odynokiy (odynokiy) wrote,
odynokiy
odynokiy

Categories:

Жизнь начинается сегодня... И.Г.Гольдберг. (13)

Глава восьмая
1.
Когда Филька после перетряски в коммуне понял и убедился окончательно, что ни мать, ни его, ни Зинаиду не тронут, он снова пристал к трактористу и к ребятам-комсомольцам, чтоб его устроили на курсы. Но время было горячее, о курсах не думали, жгло и беспокоило сегодняшнее, трудовое, все, что от ранней зори до вечера наполняло жизнь коммуны. И Фильку загрузили работой так, что он целыми днями вместе с другими коммунарами -- полными работниками -- пропадал в поле.
Однажды у бригады, возле которой устроили Фильку, сломалась сеялка. Поломка была небольшая, пустяковая, стоило только заменить какой-то болтик, и все обошлось бы без простоя, но бригадир спохватился, что запасные части впопыхах были забыты в деревне. Коммунары, ругаясь и пылая раздражением, уселись покурить, бригадир смущенно стал чесать в затылке и неловко оправдываться, потом пришел в себя, рассвирепел и, заметив Фильку, яростно закричал на него:
-- Выводи коня! Скачи за болтами! Махом!

Филька не заставит повторять себе приказание, отстегнул лошадь, обладил на ней уздечку, ухватился за гриву за потную спину рыжухи, еле вскарабкался на нее и полетел вскачь.
Лошадь встряхивала его, и он взмахивал локтями, как крыльями. Пыль взрывалась из-под копыт, дорога плыла под лошадью зыбко и извилисто, как ручей.
До деревни Филька домчался очень скоро. Спрыгнув подле конторы, он привязал рыжуху к столбику крыльца. Счетовод, выглянув из окна на конский топот, узнал Фильку и наставительно сказал ему:
-- Ты зачем, шарлатан, коня загнал? Балуешься!..
-- Нет, дяденька, я по делу, -- запыхавшись, деловито возразил Филька. -- Меня за болтами погнали, к сеялке.
Получив болты, Филька отправился в обратный путь. Счетовод снова укоризненно и сердито наставил его:
-- Ты коня не гони. Не порти общественный инвентарь.
И Филька из деревни выехал медленно.
В полях было весело. Солнце разогрело землю, черные пашни жирно поблескивали, у обочин дороги зеленели травы, в придорожных кустах, осыпанных первою жидкою и хрупкою зеленью, посвистывали птицы. Филька вытянул шею и попробовал передразнить их:
-- Фи-иу! фьють! фьють!
Лошадь потряхивала головою и тянулась к траве, к ветвям деревьев. Кругом было пустынно, безлюдно. Филька ехал полями коммуны, на которых уже отсеялись несколько дней тому назад. У Фильки была в груди беспричинная радость. И безлюдье, простиравшееся вокруг него, не томило и не тревожило его.
Внезапно пустынность греющихся под солнцем полей и безлюдье дороги оборвалось. Впереди заклубилась пыль, и возник неожиданно грохот телеги. Из-за поворота дороги, из-за группы кустов, сторожко остановившихся на старой меже, вывернулась такая же, как и у Фильки, рыжая лошадь. Эта лошадь заржала, рыжуха под Филькой ответила ей. Телега остановилась на Филькином пути.
Мужик, ехавший, полуразвалясь, на телеге, натянул вожжи и сбоку оглядел внимательно рыжуху, а затем Фильку. Филька задергал повод и стал бить рыжуху босыми ногами в брюхо. Отметив для себя что-то и Фильке, мужик усмехнулся.
-- Стой-ка, паренек, ты откуда же будешь? -- спросил он.
Филька хмуро по-взрослому объяснил, кто он и куда едет, и сам вгвоздился в мужика вопросом:
-- А тебе что?
-- Мне ничего, -- шире усмехнулся мужик и потрогал толстыми пальцами пышную рыжую бороду. -- Ты, стало быть, из камуны. Живы вы еще? Не сперло вас, в камуне-то?
-- Пошто? -- недоуменно спросил. Филька. -- Пошто сопрет-то?
-- А как же, -- охотно ухватился за этот вопрос мужик, словно только его и дожидался. -- Сожрете все, что у людей отобрато, и станете с ручкой.... Сколько добрых мужиков по миру пустили, сколько хрестьян честных из-за вашей камуны горе нынче мыкает.
-- Я поеду, -- решил Филька, которому не понравился этот разговор, и тронул повод.
Мужик приподнялся на телеге и перестал улыбаться.
-- Ну, ну, ты не серчай, малый! -- по-иному, без насмешки заговорил он. -- Не серчай. Может, у меня дело к тебе есть.
-- Дело?
-- Ну, да. Постой.
Ворошок прошлогоднего сена, на котором устроился в телеге мужик, прикрывал какую-то кладь. Мужик порылся в сене и вытащил небольшой узелок.
-- Вот, -- он искоса взглянул на Фильку и стал медленно развязывать узелок. -- Вот тута у меня на дорогу бабой накладено. Калачи да, кажись, сало. Подзакусим. А?
Внимательно и заинтересованно следя за всеми движениями мужика, Филька удивился: какое же такое дело к нему у этого незнакомого дяди, который среди поля, на пустынной дороге угощать калачом и салом собирается?
-- Меня за делом послали, -- нерешительно сказал он. -- Строчно наказали. Для машины болты везу. А то работа остановилась. Мне некогда угощаться.
-- Чудачок, -- осклабился, сверкнув ровным рядом белых крепких зубов, успокоил его мужик. -- Дак это долго ли? подзакусить-то? А за закуской я тебе и об деле растолкую.
Калач был белый, поджаристый. Толстый кусок сала лежал на чистой тряпице так заманчиво. И калач, и сало так и тянули к себе Фильку. Он вздохнул, взглянул в ту сторону, где за широкой гладью полей остановилась невидимая отсюда бригада и ждет болтов для того, чтобы продолжать работу. И отвернулся.
-- Только ты, дядя, поскорее, -- напомнил он, слезая с лошади.
-- Скоро, скоро, -- кивнул головою мужик и пододвинул Фильке еду.
2.

-- Слышь, -- сказал осторожно мужик, когда Филька съел полкалача с изрядным ломтем вкусного сала, -- ты Ваську Оглоблина с вашей Балахни знаешь?
-- Знаю, -- кивнул головой Филька, стряхивая с колен крошки хлеба.
-- Знаешь, стало быть. Распрекрасно. Как он, ничего живет, не зачах в камуне?
Филька засмеялся:
-- Он теперя в новом доме в некипеловском живет. От камуны на деле поставленный. Пошто ему зачахнуть!
-- Хорошо. Это очень хорошо. Значит дышит мужик? -- собеседник Фильки загреб в пригорошню свою курчавую бороду и сосредоточенно прищурил глаза. -- Ну а как, никакого ему притеснения ни от кого?
Вопросы были непонятны Фильке, и он недоумевающе взглянул на мужика. Заметив это, мужик переменил тон.
-- Да что говорить. Какое ему может быть притеснение. Он в полном своем праве. Видать, крепко он да широко орудует? Обчеством, камуной этой самой, стало быть, оценен?.. Так... Хорошо... А ты, значит, для машины болты повез?
-- Повез! -- тряхнул головой Филька и потянул к себе за повод рыжуху, жадно выщипывавшую свежую зелень. -- Ждут меня тамока!
-- Подождут! -- усмехнулся мужик. -- Я, было, с тобой Ваське посылочку передать хотел. Кум он мне. Да коли ты торопишься, ну, ступай... Машины-то в поле ночуют?
-- На деревню увозим после работы.
-- И трахтор?
-- Трактор когды и на поле остается. Когды ребята ночуют там.
-- Так... Что ж, поезжай себе с богом. Раз у тебя порученье, ты его сполняй правильно... Стало быть, когды и на поле остается трахтор-то?
-- Когда и остается! -- подтвердил Филька.
Мужик снова угнездился на телеге, подмяв под себя охапку сена. Филька вскарабкался на рыжуху и зашлепал по ее бокам босыми ногами. Рыжуха неохотно тронулась с места, па прощанье коротко заржав. Лошадь мужика тоже заржала.
Филька погнал рысью к бригаде. Там его встретили бранью. Бригадир, выхватив у него мешок с болтами, стал отчаянно ругаться.
-- Тебя, чучело, только за смертью и посылать! Ты игде это пропадал эстолько время?!
Филька было стыдно признаться, что он проболтал с незнакомым мужиком, польстившись на калач и сало, и он промолчал об этой встрече.
Горячая, не терпящая промашки и промедления работа кипела вокруг. Работа эта закружила, замотала и Фильку. И он не надолго забыл и про мужика, и про его лошадь, и про его расспросы.
3.

Работа закружила коммунаров. Еле-еле занималась утренняя заря, ополоснув розово краешек неба, а уже возле конюшен, возле склада инвентаря копошились люди, собираясь в поле. И хриплые голоса глухо, словно в пустой, нетопленой избе рокотали на тихой и слепой улице. А когда солнце по-дневному, по-летнему созревало, выкатившись из-за зазубрин леса, в деревне становилось безлюдно и пустынно. Только старухи, няньчась с маленькими ребятишками, оставались в избах. Да два-три старика-сторожа, окарауливавшие амбар с семенами и кое-какое добро коммуны, бродили возле завалинок, в тени.
Праздные, ленивые собаки лежали у подворотен и изредка беспричинно лаяли или выходили на средину широкой улицы и останавливались неподвижно, чего-то ожидая, к чему-то прислушиваясь.
Над деревней, над улицами стояла тишина. И, казалось, не было такой силы, которая нарушила бы ее, разорвала и возмутила эту тишину.
Томительная тоска охватывала сторожей. Они сидели на солнцепеке и дремали. Они грезили о чем-то давнишнем, далеком. Вереница однообразных лет, согнувшая спины этих стариков и притупившая их глаза, выбрасывала теперь в этой невозмутимой дреме их тяжелый груз стариковских дум. Безмолвная и безлюдная деревня усыпляла. Солнце грело. Мысли плелись лениво, но назойливо.
Амбар с семенами стоял на самом въезде в деревню. Сторож уселся на высоком помосте возле дверей. Тяжелый ржавый замок крепко запирал широкую дверь.
Сторож время от времени отрывался от полузабытья, от ленивой дремы, видел этот замок. У сторожа на душе было спокойно и легко.
Над деревней, над амбаром, над сторожем плавала теплая тишина.
Внезапно ближе к амбару собаки, прервав свой полусон, насторожились. Одна из них поднялась, вытянула морду и медленно пошла вперед. По пыльной улице шла женщина. Она украдкой оглядывалась и, услышав собачий лай, остановилась. Сторож вгляделся в нее и равнодушно сказал:
-- Проходи, небойсь. Оны не кусучие.
Стариковый голос, видимо, застал женщину врасплох. Но, оправившись, она повернула и пошла к амбару, к сторожу.
-- Вот в Сухую Падь иду, к куме. Кума у меня тама хворает, -- болтливо объяснила она. -- С ребятам она, не управиться ей одной. Я и иду.
-- К куме? -- мотнул одобрительно головою сторож. -- Ну, или. Отчего своему человеку сроднику не помочь. Или, говорю.
Женщина не уходила. Она подошла ближе и опустилась на широкий помост рядом со сторожем.
-- У вас, видать, народ-то весь в поле?-- осторожно спросила она. -- Камуна у вас... Дружная?
-- Как когды, -- оживился старик, обрадовавшись собеседнику. -- Иное время ничего, а иное и штырются. Вишь, дело обчественное. Кабы свое, собсцвенное, так другой разговор. А обчее -- сама знаешь...
У женщины слегка вспыхнули глаза.
-- Известное дело, -- неопределенно сказала она.
Старик разговорился и стал рассказывать про порядки и непорядки в коммуне. Терпеливо и внимательно выслушав его, женщина мимоходом спросила:
-- Это, значит, ты, дедушка, амбар с чем охраняешь-то? С хлебом?
-- С семянам. Хлеб-то, почитай, весь приели. На пайке сидим. А тут семена. Остатные. Более половины всего припасу.
-- Ага! -- затрясла удовлетворенно головою женщина. -- Семена!
Поднявшись на ноги, женщина оправила юбку и приладила половчей маленькую котомку за плечами.
-- Пойду. Собаки-то не заедят?
-- Нег. Они ленивые. Ступай себе спокойно.
-- Ну, прощай. Значит, караулишь ты. А оружье-то у тебя какое?
-- Оружье? -- засмеялся старик. -- А вот посох. Он суковатый. Им как ожгу, так сразу дух наскрозь выйдет.
Женщина засмеялась. Глядя на нее, засмеялся и старик.
-- Супротив кого же тут оружие? -- не приглушая смеха, пояснил сторож. -- У нас спокойно.
Собаки лениво взлаяли, когда женщина, попрощавшись со стариком, пошла по деревне. У женщины лицо было спокойное, и шла она уверенно.

Tags: Сибирь
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments