odynokiy (odynokiy) wrote,
odynokiy
odynokiy

Categories:

Ис. Гольдберг. День разгорается. (11)

51.
К губернаторскому дому во весь аллюр прискакал казак. Он скатился с седла, перекинул повод через шею лошади и взбежал по широким ступеням подъезда. Часовой преградил ему дорогу. Казак, запыхавшись, что-то сказал, из дверей вышел пристав, переспросил у казака, пропустил его в переднюю и вызвал дежурного чиновника. Дежурный чиновник принял у казака запечатанный сургучными печатями пакет, размашисто расписался в книге и пошел по широкой, устланной ковровой дорожкой, лестнице вверх.
Было еще раннее утро. Его превосходительство только что собирался кушать кофе и был в домашней тужурке, на которой все-таки сиял орденский значок. Генеральша в капоте, с плохо напудренным лицом поднимала холеной рукой серебряный кофейник и собиралась наливать кофе в чашку его превосходительства. Почтительный стук в двери приостановил ее занятие. Она певуче сказала:
-- Войдите, Анатолий Петрович.
Чиновник проскользнул в двери, колыхнув тяжелые портьеры и, перегнувшись в почтительном поклоне в сторону генеральши, торопливо доложил губернатору:
-- Ваше превосходительство, ради бога, простите, но весьма срочный пакет... Осмелился побеспокоить...

-- М-да.. Ну, ну, давайте! -- Губернатор принял из рук чиновника пакет, неряшливо взломал печати, разорвал конверт, стал читать.
-- Что та-ко-о-е?! -- выпучил он глаза, встревожив генеральшу и своего подчиненного. -- Что та-кое!.. Мм-да... Ничего не понимаю!.. Ничего!..
Он вскочил с места, застегнув на все пуговицы тужурку, повел плечами и строго оглядел высокую, солидную столовую. Жена с испугом следила за ним. Чиновник застыл в почтительном выжидании.
-- Базиль! -- протянула генеральша. -- Базиль, что бы там ни было, не волнуйся! Прошу тебя, не волнуйся!
-- Да, да!.. -- вспыхнул генерал. -- Это легко... мм-да... не волнуйся!.. Легко сказать!..
-- Да в чем же дело, Базиль? В чем дело?
-- Нич-чего не понимаю! -- развел руками губернатор. -- Вот... мм-да... прочтите, Анатолий Петрович.
Чиновник взял бумагу, быстро прочитал ее и густо покраснел.
-- Ваше превосходительство, -- взволнованно проговорил он, -- надо ждать подтверждения из министерства...
-- В чем дело? -- строго и нетерпеливо спросила генеральша.
Чиновник ужом извился в сторону губернаторши:
-- Виноват, ради бога простите, ваше превосходительство. По неофициальным сведениям сообщается, что государь император подписал манифест, дарующий населению ряд свобод...
-- Манифест? Свободы?.. Вы говорите, государь император подписал? Так в чем же дело? Что же ты волнуешься, Базиль?.. Раз сам государь император?.. Садись к столу. Кофе простынет. Садитесь и вы, Анатолий Петрович!
Кофе пили торопливо. Генерал брюзжал и все возвращался к неожиданному известию о манифесте. Анатолий Петрович старался рассеять генерала, успокоить и объяснял генеральше значение "высочайшей милости". Его превосходительство не допил обычную вторую чашку и отодвинул ее от себя. Отодвинул он ее кстати. Горничная доложила, что к его превосходительству прибыли жандармский полковник, прокурор и воинский начальник.
Беспокойный день его превосходительства начинался бурно.
52

Ротмистр Максимов узнал о манифесте у себя дома на своей холостой квартире. Денщик разбудил его раньше обыкновенного и внес в спальню вместе с до зеркального блеску начищенными сапогами серый пакет.
-- Вахмистр Гайдук принес. Дожидается. Ротмистр Максимов понял, что случилось очень важное: не стал бы Гайдук сам ломиться с пакетом в такую рань.
Содержимое пакета -- две бумажки, одну небольшую, а другую в поллиста -- ротмистр прочитал залпом. Прочитал, сбросил одеяло и заорал на денщика:
-- Одеваться! Живо!
Он оделся быстро, по-походному. Приглаживая напрысканные душистою водою волосы, он потребовал к себе в комнату вахмистра.
Гайдук вошел и вытянулся у двери.
-- Знаешь? -- коротко спросил ротмистр.
-- Так точно, ваше высокоблагородие. Знаю.
-- Слюни распустил?
-- Никак нет!
-- То-то!.. Теперь дела жаркие пойдут! Теперь ночей не спать придется!..
-- Слушаюсь!
-- Манифест -- это одно! Это для порядка и для людей порядочных. А за порядком, за спокойствием в государстве, за незыблемостью кто должен следить, кто отвечает? Мы!
-- Так точно!
-- Собери всех в охранном.
-- Собрал, ваше высокоблагородие!
-- Правильно!.. Службу знаешь! Тянись, Гайдук, тянись, теперь при манифесте повышение тебе может выйти быстрее и легче!
-- Рад стараться, ваше высокоблагородие!..
Ротмистр говорил быстро, отрывисто. И хотя говорил он уверенно и бодро, но волнение его прорывалось на каждом шагу. Волнуясь, он хватал с туалетного столика не те щеточки и не те флаконы. В волнении он даже смочил щеточку, которой стал разглаживать усы, не бриллиантином, обычно, а духами.
Гайдук заметил это волнение начальства и насторожился.
-- Хорошо, -- оглядев себя в зеркало, заключил ротмистр, -- хорошо. Теперь отправляйся на место. Я приеду через десять минут.
Оставшись один, ротмистр уже не скрывал волнения. Он стал бегать по комнате, хватал ненужные вещи, бросал их куда попало. У него побагровели щеки, он не мог притти в себя. Надо было на чем-нибудь сорвать свое волнение, перешедшее в ярость. Взглянув на свои сапоги, он заметил тусклое пятнышко на носке, рванулся к двери и крикнул:
-- Власов!
Денщик влетел испуганный, готовый к буре: он знал нрав своего барина.
-- Ссукин сын! -- сквозь зубы прошипел ротмистр, вытягивая ногу. -- Ты это так чистишь, мерзавец?!
Денщик отшатнулся, но удар сапогом попал ему вниз живота. Скрывая боль и вытягиваясь во фронт, денщик виновато отрапортовал:
-- Виноват!..
Губы у денщика вздрагивали. В глазах были испуг, боль и злоба...
53

Город проснулся. Вдруг неведомо откуда протянулась весть о манифесте, и улицы ожили. На улицах стало многолюдно. Выехали скрывавшиеся где-то последние дни извозчики. Прекратили забастовку печатники, и заработала типография. Исчезли патрули, город стал снова мирным и как будто спокойным. Лучший ресторан в городе "Метрополь" спешно стал приводить себя в приличный вид. Свежие скатерти белоснежным покровом устлали столы, появились цветы, по-праздничному наряженные официанты выстроились на своих постах, а солидный швейцар, блистая золотыми галунами, начал дожидаться тароватых и щедрых гостей.
К полудню первые оттиски манифеста пошли по рукам.
На улицах усилилось движение. По главной улице двинулись веселые толпы. Люди встречались, поздравляли друг друга, некоторые тут же, на улице, кидались целоваться. У многих в петлицах, на пальто, закраснелись яркие пунцовые розетки. В воздухе носилось будоражащее, шумное, ликующее:
-- Свобода! Свобода!..
Как это только бывало раньше по царским дням и на пасху и рождество, в общественном собрании днем столпились завсегдатаи карточной комнаты и буфета. И тут тоже поздравляли друг друга. И сюда кой-кто заявился с красненькой розеткой.
Здесь первым делом вспомнили о Чепурном, о Пал Палыче, о Скудельском и о других членах общественного собрания, сидящих в тюрьме.
-- Когда их выпустят?
-- Сегодня же. Уже есть распоряжение.
-- Надо устроить им пышную встречу. Ведь пострадали, как же!
-- Конечно!..
Суконников-младший ходил сконфуженный и по секрету рассказывал своим приятелям об отце:
-- Совсем спятил с ума старик! Как узнал про манифест, устроил дома скандал, разбил любимую чашку, собирается уезжать. "Не могу, кричит, я жить если всякой сволочи волю дают!" А куда уедет и сам не поймет... Ушибло его манифестом этим. Очень ушибло.
-- Многие ушиблены, -- утешали Суконникова. -- Для иных это вроде крушения веры и упований...
В полдень в городском театре назначен был всенародный митинг. К театру заранее потянулись дружинники и заняли там все хода и выходы. Полицеймейстер появился ненадолго, поглядел на дружинников, задумался немного, потом исчез и послал несколько городовых с околодочным надзирателем. Дружинники, завидев полицейских, подняли крик:
-- Выметайтесь! Долой!
Околодочный, нервничая, подошел к руководителю.
-- Вы не беспокойтесь. Мы для ради порядку поставлены...
-- Долой их! Порядок мы сами без вас установим и поддержим! Убирайтесь!
-- Долой полицию!
Городовым пришлось убраться.
В железнодорожном собрании снова стало шумно и многолюдно. Отсюда предполагалось пойти большой демонстрацией к тюрьме требовать освобождения арестованных.
Демонстрация двинулась к тюрьме часов в одиннадцать. День был серый и бессолнечный. Начинали кружиться снежинки. Тусклые тени тянулись в углах и по бокам улиц. Но никто на замечал, что день сер и что солнца нет. У всех сияли лица и все излучали живое солнце: радость...
54

Швейцар "Метрополя" широко распахнул двери и, низко кланяясь, встретил гостей. Зал, несмотря на то, что было еще почти утро, быстро наполнялся. На эстраде давно не работавший и хорошо отдохнувший оркестр усердно настраивал инструменты. Из буфетной тянулись тонкие запахи соусов и острых закусок. Столики быстро заполнялись веселыми гостями. Люди приветствовали друг друга, будто не встречались годами. Устраивались компании, официанты проворно составляли несколько столов вместе. Карточки меню обсуждались оживленно, горячо и со вкусом. Метр-д'отель извивался, разрывался на части, еле успевая угодить завсегдатаям и почетным гостям. Отовсюду слышались призывные крики:
-- Иван Ильич, сюда!
-- Иван Ильич, угостите-ка нас чем-нибудь остреньким!
-- А что мы сегодня выпьем, Иван Ильич? Чем можете похвастать?
Когда оркестр наладился и сыграл какую-то шумную мелодию, за несколькими столиками потребовали:
-- "Марсельезу"! Играйте "Марсельезу"!
Дирижер на мгновенье смутился, но подскочил Иван Ильич, кивнул ему ободрительно головой, палочка взмылась вверх, застыла на мгновенье. И вот полились звуки старого, запретного марша марсельцев.
Марсельеза гремела победно и угрожающе.
Над покрытыми белоснежными накрахмаленными скатертями столиками проносился ветер борьбы и побед. Но за столиком сидели довольные и предвкушавшие тонкий завтрак и вкусную и обильную выпивку люди, и эти люди внимали "Марсельезу", как тонкое, волнующее блюдо. И этим людям казалось, что они совершают какой-то большой подвиг, слушая запретный гимн революции.
За столиками ударяли в такт музыке ножами и вилками по тарелкам. Кто-то, по студенческим, видимо, временам вспомнив слова, подпевал оркестру. И порою чей-нибудь неверный голос фальшиво врезался в мелодию, вызывая усмешки на лицах музыкантов.
-- К оружию! -- гремели многотысячные голоса, сконцентрированные в незабываемой музыке. -- К оружию, граждане!
-- Браво! Браво!.. -- кричали за столиками, когда оркестр замолк.
Официанты, завороженные музыкой, очнулись и бросились служить гостям.
За одним из столиков сидела компания, среди которой выделялся какой-то военный. Он во время исполнения "Марсельезы" зло оглядывался вокруг и пил водку рюмка за рюмкой. Когда крики стихли и посетители принялись за поданные закуски и вина, военный этот поднялся и срывающимся, неуверенным голосом заявил:
-- Теперь попрошу господ музыкантов сыграть настоящий гимн, русский гимн. Играйте "Боже, царя храни"!
Музыканты опять на мгновенье пришли в замешательство и опять Иван Ильич ободряюще кивнул им. И они заиграли. И как только они начали играть, военный уже уверенней, властно и придирчиво потребовал:
-- Всем встать! Всем решительно!
Все шумно, торопливо повскакали на ноги. Только за одним из столиков, где сидели трое, один решительно отказался и громко бросил:
-- Стану я исполнять капризы пьяного!..
Военный заметил, что в зале один не встал. Военный вышел из-за своего стола и направился прямо к тому, кто сидел. Здесь военный слегка качнулся, схватился за кобуру револьвера, выхватил его и без всякого предупреждения выстрелил в сидевшего. Тот отшатнулся, затрепетал и медленно пополз со стула на пол.
Музыка внезапно оборвалась. На секунду в ресторане стало тихо. Все на мгновенье оцепенели. Военный вложил револьвер в кобуру и пошел обратно к своему столику. Тогда тишина взорвалась. Понеслись крики. За столиками поднялась сумятица. Побледневший метр-д'отель выбежал в переднюю. Официанты оторопело и бестолково стали соваться между столиками. Загремела посуда. Гости ринулись в разные стороны. Большинство -- к выходу. И только немногие подошли к тому, кто лежал на полу, истекая кровью. Кровь диким и устрашающим пятном краснела на накрахмаленной скатерти...
-- Мертв... -- сказал кто-то, наклонившись над телом.
Военный незаметно скрылся.
55

Сквозь решетчатые тюремные окна, сквозь пыльные стекла утро просачивалось с трудом. Камеры просыпались тяжело и угрюмо. Арестанты соскакивали с нар, с коек и, поеживаясь от холода, толпились у стола. День должен был начаться с поверки. После того, как дежурный помощник смотрителя с надзирателями обойдет все камеры и сосчитает всех арестантов, после того только можно было считать, что день, новый тюремный день, начался.
С поверкой в это утро что-то мешкали. Антонов подошел к волчку и крикнул дежурного. Надзиратель быстро откликнулся на зов.
-- Почему нет поверки? -- спросил Антонов. -- Почему не отпираете камеру?
-- Поверка сейчас будет, -- торопливо успокоил надзиратель. -- Вы не беспокойтесь, сию минуточку!
Антонов насторожился. Голос надзирателя был вкрадчив, отвечал тюремщик почтительно и охотно.
-- В чем дело? -- отходя от волчка, громко спросил Антонов. -- Что за чорт? Что такое? Что случилось? -- посыпалось со всех сторон.
-- Староста, над чем ты голову ломаешь?
Антонов вышел на средину камеры и насмешливо прищурился:
-- В голосе надзирателя патока и мед. Отвечает как наилучший холуй. Я и соображаю: откуда ветер дует?
Пал Палыч отложил в сторону зубную щетку и банку порошка и потряс пальцем в воздухе:
-- Ветер дует оттуда, откуда надо! Уверен, что на воле большие перемены и нам не долго ждать здесь хороших известий.
На этот раз никто не стал возражать редактору. Все притихли, к чему-то прислушиваясь. Издали доносился знакомый шум: шла поверка.
Дежурный помощник смотрителя вошел в камеру не по-обычному. Всегдашняя манера каждого дежурного на поверке была: корчить из себя большое начальство, делающего невероятное важное дело, говорить отрывисто, командирским тоном, смотреть на арестантов орлом. На этот раз дежурный не вошел, а как-то влез бочком в камеру и остановился в дверях. И голосом, в котором была почти ласка, он сказал:
-- С добрым утром, господа!
Камера ответила молчанием. Дежурный смутился. Откашлянувшись, он тем же тоном спросил:
-- У вас, господа, все налицо, конечно? Ну, я не буду считать!..
-- Постойте! -- пошел на него Антонов, заметив, что он собирается выйти из камеры.
-- Что это вы сегодня все такие ласковые? Освобождают нас, что ли?
Дежурный прижал обе руки к груди.
-- Честное слово, не знаю! Решительно никаких точных сведений... Только вообще...
-- Что вообще?
Вся камера двинулась поближе к двери и обступила старосту и помощника смотрителя.
-- Говорите, что вы знаете?
-- Ах, уверяю, что определенного ничего... Все слухи. На счет манифеста... Вы обождите, тюремный инспектор обещался скоро пожаловать. Наверное, будут определенные известия...
Помощник смотрителя выскользнул из камеры, дверь захлопнулась, по ту сторону загремели крючки и глухо отозвались удаляющиеся шаги.
-- Манифест!? -- поднял голову вверх и посмотрел на потолок Антонов.
-- Манифест!? -- насмешливо подхватил Лебедев. -- Это не баран начихал: манифест!
-- Манифест! -- схватив щетку и зубной порошок, возбужденно крикнул Пал Палыч. -- Вы понимаете, что это такое: манифест! Это не просто монаршая милость, это переворот! Пе-ре-во-рот!..
Чепурной, не слезая с нар, присоединил свой голос к заявлению Пал Палыча:
-- Разумеется, всякий манифест -- документ исторический...
В камере было шумно и весело. Как бы то ни было, манифест ли там или что-либо другое, но всем стало ясно, что вот-вот произойдет нечто новое и непременно хорошее. И как только это сознание укоренилось в головах обитателей камеры, их охватило жадное и неистребимое нетерпение.
-- Староста! -- раздалось со всех сторон. -- Антонов, выясняй положение!!!
-- Какого чорта тянут?!
-- Если выпускают на волю, пускай выпускают немедленно!
-- Немедленно!
-- На волю! На волю!..
Староста поднял руку и замахал ею быстро в воздухе.
-- Призываю к порядку! -- закричал он. -- Пока никаких манифестов и других штук нету, вся полнота власти принадлежит мне по праву единогласного избрания. Предлагаю слушаться старосту!
-- Не волынь, староста!.. Тащи начальство и пусть оно выкладывает правду!
-- Выясняй, Антонов!
Вячеслав Францевич, усмехаясь прислушивался и приглядывался к происходившему в камере. Ему вдруг понравился этот кавардак, это молодое озорство. При всей его солидности и положительности его так и подмывало принять участие в шумном натиске на старосту.
-- В самой деле, товарищ Антонов, -- не выдержал он, -- надо бы потребовать сюда смотрителя.
-- Ого! -- откликнулся кто-то. -- Товарищ Скудельский тоже предлагает требовать!..
-- А как же! -- усмехнулся Вячеслав Францевич. -- Когда это целесообразно и может повести к благим результатам, я всегда буду настаивать на предъявлении требований!
За шумом в камере никто не заметил, как к дверям кто-то подошел, и только когда загремел замок, все насторожились.
-- Выходите с вещами Скудельский, Чепурной, Иванов... -- объявил старший надзиратель, не переступая порога раскрытой двери.
-- Только эти?! А других нет? А как остальные!.. -- вспыхнули негодующие возгласы.
Надзиратель, не глядя прямо в глаза, торопливо объяснил.
-- У меня покуда списочек только на трех.
-- А всех выпускают? А когда остальных?!
-- Не могу знать...
-- Товарищи, -- спешно собирая свои вещи, пообещал Вячеслав Францевич, -- мы все выясним сейчас в конторе и никуда без остальных не уйдем... если, конечно, освобождают всех.
Скудельский, Чепурной и Пал Палыч ушли из камеры, не попрощавшись. После их ухода стало тихо. Камера соображала. У людей закрадывалось сомнение: а вдруг выпускают только "чистых", таких, с кем начальство может и должно церемониться. Но появился снова старший надзиратель и опять вызвал несколько человек и среди них Антонова и Лебедева. Лебедев неторопливо завернул свои вещи в небольшой тючок и неожиданно заявил:
-- Вот что, надзиратель! Мы поодиночке, такими маленькими кучками уходить не будем. Идите в контору и сообщите, что политические требуют освобождения всех сразу!
-- Правильно! -- взорвалась одобрительными криками камера. -- Молодчина, Лебедев.
Антонов смущенно отложил в сторону свои вещи, которые он укладывал, и покрутил головой:
-- Просчитался я, товарищи... Ведь и в самом деле уходить надо отсюда всем вместе.
-- И в первую очередь, -- подхватил Лебедев, -- пустить товарищей, которые сидят здесь месяцами и годами!
-- Правильно! -- снова грохнула камера.
Надзиратель потоптался у двери.
-- Выходите, господа, которых выкликнул, не задерживайте!
-- Ступайте в контору и объявите наше решение, -- строго и внушительно заявил Антонов.
Надзиратель нехотя вышел в коридор. В камере грянула песня.

Tags: Сибирь
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments