odynokiy (odynokiy) wrote,
odynokiy
odynokiy

Categories:

Жизнь начинается сегодня... И.Г.Гольдберг. (23)

Глава тринадцатая
1.

Влас немного лукавил, когда говорил соседям по работе, что он на проценты не шибко горазд считать. Он хорошо знал счет процентам и, вызвавшись нажать на свою работу так, чтобы вместо одного урока один с четвертью вышло, хорошо понимал, что это выйдет сто двадцать пять процентов задания.
Эти сто двадцать пять процентов он показал в первую же пятидневку.
Вечером, накануне выходного дня, на красной доске впервые появилось имя Власа. Он не заметил бы этого, но Андрей задержал его по окончанию работы и подвел к доске. Белые буквы четко сияли на красном поле. Белые буквы показались Власу незнакомыми.
-- Вот, видишь, -- посмеиваясь лукавыми глазами, сказал Андрей, -- отличился ты. Если продержишься на таких процентах, крепким ударником покажешь себя. Поздравляю.
Скрывая вспыхнувшую в груди гордость, Влас внешне равнодушно ответил:
-- Я работы не боюсь.
-- Об этом никто не спорит. Кабы боялся, так не выгрохал бы сто двадцать пять!
Савельич в бараке встретил Власа широкой улыбкой:
-- Ага! Прописали тебя на красное! Заслужонный ты теперь, Медведев! Можешь домой, парню своему, отписать: мол, на красной доске тятька, не как-нибудь!
-- А зачем я стану им туда писать?
-- Чудак! А как же! Им, думаешь, не лестно будет, что у тебя такая положения? Этим, дорогой мой, надобно дорожить.
-- Никогды я работой не хвастался, -- похвалился Влас.
-- Хвастаться и не надо. Напиши рядышком с поклонами, а то и пониже, вот и все.
Савельич лукаво посмеивался.

Но смех его не обижал Власа. Смех этот был добродушен и ласков. И Влас в этот вечер, как никогда, почувствовал себя хорошо в бараке, вдали от дома и семьи.
Просыпаясь на следующее утро и с удовлетворением сознавая, что день этот принадлежит целиком ему, Влас обдумывал, что бы ему предпринять в свободное время. И словно отвечая на его мысли, Савельич крикнул ему со своей койки:
-- Проснувшись? Ну, добре! Слышь, давай мы с тобой седни в баньку спутешествуем! Люблю вольготно попариться. Пойдешь?
-- Пойду, -- согласился Влас.
Они пошли спозаранку в баню. И там в белесой мгле горячего пара, в плеске и шуме льющейся воды, в шлепаньи босых ног и в кряке и радостных стонах парившихся на верхнем полке любителей они оба отошли душою, размякли, стали ближе друг к другу, роднее и снисходительней.
Отдыхая после полка в предбаннике, они умиротворенно отдувались, поглаживали себя по груди, по бокам, говорили приятные и легкие слова.
-- Ох, смерть понутру мне высокий пар, -- говорил Савельич. -- Инда до печонки прогревает! Больша-ая польза мне от пару.
-- Пар, как говорится, костей не ломит. От него даже в мозгах разъяснение бывает. Будто думки свои промоешь в горяченькой воде.
-- Ладно мы с тобой полакомились банькой. Теперь бы квасу холодного, домашнего, чтоб с ледком, а?
-- Хорошо бы, -- согласился Влас. -- У меня Марья мастерица квасы ставить.
-- Это хорошо. Вот поедешь домой, напоит она тебя кваском! Угостит!
-- А я, может, домой покеда еще и не собираюсь, -- возразил Влас. Но на этот раз возразил менее уверенно, чем прежде.
-- Ну, от дому, брат, не отрекайся! Дом, он всегда родной!.. Конечно, что и говорить, ты и тут теперь до своей линии дойдешь, потому поставил ты себя, видать, хорошо. И все-таки дома горазд лучше.
Влас промолчал.
Они вернулись из бани праздничные, чистые и в каком-то повышенном, торжественном настроении. Немного отдохнув, Савельич как-то боком подошел к Власу и предложил:
-- А как бы, Медведев, пару пивка бы? а?
-- От пива я не отпорен. Бутылочку-другую это всегда можно.
-- Вот и ладно, -- хихикнул немного виновато Савельич. -- Бутылочку-другую это и не грех, и не преступленья! Пошли, значит?
2.

В пивной было шумно, душно и пахло кислым. Савельич и Влас устроились почти у самого входа. Они жадно выпили по первой кружке, а вторую стали смаковать медленно и с прохладцей. У Савельича сразу же покраснел нос и слегка заблестели глаза.
-- Это ничего, -- оправдываясь перед кем-то, торопливо говорил он. -- Пиво, да ежели в меру, оно не воспрещается! И к тому же после бани... И еще то значит, что с хорошим дружком...
-- Пиво -- это не водка, -- поддерживал его Влас, поддаваясь легкому и приятному опьянению. -- От водки человек дуреет, а от пива никогда!
Так, убеждая друг друга в том, что обоим было вполне ясно и понятно, они покончили со второй кружкой и по безмолвному согласию потребовали по третьей.
В пивную все время входили новые посетители. Почти всем им приходилось обходить столик, за которым сидели Влас и Савельич. Но ни Влас, ни Савельич не обращали никакого внимания на входящих и на то, что происходило в пивной. Они заняты были углубленной беседой.
Оба трезвенники и позволявшие себе немного выпить только по большим праздникам и по особым торжествам, они от пива пьянели легко и незлобиво, становясь добродушными и ласковыми. И они взглядывали один на другого потеплевшими глазами и старались говорить хорошие и проникновенные слова.
-- Мужик ты -- ничего. Подходящий мужик, -- признавался Савельич. -- Я как в первый раз тебя увидал, того же сроку подумал: хороший мужик! Подумал: подходящий и, мол, стоющий человек!
-- А ты, Поликарп Савельич, -- не отставал от него Влас, -- для меня самым душевным товарищем в бараке вышел. Хоть ты и штырил меня, а все-таки душа у меня к тебе вот как, самым хорошим расположением!
-- Хоть в тебе ошибка занозой сидела, а я, Влас Егорыч, товарищ Медведев, с первого прицелу признал, что отходчивый ты!
-- Я отходчивый! -- горячо соглашался Влас. -- Меня только обидой не бери! По справедливости люблю жизнь! А чтобы так как-нибудь, вроде где обманом, где неправдой или обидою, не желаю! Окончательно не желаю!
-- Это, конечно, правильно! Свято как говорится, и правильно! Ну, а ты все-таки здорово бурлил против коммуны! Ущемило тебя, а зря! Самый ты подходящий человек для коммуны, артельный и работящий!
-- Кто, я?..-- Влас гордо выпрямился. -- Я артельный! Я кровь проливал, партизанил! За себя я, что ли, кровь проливал? Я -- за артель, за общество страдал!..
-- Верно... А вот нашло затемненье на тебя...
-- Потому обидно мне! Обидно, Поликарп Савельич! -- На Власа начинало накатываться раздражение. Но Савельич ласково прищурился, потянулся к нему, тронул за плечо и заулыбался:
-- Ох-хо-хо! Бурлишь! А ты без сердца! Упомни, какой у тебя там в коммуне герой вздымается!
-- Филька-то? Ого! -- захлебнулся в горделивом восторге Влас. -- Парень язвинский! Видал, какой вострый?!
-- Вострый! Бритва!
Новые посетители входили в пивную, ныряя во влажную духоту ее, как в застоявшуюся омутную воду. Они проходили мимо Власа и Савельича. а те были заняты своим душевным разговором и плохо глядели по сторонам.
Двое новых возникли в дверях, глянули внутрь шумной и душной комнаты, шагнули. Но один из них, заметив Власа, слегка отпрянул и ухватил спутника за рукав. И в это время Влас, озираясь вокруг в поисках официанта, усмотрел и узнал одного из вошедших. Влас приподнялся слегка, хотел что-то сказать, но тот из вошедших, что тронул своего приятеля за рукав, быстро повернулся обратно к двери и исчез в ней, увлекая за собою второго.
-- Ишь... -- растерянно произнес Влас. -- Боится!
Савельич, который ничего не успел заметить, услыхав восклицанье Власа, недоуменно справился:
-- Об чем это ты?
-- Боится, -- повторил Влас, не спуская глаз с двери. -- Стало-быть, совесть окончательно замаранная.
-- Да ты о ком? Али пивко одолило? Хх!
-- Не-ет... -- замотал Влас головой. И, поймав, наконец, официанта, заказал еще пива. А затем, доверчиво склонившись к Савельичу, рассказал ему, что вот зашел было сюда сосед, Некипелов Никанор, никакого Влас ему зла не сделал, а ведь убежал мужик, как заметил, так сразу, как чорт от ладану, и убежал.
-- Скажи на милость, -- заключил он рассказ, -- какой народ неверный да пуганный стал. -- Но, коротко помолчав, прибавил: -- А ему, пожалуй, и есть с чего пуганным быть.
Савельич выслушал Власа внимательно. Савельич не удовлетворился этим коротким рассказом. Савельич захотел узнать о власовом соседе, о Некипелове побольше и поподробнее.
Новые кружки пива с пышными шапками пены были поданы на стол. Торопиться было некуда. Влас отхлебнул из кружки. И Савельич узнал все о Никаноре Степановиче Некипелове.
-- Кулак... -- раздумчиво протянул Савельич, когда Влас замолчал. -- Такой на всякую пакость отважится. Возъярен он! За животишко за свое, неправдами да чужим потом нажитое, возъярен. Надо бы тебе его, Медведев, давно раскусить. Положил бы ему цену настоящую, а ты его в человеки возвел да почитай дружбу с ним доржал. Нехорошо!
-- Нехорошо! -- откликнулось где-то внутри Власа, и он промолчал.
-- Изнистожать таких надо! -- вонзались во Власа слова Савельича. -- От них огромадный вред... Порча от них на все идет. На все! Тут они подпоры подсекают, там мосты рушат, а то и людей губят. От них это все! Пойми!
Влас слушал. Легкий и приятный хмель быстро выходил из его головы. На душе становилось тоскливо и холодно.
-- Слышь!.. -- взмолился он. -- Допьем по-хорошему... Знаю я... сам знаю теперь... Допьем, да и домой.
-- Ну, остатнее допьем разве, -- согласился Савельич и быстро выпил оставшееся в кружке пиво.
Они расплатились и молча вышли из пивной.
Улица встретила их бойкими, суматошными и неуемными шумами.
3.

Сначала Влас и не сообразил, получив от Фильки письмо, в котором между прочим говорилось о рыжем мужике по фамилии Феклин, почему его эта фамилия встревожила чем-то. И только некоторое время спустя его осенило: да ведь у здешнего-то, у арестованного тоже фамилия Феклин!
Влас взволновался. Прошло два дня после того, как они с Савельичем побывали в пивной и там поговорили по душам. Еще смутно свербило у Власа на сердце от справедливых, от правильных слов старика. И поэтому известие, сообщенное Филькой, встревожило. Не откладывая, Влас разыскал Суслопарова и поделился с ним новостями из дому.
-- И тут и там Феклин. Братья они, что ли! -- соображал Влас.
-- Это замечательно! -- вскипел Суслопаров. -- Выходит, что вроде во все концы из одного центру. Выясним. Непременно выясним!
Выяснять долго не пришлось. В групкоме со слов следователя уже знали, что городской Феклин и Феклин, арестованный по подозрению в порче моста в Суходольском -- братья. Оба раскулаченные и оба скрывшиеся от высылки.
-- Вроде твоего, как его, соседа-то? Вроде его -- беглецы, -- пояснил Савельич Власу. -- Так же, понимай, злоумыслит исподтишка. Под ноготь надо его! Обязательно под ноготь!
-- Братья! -- со злой усмешкой щурил глаза Андрей. -- Они все братья да товарищи по положению да по делам своим. Они тоже коллективом на нас напускаются. Целым классом зубы ощеряют.
-- А мы по зубам, по зубам! -- смеялся Савельич. И смех его не был добродушен и весел.
Влас молча слушал, и внутри него шла борьба с остатками сомнений, непонимания и растерянности. И когда он дознался, что оба Феклины -- оба вредители! -- братья, ясная и прямая мысль окрепла в нем: действительно, враги они ему, кровные враги, и не одни они, а и многие другие. И в их числе Никанор Степаныч Некипелов.
"Змеями подколодными притаились они все, -- соображал Влас, -- и Феклины эти самые, и Никанор с сынком. Притаились и норовят ужалить смертельно... Ох, глуп же я был, не понимал..."
Добравшись до этой мысли, Влас по-новому загрустил. Он установил для себя, что, значит, во многом он ошибался прежде, что и уход его из деревни нельзя, пожалуй, оправдать, что зря, видать, покинул он дом и отбился от своих односельчан, от кровных старых приятелей и соседей.
Его захлестнула эта новая грусть и, чтобы не поплатиться ею окончательно, он подыскивал себе оправдания.
-- Да! -- спорил он сам с собою. -- Как же было не бросить все, коли там на полный раззор хозяйства выходило. Какие там люди около общественного сошлись: Васьки да Артемки?! С этакими разве трудящему человеку с руки вместе большое дело делать? Не с руки!.."
Но, взбадривая и укрепляя себя так, он в глубине души сознавал, что не прав.
И, совсем запутавшись, он яростнее приналег на работу, к концу новой пятидневки подняв свою выработку до ста сорока процентов нормы.
-- Вот это по-нашенски! -- весело охнул Савельич, когда на красной доске против фамилии Власа выросло это число. -- Ишь, как чешет, ишь как чешет!
-- Значит, укрепляешься, в гору лезешь! -- остановил Власа Андрей возле барака. -- Хороший ты пример другим подаешь. Одобряем мы тебя, Медведев.
Влас усмехнулся.
-- Конечно. Этак всегда бывает: коли работник хорошо работает, так самый дурной хозяин одобрит его...
-- А нонче хозяин, Медведев, дурной разве?
-- Я насчет нонешнего не говорю. Я только к твоим словам. Слова твои лишние.
-- Плохие? -- посмеивался Андрей.
-- Не плохие, а просто лишние.
Лицо у Андрея стало серьезным и неулыбчивым.
-- Для тебя, может, Медведев, одобрительные слова и лишние, но для иных они необходимы. Иному во-время словом помощь подашь, так он и выправится. А, понятно, кто с сознанием, то и без похвал можно обойтись.
-- Вот про это я и говорю, -- успокоился Влас. -- Про это самое.
Вечером этого дня Влас засел за письмо домой. Он писал Фильке и требовал от него самых мельчайших подробностей о жизни и о работе в коммуне.
"Отпиши все, как следует. Как засеяли, сколько. Шибко ли лодырничают там ваши, в коммуне которые. Про домашность: растрясли, поди, всю. И окромя всего про Ваську да остальных балахонских. Болтал ты тут много, да ты мне дела всякие обскажи. На деле мне расскажи, как это они к работе пристрастились и не хуже лучших стали... А в чем у самого догадки нехватит, у Зинаиды спроси. Не плохо бы, чтобы и она отцу отписала. Не барышня она... А Николай Петровичу кланяйся..."

Tags: Сибирь
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments