odynokiy (odynokiy) wrote,
odynokiy
odynokiy

Category:

Ис. Гольдберг. День разгорается. (13)

Часть вторая.
1.

Улицы наполнялись торжественным шумом. Город, только что переживший первые мгновенья ошеломляющей радости, собирался хоронить жертвы недавних событий. Кроме убитого в "Метрополе" оказался еще один погибший: рабочий-железнодорожник, умерший от тяжелых ран, полученных им возле железнодорожного собрания. Хоронить обоих решено было одновременно.
К похоронам готовились очень деятельно. Застреленный в "Метрополе", служащий местной метеорологической станции, был известен в городе как деятельный общественник, читал изредка интересные лекции, участвовал в нескольких просветительных обществах, и о его гибели сокрушались очень многие. И Пал Палыч, и Скудельский, и Чепурной и многие другие, кто в эти дни выросли в вожаков общественного мнения, решили превратить эти похороны во всенародное, как они выражались, событие.
Рабочие организации похоронами дружинника предполагали демонстрировать силу и сплоченность трудящихся.
Хоронить обоих должны были из анатомического покоя больницы. Сюда с вечера были привезены цветы, красные знамена, плакаты. Здесь были снаряжены в последний путь оба погибшие. И отсюда в полдень надо было пронести гробы через весь город, по главным улицам, под звуки похоронных маршей и боевых песен.

Пал Палыч поместил в своей газете траурное объявление о похоронах и написал соответствующую передовицу. Он негодовал в ней на гнусных убийц, вырвавших две молодые жизни, громил вдохновителей убийства, но кончал бодрыми уверениями в том, что эта кровь -- последняя, что наступает долгожданное народоправство, когда в стране воцарится спокойствие и народ расцветет в мощи и славе своей...
Номер газеты жители читали утром в день похорон. Но в это же время они читали и прокламации, заполнившие улицу, расклеенные на всех заборах и разбросанные во всех людных местах. В прокламациях ничего не говорилось о спокойствии и о том, что эта кровь последняя. Прокламации сеяли тревогу, они призывали к бдительности, они твердили о борьбе.
"Борьба продолжается!"
И в успокоенность и удовлетворенность обывателя, праздновавшего объявление свобод, эти прокламации вносили смятение и разлад.
К полудню вся улица, прилегающая к анатомическому покою, была запружена густыми толпами народа. И когда из широких ворот вынесли два гроба, укрытых красными полотнищами и зеленью, то дружинникам пришлось расчищать дорогу в густой толпе. Люди сгрудились, подались в стороны, пропустили впереди себя гробы и хлынули вслед за ними густой волнующейся, многотысячной лавой.
Похоронная процессия поплыла по улицам. Сверкающая медь духовых инструментов вспыхнула золотом на скупом октябрьском солнце. Сверкающая медь инструментов выплеснула в нестройный рокот тысяч стройную, настораживающую и зовущую к молчаливой сосредоточенности похоронную песню. Но молчаливой сосредоточенности не было и не могло быть. Подхватив песню оркестра, толпа, не готовясь и не сговариваясь, запела. И похоронный марш, в котором не было уныния и слез, похоронный марш, как клятва, как угроза и как вызов, всплыл над гробами и наполнял улицы и понесся впереди мертвых...
Люди стояли на тротуарах и провожали жадными взорами бесконечную процессию. Неуверенные зрители вдруг возбуждались, сходили с тротуара и втискивались в толпу. И так все увеличивалась и увеличивалась толпа, провожавшая погибших на кладбище.
Люди стояли на тротуарах и пропускали мимо себя бесконечную вереницу толпы. Иные прятали глаза и в глазах -- испуг и ненависть. Иные мгновенно оглядывались на соседей и пугливо сжимались. Иные вдруг уходили, не оглядываясь и сжимая плечи.
Гайдук, переодетый и неузнаваемый, исподлобья оглядел стоявших рядом с ним любопытных и ступил с тротуара на мостовую. Уверенно, как знающий себе цену человек, как человек, которому вот тут как раз настоящее место, он смешался с толпою провожающих. И пошел за гробами, по пути придвигаясь к ним все ближе и ближе.
Его глаза были полуопущены, но он все цепко и прочно примечал и запоминал.
И он запомнил высокого рабочего в мятой фуражке, который сунул ему пачку листовок и коротко сказал:
-- Раздай, отец, которые не имеют!
Через весь город пронесли люди два гроба, через весь город прошла поющая толпа. Через весь город, развеваясь в похолодевшем остром ветре, проплыли красные знамена. И нигде на всем пути похоронной процессии не появился ни один солдат, ни один полицейский. И люди шли за мертвыми как победители, как бойцы, одержавшие свою последнюю победу.
Над раскрытыми могилами, на кладбище, усеянном надгробиями и крестами, когда преклонены были знамена, зазвучали речи. Выходили к могилам представители обществ и организаций. Говорил Пал Палыч, Чепурной. И речи их были гладкие, наполненные понятными приличествующим случаю волнением, и в речах их была уверенность, что вот все тяжелое и неприятное и неустроенное заканчивается этими похоронами и что наступает вольная жизнь.
-- Да здравствует свобода, -- взволнованно закончил Пал Палыч, -- свобода, которой мы, наконец, добились!..
Толпа слушала ораторов напряженно и еще с большим интересом: к митингам народ только-только начинал привыкать. Но толпа эта всколыхнулась и настороженно заворчала, когда на желтом рыхлом холме возле могил поднялся новый оратор и громко и дерзко прокричал:
-- Товарищи! Борьба не закончена!.. Она продолжается!..
В этих словах было предупреждение, был призыв. Стоявшие поближе к гробам внимательно повернулись в сторону говорившего. Емельянов протискался вперед и удовлетворенно мотнул головой.
-- Правильно! -- негромко одобрил он.
-- Правильно! -- прокатилось в толпе и замерло.
В первые ряды, опасливо вглядываясь в окружающих, протиснулся и Гайдук. Оратор был ему знаком. Гайдук тоже мотнул головой. Гайдук мотнул головой, отвечая на свои мысли...
С кладбища расходились долго. Долго с горы, где расселись могилы, стекали потоки людей и разливались по разным улицам. Долго сверкали по улицам несвернутые знамена и раздавались песни. И в песнях этих, потому что они были еще непривычны толпе и содержали в себе грозные слова, не было уныния, не было примирения с гибелью, со смертью, в песнях этих звучал вызов...
Отделившись от толпы, Гайдук шмыгнул в глухой переулок и там, блуждая между серыми домами, нашел знакомый проходной двор и скрылся.
2

Огородников шел по улице, и улыбка непривычно раздвигала его губы. Жизнь начиналась сызнова! Вчера и позавчера, с того самого момента, когда по городу пронеслась весть о манифесте и когда выпустили из тюрьмы политических, он непрестанно горел на людях. Он ходил на бесконечные митинги, слушал яркие, волнующие слова, волновался, кричал вместе с толпою дерзкие слова, чувствовал возле себя незнакомых и чужих людей как самых близких и родных. Вчера он даже привел на большой митинг обоих своих малышей. Протискавшись поближе к трибуне, он примостился поудобнее и поднял сначала девочку, а потом и мальчика и сказал им:
-- Глядите и слушайте...
Девочка широко раскрытыми глазами обвела толпу, испугалась и зарылась личиком в плечо отца. Мальчик был смелее. Он внимательно, не по летам серьезно поглядел на волнующихся внизу людей, уловил веселые взгляды и радостный гул и, когда отец опустил его на пол, усмехнулся.
-- Веселые... -- поделился он с отцом. -- Все веселые!
-- Теперь все, брат, веселые! -- подхватил отец. -- Свобода!..
Сегодня Огородников, наконец, пошел на работу. Жизнь начинала в городе утрясаться. Магазины торговали, по улицам разъезжали извозчики, дымились заводские трубы, и со стороны станции доносились громкие, тоже как будто веселые гудки. Можно было отправляться на свой мыловаренный заводик и становиться к чанам, к привычной работе.
У знакомых дверей Огородников встретился с товарищами по работе.
-- Здорово!
-- Здорово, ребята. По новому, значит, начинаем?!
Низенький рабочий, обычно молчаливый и сосредоточенный, медленно повернул голову в сторону Огородникова:
-- С чего это по-новому?
-- Со свободы! -- весело и убежденно пояснил Огородников. -- С перемены жизни!
-- Оно один чорт, что ранее, что теперь... Будем горбы гнуть на хозяина попрежнему. С хлеба на квас...
-- Нет не будем! -- запротестовал Огородников. -- Говорю тебе, по-новому...
Они вошли в вонючее полутемное помещение, и разговор прекратился.
Надевая продубленный грязью и салом холщовый фартук, Огородников усмехнулся: чудак этот угрюмый и злой Сидоров, ни во что не верит!
Из-за дощатой перегородки, где помещалась конторка хозяина, вышел сам владелец завода. Выйдя на средину цеха, он оглядел собравшихся рабочих. Глаза его тревожно блеснули.
-- Здравствуйте, ребята! Поостыли. Кончали стачку? Ну, хорошо. Поздравляю со свободой. Добились, значит... Теперь можно и за работу. Вроде, как со свежими силами!
Рабочие помалкивали. Хозяин снова оглядел их, заметил веселое лицо Огородникова и обратился прямо к нему:
-- Нажать надо будет. Повытрясла меня эта забастовка. Вы уж, ребята, постарайтесь!
Огородников улыбнулся и хотел что-то сказать, но сзади него раздался резкий голос:
-- Стараться мы привычны. А вот как с жалованием? Сколь прибавляешь?
Другой голос, откуда-то со стороны, подхватил и добавил:
-- И насчет рабочего дня... Восемь желаем! Не более!..
Хозяин нервно затеребил рыжую бородку. У Огородникова погасла улыбка, и он оглянулся на товарищей. Те сгрудились плотнее и посматривали на хозяина вызывающе.
-- Как же это, ребята? -- протянул хозяин руку. -- Не правильно выходит... У меня и так убытки с этим беспокойством, а вы жмете!.. Никак это не возможно, чтобы только восемь часов работа шла. А насчет прибавки и думать нечего: продукт не выдержит!..
-- А наша шея, думаешь, выдержит? -- выдвинулся вперед Сидоров и задорно посмотрел на хозяина. -- Тебе убыток, а нам, выходит, с хлеба на квас?!
Рабочие зашумели. Огородников теперь окончательно перестал улыбаться. Что-то дрогнуло в нем и нарушило беспричинную теплую радость, жившую и согревавшую его последние дни.
-- Вот что, -- повысил голос хозяин, -- вот что, ребята, становитесь на работу. Времечко не ждет. Разговаривать после будем.
Слова хозяина подействовали. Первый торопливо пошел к своему месту Сидоров. За ним потянулись другие. Огородников мгновенье поколебался, но потемнел и тоже отправился к вонючему чану, возле которого работал.
"Разговаривать после будем..." -- вертелись в его голове слова хозяина. -- "Что ж, ладно! Поговорим после!.."
3

Жизнь начиналась сызнова. Галя просыпалась утром и прислушивалась к дыханию спящего брата. Павел, на правах больного, спал дольше ее, и девушка успевала приготовить ему чай и встречала его пробуждение свежая и бодрая.
Казалось, что все устроилось прочно и крепко, что самое тяжелое осталось позади и надо только доделать какие-то мелочи, легкие и несложные. Кругом по праздничному весело и шумно собирались люди, говорили, произносили яркие речи. Вот и Вячеслав Францевич несколько раз выступал на митингах и имел неслыханный успех. Даже Веру захватило общее возбуждение. Она бегала слушать отца и других популярных ораторов. И она убежденно говорила теперь:
-- Папа был прав. Революция совершалась!..
Но на третий день в газетах, где Пал Палыч помещал пышные передовые, появились агентские телеграммы. Галя прочитала сообщения о погромах, о волне избиений и беспорядков, прокатившейся по стране. Галя отложила от себя газету и широко открытыми глазами устремилась в даль. "Что же это такое?!" -- ужаснулась она.
-- Что же это такое, Павел? -- кинулась она к брату.
-- То самое, -- глухо ответил Павел. -- Реакция. Правительство не хочет сдаваться... А ты думала, что все кончилось?
-- Нет... -- огорченно протянула Галя и "потускнела.
-- Ничего, швестер, -- успокоил ее брат, -- не падай духом! Дела только по-настоящему начинают теперь закручиваться!
Вечером Галя была у Скудельских. Вячеслав Францевич собирался на какое-то заседание, был бодр и весел. Увидев Галю, он что-то как будто вспомнил.
-- Как Павел, Галя? Рука совсем зажила?
-- Совсем, Вячеслав Францевич.
-- Очень хорошо... Очень хорошо! -- пропел Скудельский, но спохватился и стал серьезным.
-- Беспокоит меня Павел...
-- Чем? -- удивилась Галя.
-- Взглядами своими и поведением...
-- Взглядами?.. Они ведь у него, Вячеслав Францевич, не изменились, те же, что и прежде.
-- Вот в этом-то и все дело! Положение коренным образом изменилось, и если полгода назад я мог оправдывать увлечения Павла крайними, почти анархистскими теориями, то теперь ни в коем случае! Теперь необходимы разумные и осторожные действия... Мы, слава богу, добились свобод, мы стоим накануне представительного образа правления... Парламент!.. -- Скудельский остановился посредине комнаты и поднял палец: -- Парламент!.. Лапотная, сермяжная Русь превращается в европейское государство! Это надо понять и помнить!..
-- Вячеслав Францевич, -- тихо сказала Галя, воспользовавшись передышкой, -- а погромы?.. А все то, что происходит в стране после манифеста?
-- Временно! -- вспыхнул Скудельский. -- Временно и при всей печальности и нежелательности неизбежно!.. Но с этим мы будем бороться...
-- Павел и другие как раз с этим и борются...
-- Но какими средствами? -- всплеснул руками Вячеслав Францевич. -- Какими средствами?.. Весь вопрос в методах, в системе борьбы... Ах! -- взглянул он на часы и заторопился, -- я ведь опаздываю!.. Заходите, Галя.
Одеваясь в передней вместе с Вячеславом Францевичем, Галя молчала. Скудельский застегнулся и полез в карман пальто за перчатками. Вместе с перчатками он вытащил скомканный печатный листок.
-- Вот! -- сунул он его девушке. -- Полюбуйтесь! Это тоже работа Павла и его товарищей.
Галя развернула листок, прочитала сверху: "Пролетарии всех стран, соединяйтесь!", быстро пробежала по строчкам и остановилась на отчеркнутом красным карандашом месте:
"Изданный правительством манифест является новой попыткой обмануть русский народ... Народ не удовлетворится подачками..."
-- Это мальчишество! -- брюзжал Вячеслав Францевич, застегивая перчатки. -- На чью мельницу льют воду авторы этой прокламации, отрицая завоевания революции?! На каком основании они говорят от имени народа?
Галя молчала.
Они вышли из квартиры Скудельских. Вячеслава Францевича ждал извозчик. Галя отказалась от предложения довезти ее до дому и пошла пешком. Она шла мимо домов с ярко освещенными окнами, мимо заборов, на которых белели афиши и воззвания. Среди этих воззваний Галя угадывала прокламации, подобные той, которая так возмутила Вячеслава Францевича.
Когда Галя вышла на главную улицу, в обычный уличный шум ворвались новые звуки: веселые ребячьи голоса звенели какими-то возгласами. Неслись мальчишки с экстренным выпуском телеграмм и кричали:
-- Кровавые погромы в Одессе, в Киеве, в Саратове!..
-- Восстание в Кронштадте!..
-- Финляндия восстала!..
Галя остановилась, перехватила мальчишку и купила у него телеграмму.
Жизнь оказывалась сложнее и запутанней, нежели это казалось Гале всего несколько дней назад.
4

У Матвея и Едены выдался свободный день.
-- Вы бы сходили, проветрились по городу, Елена! -- предложил Матвей.
Девушка в нерешительности раздумывала.
-- Глотните вольного воздуху! -- настаивал Матвей. -- Вовсе нет никакой надобности вам сидеть безвыходно дома.
Елена оделась и пошла.
Когда она вышла за ворота и улица, от которой она отвыкла, встретила ее, смешное желание вернуться обратно охватило ее. Показалось, что на улице, в сутолоке уличного движения, все как-то враждебно и неприветливо насторожено, что у всех прохожих свое, прочное и уверенное дело, и только она одна, одинокая и затерянная, не знает своего места здесь и зря путается в толпе. Показалось, что прохожие с недоумением оглядываются на нее. Это еще больше смутило. Но Елена взяла себя в руки и пошла вперед.
На улицах было шумно. Жизнь казалась нормальной, беспечной и стремительной. Не было никаких признаков того, что только что окончилась забастовка, что недавно над улицами трещали выстрелы, что свершилось что-то огромное и неповторимое. Прохожие торопились по своим делам так же, как и месяц назад, извозчики ожидали на бирже седоков, уличные торговцы предлагали свой товар, а газетчики выкрикивали свежие новости. И только в том, какие новости выкрикивали газетчики и еще в белеющихся на заборах и на афишных витринах полусодранных прокламациях, вырывалось на улицу и властно кричало о себе это новое и неповторимое.
Елена украдкой взглянула на витрину, мимо которой проходила, и, узнав в половинке уцелевшей на стене прокламации свою работу, тихо улыбнулась.
С этой тихой улыбкой к девушке вернулась ее уверенность. Она стала приглядываться к окружающему, стала всматриваться в лица встречных. И тут она смущенно сообразила, что на нее поглядывают поблескивающими глазами мужчины и очень внимательно женщины. Боясь признаться себе самой, Елена сообразила, что эти взгляды имеют какое-то отношение к ее внешности и припомнила восхищенные слова близких женщин, которые в неудержимом порыве хорошей нежности говорили ей: "О, Лена, какая вы очаровательная!.. Какая милая!.." Она отгоняла от себя эти мысли, эти настроения, но улица вокруг нее излучала так много жизни, веселого шума и жизнерадостности, что Елена поддалась соблазну немного покрасоваться на людях и пошла по людной и оживленной стороне.
Стройные ноги ее отстукивали по примерзшей мостовой, голову она несла гордо, и сияли на ее щеках нежные румянцы, и тихо теплилась в глазах беспричинная радость. Она шла ощущая на себе взгляды любующихся ею людей, и были далеки от нее в то время и флигелек там, в глубине двора, и Матвей, и спрятанная типография и дело которым она жила и которому отдала она себя всю целиком.
Но наваждение длилось недолго. На ближайшем углу увидела Елена покосившуюся витрину и на ней в беспорядке наклеенные афиши, воззвания, приказы и среди афиш, воззваний, приказов -- прокламацию -- свою прокламацию! -- и обожглась стыдом. Так обожглась, что даже оглянулась: не подглядел ли кто-нибудь ее слабость. И поторопилась вернуться обратно домой, к привычному, к самому главному, к тому, что было теперь для нее важнее всего.
Матвей встретил ее удивленно:
-- Чего же вы этак скоро?
-- Не захотелось много гулять... -- уклончиво ответила она и прошла в комнату, где могла остаться одна. Позже она вышла к Матвею, притихшая и с затуманившимся взглядом. Матвей пристально посмотрел на нее и быстро отвел глаза. Он перелистывал какую-то книжку. Поглядывая украдкой на девушку, он отложил в сторону книжку, потянулся и с деланной шутливостью признался:
-- А я, Елена, тут без вас побаловался беллетристикой. Попался мне Леонид Андреев. Путаник. Читали вы его "Бездну" и "В тумане"?
-- Читала, -- призналась Елена и подняла голову.
-- Я так и знал! Этими рассказами у нас вся молодежь увлекается! Копается этот Леонид Андреев в самых, можно сказать, неприступных областях, возится зря со всякими тонкими "проблемами", а читатели глубокомысленно вздыхают, охают, умиляются "Ах, какой тонкий психолог! Ах, как это глубоко!.." Неужели и вы, Елена, поддались на приманку Андреева?
Елена грустно улыбнулась.
-- Я, Матвей, плакала, когда впервые читала "Бездну"... Мне было больно. Мне казалось, что Андреев разрушил во мне самое светлое, самое дорогое... И не я одна...
-- Знаю! -- сердито перебил ее Матвей. -- Писатель он сильный, а вопросы поднимает ненужные... не так, как их надо ставить...
-- Вопросы тяжелые... -- уронила Елена.
-- Тяжелые! -- возмущенно вскочил с места Матвей. -- Почему тяжелые? Почему это вопросы пола, взаимоотношений мужчины и женщины пышно именуются "проклятыми", "неразрешимыми" вопросами? Чепуха! Эти вопросы разрешаются так же как и все другие в нашей жизни. Они являются порождением строя, социальных отношений. И как только строй будет разрушен, так сразу же и во взаимоотношениях мужчины и женщины наступит самое нормальное, самое простое и ясное. И к чорту полетят такие постановочки вопроса, как у Андреева в его "Бездне"!
-- А пока строй еще не разрушен, Матвей, а до тех пор?
-- До тех пор тоже нет ничего запутанного и "проклятого" для тех, кто знает существо социального бытия...
-- А любовь, Матвей?
-- Ну, что любовь? -- слегка смутился Матвей. -- Любовь это очень неопределенное и зыбкое понятие... Все зависит от того, как каждый понимает эту любовь и что вкладывает в нее... У одних -- это голая физиология, у других -- нежные воздыхания, у третьих...
Елена рассмеялась. Смех ее был неискренен. Она положила руки на стол и заиграла пальцами.
-- А вы когда-нибудь любили, Матвей?
Матвей взглянул на нее, отвел глаза и снова взглянул. Его щеки слегка порозовели.
-- Кажется, нет... -- медленно ответил он. -- Кажется, нет.
-- Ну, -- рассмеялась снова Елена, -- ну, значит, вы этот вопрос решаете теоретически. А это решение одностороннее!
-- А вы? -- оправившись, задал вопрос Матвей. -- У вас, что же, практика была?
Пришлось смутиться Елене. Она опустила глаза, и губы ее вздрогнули.
-- Конечно, нет... -- без улыбки сказала она.
Оба замолчали. Матвей придвинул к себе книжку, перелистал страницы, снова отодвинул.
-- Все это проще, наконец, и, как бы отвечая своим сомнениям, произнес он. -- Все проще и здоровее, чем у Андреева... Его герои от безделья томятся и теряют голову... У кого есть работа и большая жизненная цель, тот чувствует все полнокровнее и непосредственней...
Елена не отвечала. Взглянув на нее ласковым и теплым взглядом, Матвей хорошо рассмеялся. И, освобождаясь этим смехом от чего-то смутного и волнующего, он сказал:
-- Вот и мы, Елена, стали обсуждать эти вопросы в минуту безделья... Разве приходили они нам в голову, когда мы занимались делом?
-- Да... -- согласилась Елена, но лицо ее было серьезно и какая-то тревога чуть-чуть свела тонкие брови.

Tags: Сибирь
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments