odynokiy (odynokiy) wrote,
odynokiy
odynokiy

Categories:

Жизнь начинается сегодня... И.Г.Гольдберг. (14)

4.
Загорелось сразу в двух местах -- под амбаром с семенами и склад с инвентарем. Загорелось в рабочую пору, когда все были в поле, и тушить пришлось старикам и маленьким ребятишкам. Из взрослых и сильных в деревне оказался только счетовод, корпевший в конторе над ведомостями и счетами. Он выбежал на улицу, услышав крик и жидкие удары в чугунную доску. Здесь он бестолково и суматошливо стал кричать на ребятишек и старух, побросавших детей и оторопело бегавших по улице:
-- К сараю! к сараю пожарному бегите! За водой! Ах, недотепы! за водой!
Немного придя в себя, он сообразил отрядить какого-то малыша верхом на старой кривой лошади в поле за народом:
-- Во весь мах скачи! Без передыху!
Позже, когда с поля прискакали коммунары, с пожаром удалось справиться быстро. Склад с инвентарем отстояли целиком. Но амбар, в котором хранился семфонд коммуны, пострадал жестоко. Выгорел целый угол, и черная обнаженная пасть пожарища открывала недра амбара с обуглившимся, вконец испорченным зерном.

Андрей Васильевич ползал по погибшему зерну, вздыхал, ругался и все оборачивался к хмурым и озлобленным коммунарам и говорил:
-- С какой же это оказии загорелось? Товарищи, от какой же причины?
Сторож стоял пришибленный и разводил руками.
-- Некурящий я... Кабы я курящий был, тогды... А то всем известно... Я до нюхательного охотник... А чтобы курить, да никогды!
Правленцы обошли оба погорелые места, облазили по всем углам и закоулкам, вымазались в саже и в копоти и пришли к конторе с крепкой уверенностью:
-- Поджог.
Василий, бывший среди коммунаров, прискакавших с поля тушить пожар, услыхав это слово, сжал кулак и потряс им в воздухе:
-- Ох, язвило бы вас, сволочи! Ну, добрался бы я до той гадины!
-- Доберемся, -- уверенно заявил Степан Петрович. -- Не скроются. А покеда что -- обратно на работу.
Шумной ватагой поскакали коммунары обратно на поле, на работу. В конторе остались Степан Петрович, завхоз Василий и еще кой-кто из правленцев.
-- Будем составлять акт и вроде совещания сделаем, как оно да что, -- предложил Степан Петрович. -- Перво-наперво допрошаем Никоныча.
Сторож выступил на средину конторы и повторил свое.
-- Некурящий я. Кабы курящий...
-- Это нам известно, -- оборвал его Степан Петрович. -- Ты сказывай, не было ли коло амбару кого подозрительного?
-- Подозрительного? -- развел руками сторож. -- Нет, таких никого не видывал. Я все время поглядывал. Во все стороны и без всякого сна. Ну, а чтобы кто-нибудь такой, вроде подозрительного, нет. Истиный бог, нет...
-- Не спал, говоришь? -- подозрительно переспросил Степан Петрович. -- Все-ж таки кто-нибудь проходил деревней? Вспомни.
-- Что-ж тут упоминать, -- усмехнулся Никоныч. -- Бабенка одна, к куме, сказывала, в Сухую Падь, проходила. Славная такая бабенка, уважительная...
Упоминание о прохожей женщине заинтересовало всех. Сторожа засыпали вопросами. Завхоз всполошился и стал что-то шептать на ухо Степану Петровичу. У Василия приподнялась верхняя губа и обнажилось черное зияние выбитых зубов.
-- И бабенки разные бывают, -- кинул он, укоризненно поглядывая на Никоныча, сторожа. -- Она, сволочь, может, с целью тут шлялась, огонь подбрасывала.
Степан Петрович посмотрел на него и внушительно сказал.
-- Обследуем. Покедова чего трепаться зря.
И позже, отпустив Никоныча, почесывавшего в затылке и все твердившего, что он некурящий, председатель отвел в сторону Василия и, жарко дыша ему в лицо, приказал:
-- Поедешь в Сухую Падь. Поспрошаешь, какая и к кому. Понимаешь?
-- Понимаю!
Почти одновременно от конторы в разные стороны поскакали всадники: Василий в Сухую Падь, а кто-то другой в милицию, с заявлением о пожаре.
5.

Работа отнимала все время и не оставляла досуга на посторонние, праздные мысли. Но все-таки эти мысли одолевали. Кругом происходило что-то необычное и непонятное. Что-то оборвалось в налаженной и спокойной жизни. Вклинилась холодно и ненужно безотчетная тревога.
Кой-кто из коммунаров стал с опаской уходить на поля.
-- Как бы чего дома не доспелось, -- хмурились они озабоченно. -- Вот этак-то уйдешь, а тут, не дай да не приведи, либо пожар, либо еще што-нибудь худое.
Сильнее всего беспокоились женщины. В них тревога въелась острее и навязчивей. Они болели за детей и не хотели оставлять их одних без призору или под присмотром подслеповатых и хилых бабок. Они пытались отказываться выходить в поле и озлобленно кричали завхозу:
-- Мы что же, ребятишек, как котят, бросать будем? Нет! Нам дети дороже вашей работы.
-- Несознательные! -- наседал на них завхоз. -- Об чем вы думаете? Самая горячая, как говорится пора...
Тогда на ночном совещании в конторе (днем для этого времени не оставалось) решено было устроить ясли.
Об яслях разговоры велись уже давно. Еще в самом начале весенних работ, когда выяснилось, что придется подобрать всех трудоспособных коммунаров и коммунарок, несколько женщин заговорили об яслях. Но одни не соглашались, другие испугались:
-- Да как это на чужие руки родное дите бросить?! Нет уж, обойдемся. Пущай бабки у кого есть или няньки...
-- От бабок-то нивесть какая корысть, -- настаивали те, что стояли за ясли. -- А нянькам самим носы вытирать придется.
Но уговорить не удалось. Не удалось еще и по другой причине. Не находилось охотниц пойти добровольно работать в ясли.
-- Со своими-то намаешься, а ежели чужие ребята, так и совсем...
-- Не затем в коммуну шли, чтобы пеленки замаранные стирать.
И вот теперь в правлении на совещании твердо было постановлено: ясли открыть без разговоров и без проволочки.
Были вызваны комсомолки, в том числе Зинаида. Им сказали:
-- Вам вот какой наряд: работайте в яслях. От полевых работ освобождаем и даем такую нагрузку.
Зинаида вспыхнула:
-- От меня больше толку на поле будет. Я за полного мужика там пройти могу. А тут...
Степан Петрович перебил ее:
-- Тебе даден наряд, ну, ты подчиняйся! Еще при этаком-то положении неизвестно -- где твоя польза коммуне будет главная, на поле или в яслях этих. Должна понять... И вобче, без споров!
Зинаида ушла за завхозом вместе с остальными женщинами огорченная, разобиженная, еле сдерживая в себе негодование.
Ясли кой-как наладили. Но ребятишек туда не понесли. Многие женщины уперлись на своем, и, напуганные тревогой, которая обложила коммуну, не вышли на работу. И когда Степан Петрович стал обходить избы и упрекать тех коммунарок, которые застряли дома и возились с детьми, его встречали гневными возгласами.
-- Не станем ребятишек бросать. Тут теперя страшно стало. Вы бы оборонили нас, а то еще сожгут да перебьют всех...
-- Несите ребятишек в ясли, -- настаивал Степан Петрович. -- Никто их там не тронет. Там у нас организованно...
-- Не понесем!
Степан Петрович озлился. Он стал кричать на коммунарок, стал угрожать им вычетами, лишением продовольствия, изгнанием из коммуны.
-- Ну, гони, гони! -- наступали на него женщины. -- Гони! Не больно сладко в коммуне этой. Ранее с голоду не мерли, да и теперь без вас не помрем.
Страсти разгорелись. На простом, казалось бы, и таком понятном и несложном деле обнаружилась какая-то трещина, существовавшая в коммуне и раньше, но до этой поры никем не замечаемая.
По деревне снова, как это уже бывало прежде, зашелестели вздорные толки и слухи. Пошли шопотки и разговоры по углам, с оглядкой.
Встревоженная этими толками и разговорами и опаленная какою-то мыслью, Марья поздно вечером подсела к засыпающей Зинаиде на постель и вздохнула.
-- Ты что, мамка? -- сонно спросила ее Зинаида, поеживаясь под пестрым лоскутным одеялом.
-- Как же это теперь, Зинаида, будет? -- тревожно сказала Марья.
-- А? -- слегка откинула с себя одеяло девушка. -- Что-нибудь разве неладно?
-- Да куда уж лучше. Что деется! что деется! Сказывают, вечор в Сухой Пади два амбара сожгли. А намедни на заимках лошадей угнали. Совсем неспокойно стало...
-- Вот милицейские приедут, поймают кого, все снова станет спокойно, -- попыталась успокоить Зинаида мать.
-- Станет ли? -- вздохнула поглубже Марья и придвинулась к дочери вплотную. -- Худо это все, Зинаида... А к тому я еще тебе сказать хотела... В ясли эти ты пошла работать. Срамота. Люди смеются. Говорят: ну, теперь скоро твоя Зинка ребят рожать зачнет, обучится она с чужими водиться... Обидно мне это.
Зинаида рывком сбросила с себя одеяло и села. Обнаженное плечо ее розовато сверкнуло при свете керосиновой лампы.
-- Дураки болтают! -- гневно посмотрела она на мать. -- Дураки болтают, а ты слушаешь!
-- А как же не слушать, коли люди говорят. На чужой роток, как говорится, не накинешь платок. Я мать. Мне разве сладко это слушать. И еще про Миколая Петровича, про тракториста...
-- Ну, ладно! -- совсем рассердилась Зинаида и, отвернувшись от матери, стала плотно закутываться в одеяло. -- Ладно! Мне спать нужно, а ты со всякой всячиной лезешь.
Мать поднялась и отошла от Зинаиды, огорченно и тоскливо проговорив:
-- Вот, видать, правда-то колет тебе глаза... Осподи! что же это такое будет?!
Зинаида притворилась спящей и молчала.
6.

Зинаидина жизнь дошла в эту дружную весну до какого-то поворота. Текла она легко и молодо, и был день полон легкими и веселыми заботами, и были ночи насыщены здоровым и крепким сном, сладко тревожимым незапоминающимися на утро сновидениями. Были сверстники и подруги, с которыми привычно и незаметно протекали весны, опаляющие страдные дни и тихие, белые и вьюжные зимы. С ними день был похож на вчерашний, и можно было, зажмурив вечером глаза, ясно-ясно представить себе завтрашнее утро.
Но ровное и легкое течение зинаидиных дней натолкнулось на новое и, как ей казалось, неожиданное. На узенькой тропочке ее восемнадцати лет встал и заставил ее остановиться и задуматься другой человек.
Заглядывались на Зинаиду многие. Она не была хуже других девушек. У нее задорно поблескивали глаза. Одуряющая свежесть лежала на ее щеках. Возле маленьких, с полупрозрачными раковинами ушей вились, выбиваясь из-под красной косыночки, темнорусые завитки. Ее голос был упруг и певуч. Ее песни были пронизаны теплотою и радостной бездумностью. И смеялась она заразительно, свежо и лукаво. На нее нельзя было не заглядеться. И понятно, что тракторист Николай Петрович, пришлый городской человек, отметил ее сразу. И сразу же попытался стать к ней и с ней поближе. Он в первые встречи с ней повел себя немного вольно, непривычно для Зинаиды. Схватил ее за руку, потянул к себе, обливая задором поблескивающих, смеющихся глаз. Украдкой потрепал по спине. Но Зинаида упруго выскользнула, нахмурила брови и взглянула исподлобья:
-- Не балуй! Постыдился бы! А еще городской!
И он вспыхнул, почувствовал легкий стыд. А потом повел себя осторожнее и обдуманней.
Встречи их были редки. На весенние деревенские молодежные гульбища после работы на полянку Николай Петрович выходил редко, а где же в ином месте в крестьянском обиходе могли встречаться молодые парни и девушки? На работе было недосужно переглядываться да перекидываться словами с Зинаидой. Только на редких комсомольских собраниях и удавалось, подсев к Зинаиде, сказать ей пару слов. И то украдкой, потому что организация была малочисленная, и на собрания приходило семь-восемь человек, не больше. И все там было на виду, под перестрелкой молодых, все примечающих глаз. В редкие встречи Николай Петрович, расценив Зинаиду по ее отпору по-иному, по-новому, успевал перекинуться с нею только незначительными и сдержанными словами, старясь вложить в простой и несложный смысл этих слов какую-то мягкую и волнующую задушевность.
Зинаида с девичьим лукавством подметила сразу настроение тракториста. Она безошибочно поняла, что нравится ему, и с грубоватым кокетством делала вид, что ничего не замечает, ни о чем не догадывается. А сама впитывала в себя каждое слово, каждое движение Николая Петровича.
Однажды он сумел подкараулить ее за гумнами, когда никого вокруг не было. Обрадованно подошел он к ней, оглянулся и, усмехаясь немного виновато и неловко, сказал:
-- Я тебя, Медведева, все время ловлю...
-- Меня что ловить? -- настороженно возразила Зинаида. -- Я не зверь какой.
В глазах у нее быстролетно сверкнули искорки сдержанного, потаенного смеха.
-- Да вот поговорить охота, а всегда кругом чужие. Мешают.
-- Об чем говорить-то? -- опустила глаза Зинаида и оглянулась вокруг.
Было это в самые первые дни весенних предчувствий. Земля еще не успела по-настоящему прогреться и отойти после тяжелых, сковывавших ее стуж. Воздух был зыбок и непрозрачен. Сухая прошлогодняя трава жестко и ломко шуршала под острым ветром. И только солнце было новое, не зимнее. Солнце горело над пустыми полями ярче и теплее, ярче, чем, вчера, чем недели назад. От этого солнца шло тепло и к Зинаиде, и к Николаю Петровичу. У Зинаиды от солнца (от солнца ли?) окрасились нежно и розово щеки. А глаза у тракториста сияли глубже и яснее.
-- Да кой о чем есть... -- неопределенно ответил Николай Петрович. -- Хочу, например, хорошее знакомство с тобою вести... Без каких-нибудь глупостей или чего-нибудь другого. А по-настоящему, по-хорошему.
-- Девушек у нас много в деревне, -- подняла на него на мгновенье глаза Зинаида, но тотчас же скрыла их под тенью затрепетавших ресниц. -- Почто с другой какой не поведешь знакомства? Неужто я одна?
-- Ты мне более других нравишься, -- широко усмехнулся тракторист. -- До других мне никаких делов нет.
-- Нравлюсь? -- Зинаидины глаза вновь устремились на Николая Петровича, взгляд ее задержался на его лице подолее, смелее и открытей.
-- Не веришь? А я, честное слово, правду тебе говорю!
-- Насмехаешься... Вы, городские, всегда так... Ловите.
Николай Петрович вслушивался в слова девушки и не мог толком понять -- смеется она над ним или, вправду, не верит и защищается от него: говорила она обычные девичьи слова, какие говорятся в таких случаях, но голос ее при этом звучал скрытым лукавством, затаенной веселой насмешкой.
-- Ишь, какая ты, -- тряхнул он головою.
-- Какая? Мясная да костяная! -- засмеялась Зинаида и решительно повернулась, чтобы уйти.
-- И почему ты бежишь-то? -- огорчился Николай Петрович, не успев решить еще -- смеется ли она или нет. Зинаида через плечо кинула:
-- По делу иду. Да и не хорошо: увидят нас с тобою здесь, языками трепать зачнут.
-- А-а! -- протянул тракторист и, повеселев, тряхнул головою: -- Ну, в другой раз!
Эта встреча, и которой сказано было ими друг другу так мало, все-таки как-то определила их отношения. Николай Петрович почувствовал ясное и свежее лукавство Зинаиды, почувствовал сквозь сдержанность ее прорвавшиеся неуловимо, но крепко черточки приязни к нему и налился еще большей нежностью и влечением к девушке. Зинаида же с этого дня начала неомрачимо и легко думать о трактористе.
И потому что это была еще первая весна, первая заря ее любви, мечты ее о нем были светлы, радостны и немного смешливы.
Первое омрачение этих дум о человеке, который еще непонятно и неосознанно для нее самой стал близким, пришло к Зинаиде от опасливого и плаксивого замечания матери, от ее намеков на толки и сплетни. И первое омрачение, навеянное материнской тревогой, всколыхнув Зинаиду незаслуженной обидою, резче и обостренней выявило для девушки ту цену, то значение, которое приобрел в ее жизни, в ее светлых и легких днях Николай Петрович, тракторист.
Вот почему Зинаида замолчала и притворилась засыпающей. Захотелось уйти от слов матери. И стало впервые стыдно думать и вспоминать о Николае Петровиче. Стыдно первым девичьим жгучим и сладким стыдом.

Tags: Сибирь
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments