товаров оттуда доставили, так и не счесть!.. Наш род полезный, а не то, что какая-нибудь шантрапа нонешняя!..
Еще гордился Суконников щедростью своих отцов. В одной из городских церквей Суконниковыми был богато отделан иконостас, а женскому монастырю они подарили когда-то целую усадьбу за городом, где монахини устроили себе летнюю дачу.
-- Мы -- люди богомольные и вере привержены! -- твердил Петр Никифорович. -- И как отцы наши за веру и престол стояли, так и мы не сдадим!..
Манифест поразил старика и привел в растерянность. В первое мгновенье, когда сын рассказал ему о царской милости народу, он разбушевался, грохнул кулаком о стол и, действительно, разбил любимую китайскую чашку. Потом помрачнел и стал грозить домашним, что куда-то уедет. Но дни шли, он никуда не уезжал, а только ходил пасмурный и ко всем в доме, на складах и в лавке придирался. А в ближайшее воскресенье явился он из церкви от обедни успокоенный и даже повеселевший и кротко предупредил жену, что вечерком зайдут к ним кой-кто из знакомых.
Вечером пришли Созонтов и Васильев.

Было это через несколько дней после похорон жертв погрома и убийства в ресторане. О похоронах еще свежа была память и все говорили о них, как о большом событии даже в эти дни, полные всяких других больших событий и происшествий.
Созонтов, высокий, с бравой военной выправкой мужчина, закручивая седеющий ус, откашлялся и, усевшись поудобней в мягкое кресло, сказал, как бы продолжая где-то начатый разговор:
-- Они, конечно, еще пошумят и подебоширят. Без этого не обойтись! Но верьте моему слову, просчитаются! Жестоко просчитаются!..
-- Разумеется! -- тоненько пропищал Васильев. Суконников невольно обернулся в его сторону. Он не любил этого толстенького белобрысого учителя гимназии, который везде умел пролезть и всюду был принят как равный.
-- Разумеется! -- повторил Васильев, не смущаясь. -- Благоразумная и просвещенная часть общества...
-- Пожалуйте к столу, -- попросила гостей хозяйка.
-- Пожалуйте! -- поддержал ее Суконников, оживившись. -- Чего на сухую глотку-то слова перекатывать. Еще застрянут! Ха!..
За столом сразу стало оживленней и веселее. Васильев заблестевшими глазами оглядел ряд разноцветных бутылок, крякнул и потянулся к коньяку. Созонтов деловито объяснил хозяину:
-- Мне, Петр Никифорович, очищенной! Нашей народной!
-- А я, -- немного смутился Васильев, -- с коньячку начинаю. Для желудка он полезен!
-- Для желудка, -- посоветовал Суконников, -- перцовки откушайте. Всякую желудочную боль перцовка облегчает...
Пили и закусывали жадно и торопливо. Хозяйка молча подставляла тарелки. Суконников передвигал бутылки. Разговор не прекращался.
Пережевывая сочный осетровый балык, Созонтов говорил:
-- Они союзы, и мы союзы должны! Они -- против закону и отечества, а мы за церковь, за царя, за Россию!.. Вот как теперь действовать надо!
-- Вполне согласен! Вполне согласен! -- угодливо подхватывал учитель. -- У них жиды, а у нас настоящие православные люди! И притом -- купечество, соль, как говорится, земли!..
-- А со стороны начальства как? -- осторожно допытывался Суконников. -- Со стороны начальства насчет этого какие взгляды будут? И помощь?
-- Да полное одобрение! -- торопился успокоить Васильев. -- Сами знаете, совершеннейшее одобрение и всемерная помощь!
Созонтов наложил себе на тарелку омулевой икры, попробовал ее и живо спросил:
-- Где, Петр Никифорыч, икру брал? Замечательный засол!
-- По собственному заказу, еще с осени. Кушайте на здоровье!
-- Кушайте, пожалуйста!.. Получайте, чего душа желает! -- как заученное повторила жена Суконникова.
-- Икорка замечательная! -- повторил Созонтов. -- А на счет поддержки, Петр Никифорович, не беспокойтесь. Со всех сторон нам подмогу дадут. И светские власти и духовенство! Преосвященный уже высказывался. У полицеймейстера совещание было. Мишин-то, пристав, благодарность получил за усердие...
-- Полезный человек! -- кивнул головой Суконников.
-- Замечательно полезный и энергичный! -- подхватил Васильев.
-- В думу в государственную выборы готовить надо, -- многозначительно заметил Созонтов. -- Надо так поставить дело, чтоб туда всяким жидкам, адвокатишкам и другой шантрапе никакого ходу не было...
Васильев вспыхнул, весь зажегся.
-- В государственную думу надо таких депутатов послать, чтобы и верные были, и просвещенные...
Суконников покосился в его сторону:
-- Просвещенные... -- проворчал он. -- А ежели православный, вернейший патриот и, скажем, приобретатель и знающий свое дело, это не выйдет, что ли?
-- Да нет! -- поперхнулся Васильев и отставил недопитую рюмку на скатерть. -- Я ведь, Петр Никифорович, не против... А так, говорю, и просвещенная часть тоже полезна. Которая верит в бога и стоит за основы...
-- Это, -- пришел на помощь Васильеву Созонтов, -- это Петр Никифорыч, даже в видах правительства -- монархическую интеллигенцию привлечь в думу. Конечно, в справедливом количестве...
-- Так-то разве... -- успокоился Суконников. -- А вы что же окорочка медвежьяго не попробуете? Окорок не плохой!
-- Получайте, пожалуйста! -- потянулась с блюдом медвежьего окорока Суконникова.
-- Замечательная вещь! -- одобрил Васильев окорок.
-- А я сам не ем... -- признался Суконников. -- Отцы церкви не вкушали. Мне и сумнительно...
-- У отца Евфимия потчивали меня таким же, -- возразил Созонтов. -- Так многие духовные там ничего, кушали...
-- Прямого запрету нет! -- вставил учитель. -- А раз не воспрещено, следовательно, разрешено! Хе, хе, хе!..
В столовую вошел Суконников-мдадший.
Его встретили шумно. Созонтов подкрутил ус и закричал:
-- А, господин либерал! Садитесь ко мне поближе!
У Васильева слегка забегали глаза, но он тоже приветствовал пришедшего:
-- Ах кстати вы, Сергей Петрович, очень, кстати! Интересный разговор у нас.
Суконников-старший покосился на сына и с плохо скрытой насмешкой заметил:
-- Ты, поди, Сергей, с митингу с какого? К обедне не тебя, ни Аграфены не было. Это вас манифест что ли на такое наставляет?
-- Здравствуйте, папаша! здравствуйте, господа! У Аграфены голова разболелась, а я, папаша не мог... Так сложилось...
-- Эх, вы!.. Ну, садись, раздели компанию!
Когда Сергей Петрович уселся, прежний разговор возобновился. Созонтов, чокнувшись с Суконниковым-младшим, спросил:
-- А что приятели-то ваши, Сергей Петрович, уж наверно, чемоданы укладывают?
-- Кто такие? Куда?
-- Ну, скажем, доктор красный, потом господин адвокат, Чепурной. В Петербург, в государственную думу?
-- Ах, вы о том!.. -- рассмеялся Сергей Петрович. -- Нет еще. Видать покуда не собираются.
Петр Никифорович потянулся к сыну и строго на него поглядел.
-- Ты, Сергей, рассказывай, как они там да что?
Суконников-младший подобрался, отодвинул от себя тарелку и виновато ответил:
-- Я, папаша, что знаю, то и скажу...
-- Ну, ну!
18

Пал Палыч был встревожен. В городе поговаривали об издании еще одной новой газеты. Поговаривали упорно и даже называли кой кого из коммерсантов, дающих на эту газету средства.
Издатель тоже проведал об этих слухах и поставил вопрос прямо и без обиняков:
-- Это же нам, Пал Палыч, прямая конкурренция!
-- Ну, какая конкурренция! -- возразил Пал Палыч, сам не веря в свое возражение. -- У нас уже давно сложившаяся репутация. Мы имеем широкий круг читателей и подписчиков, а новая газета на кого будет опираться? на кучку купцов и черносотенцев...
-- А объявленьица-то к ним и уйдут! Жир-то самый, Пал Палыч!
Пал Палыч понимал, что раз в новой газете будет заинтересовано местное купечество, то коммерческие объявления, дающие газете большой доход, действительно отойдут к конкуренту и "Восточные Вести" лишатся самого лакомого куска. А кроме коммерческих объявлений есть еще и казенные, которые до этого всегда попадали "Восточным Вестям" и составляли изрядную сумму прибылей.
Пал Палыч задумался. Надо было что-то делать. Черносотенцы непременно откроют собственную газету, ведь они постараются же добиваться мест в государственной думе, а без газеты проводить предвыборную кампанию невозможно. Нужно бороться с ними. Хорошо бы расширить "Восточные Вести" заблаговременно, пригласить в Петербурге хороших собственных корреспондентов, улучшить внешний ее вид, может быть, даже немного понизить подписную плату. Но все это потребует денег, а Сергей Григорьевич денег не даст...
Сергей Григорьевич тоже задумался. И задумчивость его больше всего тревожила редактора. Тогда Пал Палыч, не доводя об этом до сведения издателя, собрал у себя на квартире нужных людей. Пришли все очень хорошо знакомые, те, с кем Пал Палыч встречался и в собрании, и в разных обществах, те, с которыми он был связан общими интересами. Пал Палыч сразу же приступил к делу.
-- Вы слышали, господа, что в городе черносотенцы собираются издавать свою газету?
Многие подтвердили этот слух. Инженер Голембиовский, хорошо заработавший на железнодорожной постройке и вращавшийся в губернских кругах, даже знал подробности:
-- Газета получает субсидию от правительства. Уже имеется и редактор...
-- Кто такой? -- взволновался Пал Палыч.
-- Отставной штабс-капитан какой-то. Деньги дают Суконниковы, Созонтов, Отрыганьевы.
-- Вот видите, господа! -- широко развел руками Пал Палыч. -- Реакция готовится по всем правилам искусства. Нам надо что-то предпринимать...
-- Вы что предлагаете? -- спросил Чепурной.
-- Я затем и пригласил вас, чтобы посоветываться, поговорить...
Разговаривали и совещались долго и шумно. Как будто все были согласны в одном, что нужно противопоставить затее Суконниковых, Созонтовых и Отрыганьевых укрепление своей газеты, но когда Пал Палыч тонко намекнул на необходимость денежных жертв, кой-кто запротестовал. Откровеннее других проявил свое нежелание давать деньги на газету Пал Палыча Чепурной.
-- Уважаемый, Пал Палыч, -- с плохо-скрываемым раздражением говорил он. -- От нас вы в первую очередь можете ждать, ну скажем, морального содействия, так сказать, идейного пафоса и подкрепления. Но деньги! Об этом я предлагаю поставить вопрос пред нашими единомышленниками, обладающими свободными средствами. Ведь имеются же Вайнберги, Монаховы, Рябовы... Вот куда я вам советую обратиться за материальным подкреплением нашего общего дела. Затем, и это я тоже посоветывал бы вам, Пал Палыч... надо бы так вести "Восточные Вести", чтобы газета заинтересовала капиталовлагателей...
-- Газета идет у нас без убытков! -- возмущенно возражал Пал Палыч. -- Но теперь ее надо значительно расширять, нужны новые затраты, они не предусмотрены сметой. Со стороны денег нам не дадут. Напротив, с нами станут бороться. Теперь вопрос стоит так: выборы в государственную думу заставят раскошеливаться многих и кто побоится затрат и некоторых жертв, тому совсем и не следует соваться в думу!..
Чепурной понял намек, хотел обидеться, но спохватился.
-- Надо что-нибудь предпринимать, -- примирительно высказал он. -- Например, установить небольшие паевые взносы, или учредить нечто вроде акционерного товарищества...
Чепурного поддержал Вячеслав Францевич:
-- Это идея! Это, знаете ли, даже имеет еще и другую положительную сторону! Можно таким образом хорошо сколотить прочное ядро радикальной части интеллигенции. Нет, в самом деле, это идея! Вот займитесь вы, Никита Александрович, -- обратился он к Чепурному, -- разработайте проект, вам и книги в руки!
Пал Палыч отнесся к идее Чепурного довольно прохладно. Он предпочитал бы, чтоб газету финансировали несколько человек с хорошим капиталом, а эти акции и паи большого доверия ему не внушали.
Когда гости разошлись, он взглянул на часы и сообразил, что ему пора в типографию, к верстке газеты.
В типографии его ждала неприятность. Метранпаж горестно разводя руками, сообщил:
-- Такая оказия, Пал Палыч! Почти на полномера материалу не набрано!
-- Почему? -- вскипел Пал Палыч. -- Что случилось?
-- Наборщики ерундят. Передовую вашу вроде как забраковали...
-- Что такое?! -- У Пал Палыча даже голос перехватило от неожиданности и негодования. -- То есть, как это забраковали?
-- А так. Говорят, что не желают набирать такие статьи... Там вроде против рабочего классу...
-- Да как они смеют!.. -- вспылил Пал Палыч. -- Это чорт знает, что такое!.. Дежурные наборщики есть?
-- Есть.
Дежурные наборщики подошли на зов. Они выслушали гневного редактора, переглянулись и на требование набрать статью дружно ответили:
-- Набирать не будем. Такое постановление... Выправлять что, другие какие заметки и статьи наберем, а эту нет...
После долгих споров и пререкании Пал Палыч достал другую статью и наборщики стали ее дружно набирать.
Номер выходом запоздал.
Пал Палыч затаил в себе негодование против наборщиков и решил бороться.
19

Ноябрь обрушился на землю суровыми морозами. С утра улицы окутывались в густую пелену изморози и солнце только в полдень еле-еле пробивало белую вязкую толщу этой изморози и слегка обрызгивало своим блеском крыши домов и укатанные дороги улиц.
В ноябре митинги и собрания проходили в городе вяло и неоживленно. Плохо отапливаемые помещения были неуютны, люди зябли в них, тянуло домой, к обжитому уюту и теплу домашних печек.
В ноябре вспыхнула почтово-телеграфная забастовка. Она разразилась для многих внезапно. Многие ощутили ее только в тот день, когда почтальон не принес обычной почты и когда двери телеграфа оказались закрытыми и охраняемыми солдатами.
Эта забастовка всколыхнула рабочих. Почтовики забастовали, предъявив ряд требований и главным из них -- право организоваться в профессиональный союз. Почтовики боролись за рабочее дело. И вокруг их забастовки поднялась волна самого широкого и горячего сочувствия.
У почтово-телеграфных служащих была собственная столовая и там-то организован был главный штаб забастовки. Сюда стекались служащие и рабочие, здесь шли, не смотря на большие морозы, беспрерывные многолюдные собрания и совещания.
Здесь в первый же день забастовки встретились Павел и Емельянов.
Они не виделись давно и встреча их была теплая и веселая.
-- Здорово, рука действует?
-- Здравствуй, здравствуй! Действует... Тут как дела?
-- Тут дела ладные. У меня группа хорошая. Вот я познакомлю вас с пареньком из Сосновки... Осьмушин! знакомься: товарищ Павел!
Осьмушин протянул руку. Павел оглядел его мимоходом и хотел пройти дальше, но Емельянов задержал:
-- Он, товарищ Павел, на Сосновке своей первый про манифест узнал и уж от него тогда ребята, все разузнав, нарочного сюда сгоняли...
-- А-а! -- уже более внимательно и радушнее протянул Павел. -- Вот как!
Осьмушин, застенчиво улыбаясь, объяснил:
-- Я тогда с Белореченской связался... А теперь вот вырвался сюда за инструкциями... Ах, хорошо здесь!
Возглас Осьмушина прозвучал восторженно. Павел еще более внимательно вгляделся в телеграфиста.
-- Замечательно здесь! -- повторил Осьмушин. -- Жизнь-то какая!.. А у нас там в Сосновке мертвечина... Только в железнодорожных мастерских кой-кто шевелится.
В соседней комнате зашумели. Разговаривающие прислушались. Телеграфист сорвался с места.
-- Побегу туда! Кажется, совещание началось!.. Здорово закручивается!
-- Горит парень! -- весело сказал Емельянов, глядя вслед скрывшемуся телеграфисту.
-- Обожгло его по-настоящему!
Павел промолчал. Он о чем-то задумался и мысли его были сейчас где-то далеко отсюда.
Разговор с Варварой Прокопьевной томил его. Он метался от одной крайности к другой: порою ему казалось, что Варвара Прокопьевна и все, кто думает о нем, Павле, и о его поступках так же, как она, неправы, порою же его охватывало сомнение -- прав ли он сам?
Его не удовлетворяла работа. Вот направили его теперь сюда, к почтовикам и телеграфистам, а у него нет настроения возиться с ними. Нет настроения, но делать нечего, приходится путаться в эти дела, подбирать людей, передавать им инструкции, снабжать их литературой, учить. Нужно вести себя с ними как малолетними, потому что они совсем не революционеры! Куда им!.. Их трудно раскачать, или, наоборот, среди них много таких типов, как этот, появившийся из глухой станции, восторженных и нелепых...
Емельянов увидел кого-то, кто ему нужен был, и скрылся. Павел наморщил лоб и вздохнул. Ничего не поделаешь, надо выполнять поручения. А то опять начнутся разговоры, опять кто-нибудь из "стариков" прочтет целую нотацию...
Из комнат выходили возбужденные, взволнованные люди, они громко разговаривали, они о чем-то крепко и горячо спорили. До Павла смутно доносились их голоса. На мгновенье он забыл, где находится и что окружает его. Но он стряхнул с себя томительную задумчивость, оглянулся и присоединился к группе громко разговаривающих телеграфистов, которые окружили его и закидали вопросами...
Из комнаты, где помещался стачечный комитет, выглянул кто-то, поискал глазами в толпе, увидел Павла и поманил его.
Стачечный комитет вырабатывал обращение к населению города. За столом, заваленным бумагами, со стаканами остывшего чая и объедками зачерствелых будок, сидело несколько человек и горячо спорили. Они потеснились и дали место Павлу.
-- Бьемся вот над текстом... Надо покрепче и понятней.
Павел потянул к себе исписанные листки и стал читать:
"... Причина нашей забастовки заключается в том, что одно из существенных прав, признанных манифестом 17 октября, за всеми гражданами, а именно -- право союзов, -- у нас отнято..."
Павел нацелился карандашом:
-- Надо вставить: "одно из существенных прав, добытых народом в кровавой борьбе с самодержавием..."
Члены стачечного комитета заспорили:
-- Нет, это лишнее!.. К чему так?..
-- Выйдет слишком резко!..
Некоторые стали на сторону Павла:
-- И пусть будет резко! Чего нам церемонии разводить?!
Но большинство не соглашалось и поправка Павла не прошла.
"...Этою явного несправедливостью мы и вынуждены вновь защищать свои права; иного средства борьбы, кроме забастовки, мы не имеем..."
Карандаш Павла снова устремился к написанным строчкам. И снова возник горячий спор.
-- Надо подчеркнуть, что забастовка это только одно из средств борьбы, а не единственное! -- настаивал Павел.
Члены стачечного комитета настояли на своем.
Только в конце обращения Павлу удалось внести несколько своих поправок. И под его диктовку была вписана фраза:
"Добиваясь своих прав, мы ни на шаг не отступаем от требований, предъявленных правительству!.."
Благодаря его настояниям обращение заканчивалось рядом политических требований, которые в те дни были понятны и общи очень многим. И лозунг "Да здравствует Учредительное собрание!", помещенный в самом конце воззвания, очень успокоил Павла и немного развеселил его.
Окончательно отредактированное обращение нужно было отпечатать и распространить.
-- Свяжемся с типографскими рабочими! -- предложил Павел. -- Они помогут.
Стачечный комитет охотно поручил Павлу связаться с печатниками.
-- Очень хорошо будет, если удастся вам это сделать!
-- Это совсем просто! -- уверил Павел. -- Ребята свои, сознательные...
20

Трофимов, рябой печатник из типографии "Восточных Вестей" пользовался, несмотря на свой угрюмый характер, большим уважением среди товарищей. Его любили за прямоту, за то, что он никогда не подведет и никогда не оставит в беде товарища, за то, что с ним можно было всегда поговорить о деле и получить хороший и нужный совет.
Еще любили и уважали его за непримиримость к хозяйским порядкам и за его смелость в обращении со всяким начальством.
Еще задолго до событий, накануне войны, когда многие еще и не помышляли о революции и о борьбе, Трофимов заговаривал с надежными рабочими об организации, о политике, приносил откуда-то нелегальную литературу и умело распространял ее не только среди рабочих своей типографии, но и среди других печатников. И это он, Трофимов, ухитрился добыть через хороших ребят шрифт для подпольной типографии, а в нужную минуту добился того, что некоторые прокламации набирались здесь же в типографии, и потом готовый набор шел подпольщикам, которые печатали на своих несложных станках листовки, приводившие в бешенство жандармов и полицию.
У Трофимова не было никого родных, жил он бобылем, неуютно и по-холостяцки неряшливо. Время от времени он выпивал. Случалось это большей частью зимой, потому что летом Трофимов, как и многие типографщики, каждую свободную минутку проводил на реке, часами просиживая в лодке с удочкой и самозабвенно предаваясь рыбалке.
Когда Трофимов выпивал, он становился разговорчивым, он грустил и жаловался на жизнь, он любил тогда, чтобы его пожалели и сам хотел жалеть других. Но вытрезвившись, он стыдился своих пьяных порывов нежности и угрюмо отворачивался от вчерашних собутыльников, пред которыми и вместе с которыми еще вчера плакался на неустроенную жизнь, на одиночество, на неутолимую жажду счастья.
Павел познакомился с Трофимовым в прошлом году летом на загородной массовке. С тех пор Павел не выпускал печатника из виду и часто прибегал к его помощи, когда дело шло о типографских работах. Нашел он его и теперь.
-- Есть срочное дело, товарищ Трофимов, -- сказал он ему, -- хорошо бы и набрать и напечатать в вашей типографии это воззвание. Завтра бы к вечеру. Очень нужно...
Трофимов прикинул на глаз размер набора и на мгновенье задумался.
-- Набрать наберем, -- ответил он, -- а вот на счет печати...
-- Нельзя будет? -- огорченно перебил его Павел.
-- Кто тебе сказал, что нельзя? -- угрюмо вскинулся Трофимов. -- У нас, если нажать, все можно... Только сроку ты мало даешь... Сколько печатать-то?
Павел назвал цифру.
-- Оставляй оригинал! -- коротко согласился печатник. -- Оставляй. Будем нажимать!..
Воззвание было готово к сроку. Трофимов сам принес его в условленное место... Павел радостно похвалил:
-- Здорово! Молодцы вы, типографщики! Не подводите!..
Трофимов улыбнулся. Улыбка его была мимолетной и едва приметной, но лицо его от этой улыбки сразу подобрело и помолодело.
-- Сказал я тебе: нажмем! Вот и нажали!..
Они расстались довольные друг другом.
Но выйдя на улицу, Трофимов вдруг затосковал. Вот была у него важная и захватывающая работа, вот с жаром и увлечением исполнил он ее, а теперь что? Пусто и неуютно и людей близких вокруг нет... Трофимов невольно повернул на знакомую улицу и медленно, но уверенно дошел до пивной. Он вошел в заведенье хмурый, с сердитым лицом. Но за столиком, когда появилась пара пива, когда залпом выпил он первую кружку и с наслаждением обсосал с щетинистых усов жидкую пену, ему стало легче. Он размяк, лицо его стало приветливым. Он огляделся, высматривая в толпе посетителей кого-нибудь, с кем мог бы перекинуться парою слов. Допивая вторую бутылку, Трофимов уже твердо решил, что ему непременно нужно поговорить по душам. За соседним столом сидели трое. Им было, повидимому, весело, они смеялись. Один из них рассказывал что-то смешное и слушатели его заливались хохотом. Трофимову было завидно глядеть на них. Он пил и поглядывал в их сторону. А они, заметив, что он интересуется ими, примолкли, вполголоса сказали друг другу что-то и рассказчик привстал и крикнул Трофимову:
-- Приятель! присаживайся к нам! В компании веселее!
Захватив недопитое пиво и кружку, Трофимов охотно пересел к своим соседям.
Они быстро и легко познакомились. Новые знакомые Трофимова оказались рабочими шубного завода. Руки у них были в краске и пахло от них кислым запахом овчины. Самый старший из них, тот, который рассказывал смешные истории, налил из своей бутылки пива в кружку Трофимова:
-- Пей, товарищ, за первое, как говорится, знакомство!
Трофимов принял угощение и заказал еще пару.
Когда в его голове уже изрядно зашумело и на сердце у него стало тепло, когда старший шубник порассказал несколько смешных историй и все вволю насмеялись, к столу подошел высокий, с рыжей окладистой бородой человек. Развязный, с хитро бегающими глазами, с неверной улыбкой на толстых губах, он сразу не понравился Трофимову. Собутыльники Трофимова равнодушно взглянули на подошедшего.
-- Честной компании! -- громко закричал он. -- Мое почтение! Желаю с православными совместно парочку раздавить... Эй, малый, ставь пару пильзенского!..
Не дожидаясь ответа, рыжий придвинул стул и уселся за стол.
-- Душа у меня открытая! -- шумно продолжал он, захватывая с блюдечка пригоршню моченого гороха. -- Гляжу, ребята веселые! Я и пошел!.. А ну, выпьем по первой!..
Трофимов нехотя взял стакан. Его новые знакомые выпили не колеблясь.
Рыжий расположился за столом хозяйственно и уверенно. Старший из шубников, прищурившись, вгляделся в него и рассмеялся.
-- Ты чего? -- спросил его рыжий, зажав бороду в громадный волосатый кулак. -- Признаешь меня, что ли?
-- Да как будто так... -- не переставая смеяться, подтвердил шубник.
-- А я тебя что-то не помню?..
-- Где тебе всех упомнить!
Трофимов стал прислушиваться внимательнее к этому разговору. Он подметил в глазах рыжего некоторое замешательство. А шубник лукаво прищурился и продолжал:
-- Где, говорю, всех упомнить!.. Ты, может, сотни народу перещупал...
-- Не понятно мне, о чем ты...
-- Ай, и всамделе ты забыл? А помнишь, когда забастовка была, ты к нам приходил, забастовщиков бить звал?..
Трофимов резко повернулся и, расплескав пиво, в упор поглядел на рыжего... Шубник подмигнул своим товарищам и, довольный тем, что смутил рыжего, придвинул тому наполненный стакан:
-- Откушай!
Но рыжий не прикоснулся к стакану. Наклонив упрямо голову, он минуту помолчал. Потом внезапно прервал молчание нарочито веселым возгласом:
-- Вот дьявол! И верно! Только вы тогда струсили, не пошли с християнами!.. А ловко мы их в те поры поподчевали!
-- Гад ты!.. -- раздельно и громко сказал Трофимов. -- Сволочь!..
Рыжий резко повернулся к печатнику и оглядел его яростным взглядом.
-- Ты кто таков, чтоб ругаться? Кто таков?!
-- Рабочий я человек! -- поднялся Трофимов. -- А тебя не только ругать, тебе в глаза наплевать нужно!..
Шубники с лукавым любопытством следили за этой перебранкой. Рыжий поглядел на них и, не встретив сочувствия, вышел из-за стола.
-- Пошли вы к дьяволу! -- выругался он. -- Я думал, люди как люди, а тут жидовские подлизалы!
Старший шубник прыснул со смеху:
-- Бутылочку-то свою забери, приятель!..
Рыжий рванул со стола бутылку и свой стакан и ворча удалился.
-- Зачем же ты, товарищ, такого гада к столу допустил? -- негодующе обратился Трофимов к шубнику.
-- А пущай! -- незлобиво махнул рукой шубник. -- С ним, вишь как весело!
-- Весело... -- насупился Трофимов. -- Он против рабочих, он на погром, сам говоришь, подбивал, а мы с ним за одним столом!
Шубники переглянулись и взялись за стаканы. Трофимов поймал их торопливые прячущиеся взгляды. Трофимову стало тоскливо. Легкий хмель давно уже вылетел из его головы. Компания стала ему сразу чужой и неприятной. Он подозвал полового и начал расплачиваться.
-- Уходишь? -- удивились шубники.
-- Ухожу... Прощайте!..
Шагая по скованному морозом, покрытому хрустящим снегом тротуару, Трофимов огорчался и негодовал. Огорчался он оттого, что не удалось ему отдохнуть в тепле и в легком опьянении, а негодовал на себя: связался с первыми встречными и напал на погромщика!..
И, вспомнив, что еще недавно он участвовал в таком хорошем и удачном деле в типографии, Трофимов почувствовал горячий стыд, который никак не мог перекрыться оживавшей в его душе прочной гордостью...

Tags: Сибирь
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments