odynokiy (odynokiy) wrote,
odynokiy
odynokiy

Category:

Жизнь начинается сегодня... И.Г.Гольдберг. (27)

Глава пятнадцатая
1.

В столовой коммуны было шумно.
Ужинать сели поздно, и когда стряпухи разложили перед каждым по два ломтика хлеба и предупредили, что добавки не будет, сначала установилась нехорошая, угрюмая тишина, а затем и взорвалось.
-- Пошто так мало хлеба?
-- На пайку посадили! Самый бой работы, а тут на голодное брюхо!.. Этто што же такое?!
Хозяйка столовой вышла из-за перегородки и стала объяснять:
-- От правленья такой приказ. Нехватит хлеба-то до нового. Ну снизили порцию. Я в этом не виноватая!
-- Нам все равно, кто приказал! У нас брюхо не спросит -- правленье, ты ли!
-- Пошто народ морите?
Послали за Андреем Васильевичем.
-- Вы чего, ребята, шумите? -- прикинулся завхоз ничего не понимающим.
-- Ты, завхоз! Мы тебя за этим ставили, чтоб ты нас голодом морил?
-- Работаем, работаем, а тут на кусочки посадили!
Ужинавшие побросали ложки и повернулись угрожающе к завхозу. Андрей Васильевич немного струсил.

-- Ребята, -- просительно заговорил он, -- возьмите в соображение, что запасу у нас мало. Надо дотянуть до свежего хлебу. А чтоб дотянуть, економию следует соблюсти!
-- Економия! А ты на своей шее економию эту самую соблюдай! На своей!
-- Чужим брюхом не командуй!.. Работать работаем, значит и харч должон быть настоящий!
-- Вы на себя работаете! Сами хозяева! -- врезался в беспорядочный говор Андрей Васильевич.
-- Это только так говорится! -- крикнул кто-то. Но не успели другие голоса подхватить этот крик, как стоявший в дверях столовой Лундин быстро прошел к столам и поднял вверх руку:
-- Стойте, товарищи! Неладный разговор, вижу я, тут промежду вас идет! Совсем неладный!
Лундина в коммуне знали еще плохо. К нему, как ко всякому свежему человеку, попадавшему в деревню, приглядывались настороженно и выжидающе. Поэтому его появление и его возглас произвели некоторое действие. За столами затихло.
-- Самый неладный разговор! -- продолжал Лундин, оглядывая ужинающих. -- В коммуне все хозяева! Значит, если что неладно, так всем сообща и поправлять надо! А на чужого дядю пенять да себя казанскими сиротами выказывать -- это забава глупая! Да, попросту, по-рабочему говорю: глупая!..
За столами вспыхнуло недовольство, вот-вот разразится с новой силой крик. Но Лундин не дал этому крику разгореться и продолжал:
-- Я, товарищи, правду режу, не стесняясь. По-большевистски! А если у меня что неправильно, так и вы кройте меня без пощады. Только покудова меня не за что крыть, а у вас вот оплошка вышла... Жалуетесь, что мало хлеба? А откуда его взять? Когда коммуна собиралась, когда всё в общее стали слаживать, мало ли кто из коммунаров на сторону запасы разбазаривал? Вошло в думку у некоторых, что раз, дескать, коммуна, то там дадут, и гуляй покудова душа?! Не верно я говорю? Не правильно?
Легкое ворчание прокатилось по столовой. Чей-то голос приглушенно поддержал:
-- Верно...
-- Разумеется, верно! -- укрепившись этой первой слабой поддержкой, подхватил Лундин. -- Это как дважды два! А теперь время самое горячее, до урожаю потерпеть нужно, сжаться и не скулить! Чего вы испугались? Хлеба к ужину мало выдали? А вы забыли, что в двадцатых годах мы на фронтах жрали? Да мы бы тогды за два таких ломоточка плясать от радости пошли! И ничего, терпели мы, не бунтовали, а белых мы все же выгнали. На голодное брюхо!
Люди, слушавшие Лундина, который словно застиг их врасплох, очнулись.
-- Дак то на фронте!.. По военному времени!
-- Никакого сравненья!
-- Сравненье полное! -- не отступал от них Лундин. -- Полное, говорю, с фронтом сравненье! Там -- защита позиций да наступление на врага, и здесь то же самое. Защищаем позиции социалистического земледелия, коллективизацию! И наступаем на врагов. Врагов-то не мало кругом. Сами видите, сами знаете!
-- Знаем!..
Уловив что-то нездоровое и задорное в этом возгласе, Лундин поискал глазами того, кто перебил его, и внушительно поднял палец:
-- Знаете, да, видно, плохо! Ведь это самое разлюбезное дело для наших врагов, когда мы сами начинаем порочить наше общее, кровное дело! Вы вот тут шум подняли из-за недостатков, а врагу, и первому среди них -- кулаку, самое это разлюбезное дело. Он уж погреется, попользуется от этого! Не упустит своего!.. А по-рабочему, по-пролетарски, по-большевистски нужно как? Наплевать на временные недостатки, да и нажать на работу! Так нажать, чтобы к зиме самим сытыми быть и государству пользу большую принести!
-- Работаем всем горбом, ажно хребты трешшат!...
-- По силам работаем! На-совесть!
-- Не совсем... -- Лундин приостановился и вызывающе оглядел коммунаров. -- Не совсем на-совесть работа, товарищи, идет!
-- Ты докажи!.. -- сорвался кто-то с места. -- Докажи!
-- На словах можно во всем укорить!
-- Словам цена малая!
-- А я докажу! У меня цифры имеются! Счет и числа!..
-- Давай. Выкладывай!
-- Давай твои числа сюда!..
Хозяйка вышла на средину столовой и, немного потеснив Лундина в сторону, пронзительным, высоким голосом прокричала:
-- Мужики-и! Кончайте паужин! Управляться нам, стряпухам, надоть!.. Кончайте!
Лундин спохватился. Ужин затянулся. Коммунарам нужно было поесть и пораньше ложиться спать: завтра с зарею на работу.
-- Вы, товарищи, ужинайте. Я свои числа да доказательства выложу перед всеми, перед всей коммуной скоро. Может, завтра.
-- Посмотрим! -- насмешливо и задорно крикнули с дальнего стола. Коммунары угрюмо и поспешно принялись за прерванный ужин.
2.

Цифры и числа, о которых Тимофей Лундин кричал коммунарам в столовой, были неутешительные.
Посевная кампания пришла к концу, а у коммуны оказался громадный недосев. Большой клин хорошей земли оставался незасеянным, потому что нехватило семян. С семенами вышло то же самое, что и с кормами для скота, и как ни выкручивались коммунары, нигде перехватить семян не удалось. Кто-то, памятуя успех Василия, раздобывшего спрятанные корма, сунулся искать этою же дорогой зерно, но ничего не вышло. Все поиски оказались безуспешными.
И совпало, что в дни, когда коммуна была занята целым рядом событий, когда за пожарами и порчей моста пришло покушение на Василия, когда в переплете разноречивых слухов и настроений в коммуне и вокруг коммунаров закрутилось что-то суматошное и беспорядочное, -- совпало, что счетовод вытащил свои широкие ведомости и реестры и с непонятной улыбкой и как бы гордясь чем-то, внушительно заявил:
-- Вот у меня окончательный итог. Планы плановали на общий посев в 675 га, да чтоб непременно пшеницы было не менее четыреста. А на сегодняшнее число по тем рапортичкам, которые мне через час по столовой ложке товарищ Андрей Васильевич, завхоз, давал, вышло всего только четыреста девяносто шесть и три чети... Ну-те-с, в процентах семьдесят четыре без малого. Ни больше, ни меньше!
Счетовод обвел правленцев и коммунаров, внимательно вслушивавшихся в его слова, торжествующим взглядом и добавил:
-- Учет -- дело серьезнейшее! Не даром вожди об учете директивы генеральные написали!
Феклуша Баландина, подручный счетовода, пригнулась к столу и спрятала веселую усмешку: эти слова своего начальника она слышала уже не раз, и каждый раз ей становилось смешно от них.
Но Степан Петрович, то ли от внушительных слов про вождей, то ли от объявленной счетоводом низкой цифры выполнения плана, весь ссунулся вниз, осел за столом и молча пожевал губами. Угрюмое молчание оборвал Зайцев.
-- Процент позорный! -- крикнул он, подымаясь над столом. -- За такой процент нас всех бить надо! Беспощадно бить!
-- Да-а, -- покрутил головой Лундин. -- Бить без сожаленья! Это не работа, а... -- он покосился в сторону Феклуши. -- Сказал бы я какая, да девицу конфузить не хочу...
-- Нам понятно! -- уронил кто-то, невесело засмеявшись.
-- Если понятно, так сердечно доволен я.
-- Три четверти плана! -- рубнул ребром ладони по столу Зайцев. -- В коммуне! когда на себя работали! добровольно и с полной свободой!.. За это судить надо! Руководителей!
-- Ты, товарищ Зайцев, тоже тут был... в руководителях... -- напомнил Степан Петрович.
-- И меня! И я неотпорен от ответственности! Сколько доли моего упущения, столько и взыскать с меня надо!
Андрей Васильевич ухватил минутную передышку в гневной речи Зайцева и примиряюще заметил:
-- Семян не было. Каки тут планы, ежли сеять нечем! Искали, шуровали заблаговременно. Их не родишь, ежли нету...
-- С кормами весною тоже плохо было, -- напомнил Николай Петрович. -- Тоже руки опустили, а взялся самый простой человек, Оглоблин Василий, корма и нашлись!
Коммунары сбросили с себя хмурую настороженность, заговорили.
-- Пробовали, ну, ничего не вышло!
-- Кои хлеб попрятали, так успели захоронить его, что и недоищешься.
-- А кои на базар сплавили! Продали!..
-- Продавали втихаря и коммунары, -- напомнил Лундин.
-- Не знаем! Мы не продавали!.. -- сухо и неприязненно ответили Лундину.
-- Сказать все можно. От слов, конечно, ничего не доспеется...
Слова Лундина. очевидно, сильно задели коммунаров. Но Зайцев крепко ухватился за предположение.
-- Ясно! Некоторые шли в коммуну вроде как на иждивение. Государство, мол, все даст, валяй, ребята, разбазаривай свои животы! А то не понимали, что самим потом туго станет, вот как теперь.
Счетовод наклонил голову и, как-то сбоку прислушиваясь к тому, что возле него говорилось, перемешал стопочку тетрадей перед собою и выжидательно поглядел на председателя.
-- Еще что? -- спросил тот обреченно.
-- Насчет состояния задолженности...
-- Обсуждали в прошлый раз.
-- Бумага получена от райколхозсоюза. Взнос за трактор. Пятьсот.
-- Ладно! -- махнул рукою Степан Петрович. -- Опосля!
В правлении стоял глухой шум. Разговаривали в разных углах приглушенно отдельные группы коммунаров. Зайцев перегнулся к Лундину и горячо что-то ему доказывал. Николай Петрович, недовольно морщась, выслушивал какие-то путанные объяснения Андрея Васильевича. Счетовод усмехнулся, поджал губы и понизил голос:
-- На прошедшей неделе срок был...
-- Ладно! -- повторил председатель и круто отвернулся от счетовода.
Лундин между тем выслушал Зайцева, отодвинулся от него, и громко заявил:
-- Теперь, конечно, поздно пререкаться да корить друг друга. Но, между прочим, не мешает разъяснить всем о положении. А то некоторые бузят. Вышла небольшая нехватка в столовой, а там митинги завелись, буза. Огорочаются на коммуну, а того не понимают, что каждый виноват. Сознания мало общего. Разброд идет. Кто-то этим хитро пользуется.
-- Что касаемо столовой, -- встрепенулся завхоз, -- так там заминка с хлебом выходит. Приварок у меня имеется. Жаловаться грех. А хлеб, насчет хлеба не спорю, маловато его выдаем. До-отказу наесться невозможно.
-- Иные по единоличному состоянию гораздо хуже ели. Чего они нонче волынят? Простое это трепанье!..
Степан Петрович пробовал проговорить это бодрым голосом, немного даже укоризненно, но взгляд Зайцева смутил его.
-- На то и коммуна, чтоб было в ней лучше, чем в прежнем в бедняцком состоянии. На прежнее нечего равняться. Это политика оппортунистов. В болото лезешь, Степан Петрович, в болото!
Было уже поздно. Летняя ночь мягко льнула к окнам. Лампочка чадила, под потолком трепались клочья табачного дыма. У Феклуши слипались глаза, и она часто зевала, стыдливо прикрывая рот красной, измазанной чернилами рукой. Но правленцы не собирались расходиться.
И так до-поздна светились одиноко по всему селу окна правления. До-поздна шли разговоры, то переходя в жаркий спор, то затихая.
3.

Скот нагуливал бока. Марья, встречая в скотном дворе возвращавшихся из стада коров, умильно тянула:
-- Красавушки-и! Родненьки-и! Да какие же вы пригожие, да гладкие, да пристойные!..
У Марьи были в стаде любимицы. Сначала она по старой привычке тянулась к своей чернухе и к ее теленочку и порою втайне вздыхала, что пришлось их отдать в общий гурт. Но, принявшись от коммуны хозяйничать возле скота, она вскоре перестала различать своих от чужих и отметила лучших, породистых коров, которые ласкали глаз и восхищали удоем. Из них лучшей была Пеструха Устиньи Гавриловны. Возле этой коровы Марья вилась как возле родной дочери. Ее награждала самыми ласковыми именами, ей источала весь пыл и все восхищенье свое. Товарки по скотному двору иногда посмеивались над Марьей:
-- Обихаживаешь Пеструшку, Митревна, вроде будто себе ее ворожишь.
-- Да что вы, глупые! -- сердилась Марья. -- Она же обчая! Мне любо на нее глядеть. Ишь какая статная и расчудесная! Таких бы в наше стадо с десяток, вот бы хорошо!
А когда в июньский парной и томящий день привели откуда-то красавца быка чистых каких-то немецких кровей, когда красавец, кося налитыми кровью глазами и выгибая могучую шею, стал раздувать жаркие вздрагивающие ноздри и взревел мощно и победно: увидел присмиренных и беспокойно завозившихся в скотном дворе коров, -- Мария радостно, молодо и несдержанно всплеснула руками:
-- Ой, девоньки! Какие ж теперь у нас телятки пойдут ладные!
И с тех пор еще нежнее стала обихаживать своих любимиц.
Увлеченная работой, мелкими радостями, выпадавшими ей в этой работе, и мелкими же, но неизбежными огорчениями, Мария не сразу почувствовала, что в коммуне происходит что-то тревожное и не совсем обычное. Она знала, что на скотном дворе все обстоит благополучно, что скотина здорова и уход за ней хороший, знала, что к зиме будут готовы теплые скотные дворы, стройка которых уже начата. И ей казалось, что и во всем остальном все идет так же просто, ровно и хозяйственно. Поэтому велика была ее тревога, когда до нее, наконец, дошло, что коммунары недосеяли добрую четверть приготовленной земли и что вокруг этого недосева кипит теперь горячая склока.
-- Не помыслю, что такое! -- жаловалась она Зинаиде. -- Быдто все дружно было, этак, по хорошему сговору, а теперь на неладное вышло...
-- По сговору, дружно! -- раздраженно усмехалась Зинаида и отвечала матери чьими-то словами: -- Прошлепали посевной план! До позору дошли!
-- Семян, сказывают, нехватило...
-- Если бы об коммуне думали, так хватило бы!
-- Вот взять хотя бы скот наш, коровок, -- ухватилась Марья за свое. -- Обихаживаем мы его, холим, он и растет и пышнеет. Лучше некоторые скотинки стали, чем прежде у хозяев своих. А все почему?.. -- Марья задумалась. Сложила руки на груди и ушла на короткое мгновенье в свои какие-то легкие думы.
-- Все оттого, -- пояснила она, прервав молчание и заставив Зинаиду удивленно насторожиться. -- Оттого все, говорю, что с веселой и легкой душой мы там коло скотины ходим. Может, когда и штыримся да спорим, может, и неровно работаем в чем, а хорошо работаем. Нечего греха таить, без хвастовства и похвальбы скажу...
-- Другие тоже не худо работают! -- задорно поперечила матери Зинаида. -- Думаешь, только у нас на скотном?..
-- Я и не говорю, что только мы одни... Ведь, Зина, к тому пришлось, что оплошали с посевом. Недоглядели. А, значит, душой к работе некоторые приверженность не имеют... Только и всего.
Зинаида не стала продолжать разговора, словно пропустила слова матери мимо ушей.
Но они ей запали в душу, и она пересказала их Николаю Петровичу, с которым теперь уже не стеснялась оставаться вместе и подолгу беседовать.
Тракторист, ласково поглядывая на девушку, переспросил ее:
-- С душой, говорит, к работе? А без души плохо?
-- Она так понимает, -- оправдывая мать, сказала Зинаида. -- У ней понятие прежнее...
-- Не плохо понимает! -- успокоил Николай Петрович. -- Действительно, у кого душа на работе горит, то-есть, значит, сознательность, так тот свои поступки выполняет очень прекрасно... Тут у многих в коммуне нехватает этого. Если бы все, как мать твоя, судили и поступали, здорово вверх пошла бы коммуна!
Зинаиде было приятно выслушать похвалу матери. Обласкав Николая Петровича ясным взглядом потеплевших глаз, она призналась:
-- Мамка у нас хорошая. Вот бы отец не ушел, он тоже показал бы себя на работе. Он умный и всякую работу хорошо понимает.
-- Власа Егорыча я раскусил. Если бы не его гордость, был бы он лучшим общественным человеком.
-- Гордый, верно... -- вздохнула Зинаида.
-- Ну, я так рассуждаю: обломается он в городе. Не таких там в настоящий вид обращали!
-- Хорошо бы, если бы так!
-- Обломается! -- повторил Николай Петрович.
Его уверенность была приятна Зинаиде. Доверчиво придвинувшись к нему, девушка легко вздохнула.
-- Об чем это? -- пригнулся к ней Николай Петрович, пытаясь заглянуть в ее глаза.
-- Ни об чем... Устала немножко. С ребятишками за день умаешься, просто ног под собой не чувствуешь. Шумят они, глаз за ними все время нужен.
-- Орава боевая!
-- Боевая! -- согласилась Зинаида. -- И все-то они такие славненькие, коротышки живые!
-- Любишь ты, видать, ребятишек, -- странным каким-то голосом отметил Николай Петрович. -- Хорошо им, наверно, с тобой!
Зинаида смутилась. Слова эти спугнули в ней что-то, и она заспешила:
-- Ой, заболталась я! Пойду. Поздно уж...
Вечер дышал бодрящей прохладой. С полей наносило густые медвяные запахи. Где-то за деревней скрипел коростель.
Зинаида пришла домой возбужденная. Мать уже была в постели, и девушка, проходя мимо нее, с необычной нежностью сказала:
-- Легла, мама? Устала, поди, намаялась?

Tags: Сибирь
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments