Гармонист. И.Г.Гольдберг. (8)
36
Покойника выпустили. Баев сходил к следователю, сбегал еще кой-куда и договорился, чтоб мужика оставили в покое.
И дня через два Покойник вместе со Степанидой снялись с места и выехали из поселка. Перед отъездом Баев успел повидаться с дядей.
Дядя не глядел племяннику в глаза. Баев посмеивался и нарочно поворачивал голову так, чтобы Покойник мог хорошо разглядеть забинтованное место.
-- Ну, дядюшка богоданный, угостил ты меня. На совесть! С чего это ты на самом деле?
Покойник насупился и тяжело засопел. Сбоку вывернулась Степанида:
-- Об чем толковать!... Ошибся человек. Разве это он, это вино в нем бушевало!
-- Вино, тово... действительно... -- глухо покашливая, выдавил из себя Покойник.
-- Вино, -- прищурился Баев. -- Ладно. Так и запишем. Ну, -- круто повернулся он к Степаниде, -- а ты что же сударушка, к этому делу парня безвинного приплетала? С умом или без ума?
Степанида воровато забегала глазами. Она посмотрела на Покойника, густо покраснела и невнятно что-то пробормотала.
-- Эх, вы! -- брезгливо поморщился Баев. -- Бабье долгоязыкое племя! Треплетесь, суетесь зря и людям спокою не даете!
Расстался Баев с Покойником и Степанидой холодно. Уходя, он задержался на мгновенье у двери и без улыбки почти сурово и угрожающе сказал:
-- Самое умное делаете, что выметаетесь отсюда... Самое умное!
Когда Никон узнал, что Покойник уехал и вместе с ним и Степанида, он почему-то почувствовал неожиданное удовлетворение. Ему вспомнились попойки у Покойника и как тот подговаривал его покупать водку и как помогала своему сожителю в этом Степанида. Вспомнилась работа в забое Покойника -- легкая и вместе с тем неприятная. Вспомнился тяжелый и прячущийся взгляд Покойника и несвязная, затрудненная речь. И пришла неожиданная смущающая мысль: почему же вот с таким тяжелым человеком, плохим шахтером и ненадежным товарищем возжался Баев? Неужели только потому, что дядя он ему?
И Никон затаил в себе эту мысль.
37
Зонов не сразу поверил, что Никон не был замешан в нападении Покойника на племянника. Но доказательств участия парня никаких не было, а Баев уверенно и бесповоротно твердил, что парнишка ни в чем не виноват, и Зонов поверил.
Но был у него где-то в глубине души нехороший осадок от всей этой истории, и потому не по-обычному серьезен и почти строг он был, когда, повидав Никона, коротко посоветывал ему:
-- Не подгадь. Нужно тебе держать свою линию правильно...
-- А я в чем же неправильно? -- удивился Никон, с тоскою сравнивая тон этого обращения Зонова с тем, как он разговаривал с ним по дороге из колхоза.
-- Во многом. Не маленький.
-- Знаю, что не маленький... А шпыняешь меня как пятилетнего... Сделал Покойник подлость, а меня зачем-то приплетали.
-- А ты не понимаешь почему? -- оживился Зонов. И, разглядывая хмурое лицо парня, сам ответил: -- Потому, что рабочей, шахтерской закалки в тебе настоящей не имеется. На работе ты сдавал, с Покойником этим в пьянке участвовал, бузил. Вот отметка тебе и вышла. Одно к одному. И как какая промашка, прежде всего на тебя подозрение. На другого не подумают, который исправный и на черной доске не побывал...
-- Я теперь туда не попадаю.
-- Это, думаешь, не принимается во внимание? Совсем другой бы разговор пошел, коли бы ты, как в прошедшие месяцы, хуже всех оказывался. Ведь баба-то прямо про тебя показывала, что ты Покойника подучивал Баева бить. И все приметы выходили на тебя.
-- Трепалась гадина!
-- Конечно, трепалась, -- согласился Зонов. -- А в конце вот что я тебе скажу, Старухин: видим мы твое поведение и все замечаем. Пойдешь дальше, как вот в последнее время, вроде на воскреснике, хорошо! не пойдешь -- засыплешься в какую-нибудь компанию трепачей и пьяниц...
Никон унес в себе глухое раздражение против Зонова. -- "Нянька какая, подумаешь. То похвалит да по голове погладит, а то и за уши надерет!"
И, сравнив отношение к себе Зонова с тем, как просто и без всякой хитрости заговорил с ним о неприятном деле Баев, Никон почувствовал теплую приязнь к гармонисту. Эта теплая приязнь могла бы вырасти и стать прочной и крепкой, если бы не покалывала парня глухая, ноющая зависть.
В скором времени зависть против Баева на мгновенье ожила в Никоне ярко, но быстро погасла.
Баев оправился от раны, принялся за работу и однажды вышел на улицу с гармонью. В это время и Никон появился там со своим инструментом. Увидев Баева, Никон сделал попытку свернуть в сторону, но шахтер заметил его и закричал:
-- Припаряйся, Старухин! Кати сюда!
Они очутились рядом, оба с гармошками, такие разные: высокий и подвижной Баев и приземистый, с немного кривыми ногами Никон. Баев подтолкнул Никона локтем, весело улыбнулся и скомандовал:
-- Вали марш! "С неба полуденного"! Раз, два!
Оба инструмента грянули враз. Взмывающий, веселящий марш рассыпался мерными и согласными звуками. Встречные шахтеры приостанавливались, смотрели на музыкантов, оборачивались к ним, некоторые шли за ними, улыбаясь и невольно вышагивая в такт музыки.
Так прошли они по длинной улице. В конце ее, там, где широко и привольно расположились шахты, вздымаясь вверх коперами и эстакадами, Баев остановился. Одновременно с ним остановился и Никон.
-- Ладно! -- одобрил Баев. -- Дело у нас с тобой идет. Маленько еще сыграться, и можно на парадах выступать.
Никон уже сам почувствовал, что у них с Баевым получается вместе хорошо, что оба они улавливают размер и согласованно ведут мелодию. У него заблестели глаза и, ничего не сказав товарищу, он пустил залихватскую трель, которая рассыпалась в притихшем воздухе серебряными капельками.
-- Пойдет дело! -- повторил Баев. Он выждал, когда пальцы Никона замерли на ладах, и в свою очередь тронул басы и басы зарокотали густо и внушительно. А Никон широко ухмыльнулся и подхватил вызов. У Никона гармонь отозвалась отрывком плясовой. У Никона задрожали озорно и весело брови. Он легко и беспечно рассмеялся. Рассмеялся и Баев.
-- Как не пойти?! Пойде-ет!
Изрытая, неровная равнина катилась куда-то вниз. По равнине расселись шахты. Кой-где скупо разбежались запыленные и обожженные солнцем березки. В разные стороны уходили пыльные дороги, по которым катились в бурых облаках грузовики. В стороне ровной струной вытянулся железнодорожный путь и дымились и покрикивали паровозы. За спиной у шахтеров невнятно ворчал поселок. И небо вздымалось ввысь бесцветное, жаркое и пустынное.
Никон оглянулся. Посмотрел на поселок, посмотрел на простирающуюся пред ними равнину.
-- Эх, и тоскливо же здесь! -- признался он, поправляя на плече широкий гармонный ремень. -- Вот в город бы отсюда махнуть!
-- А мне здесь не тоскливо, нисколько! -- возразил Баев. -- Мне тосковать нигде не приходится.
-- Почему?
-- Времени нет на такое занятье... Вот я и в других местах побывал и в городе жил, а пришел сюда обратно и не каюсь. Мне на работе некогда тосковать. Ну, а в свободное время, так кругом товарищи. Товарищей да дружков сколько угодно.
-- Хорошо, когда много товарищей! -- вздохнул Никон.
-- Чудак! -- удивился Баев. -- Да разве ты не можешь завести себе сколь угодно хороших дружков? Гляди, на шахте сколько народу! И народ не плохой. Ты не вожжайся с трепачами или с пьяницами, тогда у тебя и компания будет хорошая. Да вот хоть взять нас с тобой -- чем мы не хороши! -- Баев вскинул голову и весело подмигнул. Его пальцы быстро перебрали лады и гармонь взвизгнула веселой тараторочкой. -- Чем не хороши! -- рассмеялся он и повернул обратно к поселку.
С минуту Никон был в недоумении, но стряхнул с себя нудные мысли и, не отставая от товарища, подхватил бойкую песенку.
38
Вызов владимировцев действовал.
Бригада за бригадой выходили на первое место. На красной доске увеличивался почетный список ударников. В забое, где работал Никон, дела шли хорошо. Но забойщик как-то оплошал и его слегка зашибло отскочившей глыбой угля. Пришлось перегруппироваться рабочим. И когда стали производить эту перегруппировку, подвернулся Баев и поманил Никона в сторону.
-- Слушай, Старухин, -- сказал он, о чем-то озабоченно соображая. -- Вали в нашу бригаду. Попробуем вместе поработать. У нас дела закручиваются на большой!..
Никон колебался. Он знал, что бригада Баева идет впереди многих, что в ней много ударников и что там работают крепко и не так, как в забоях, где ему до этого приходилось работать. Баев сразу заметил его колебания.
-- Трусишь? -- подмигнул он. -- Ты не трусь! У нас бригада дружная. Не дадут опасть духом. Только работай не хуже всех. Неужели работы боишься? Не верю!
Вслушавшись в слова Баева и не обнаружив в них ни признака насмешки, Никон приободрился:
-- Работы чего бояться! Работаю ведь, ничего...
-- Значит, заметано! -- решил Баев.
И Никон попал в его бригаду.
Когда Зонов узнал об этом, он с сомнением покачал головой.
-- Не промахнулся ты? -- спросил он Баева. -- Парнишка путанный, не могу я сообразить, какой он такой...
-- А что мне промахиваться?! Догляжу за ним. И как начнет сдавать, к ногтю прижму... Да нет, Зонов, мне парень глянется. У нас с ним дела закручиваются. Играть вместе будем, работать...
-- На счет игры он ничего, ловкий. Только он гармонь свою превыше всего ставит и на все прочее плюет... Смотри, как бы он вам в бригаде проценты ваши не сбил!
-- Не собьет! -- уверенно возразил Баев.
-- Ну, гляди.
Глядеть Баеву, действительно, пришлось.
Никон никак не мог поспеть за работой бригады. У него дело шло с прохладцей, вольготно, с передыхами, а остальные работали безостановочно, горели. И так как работа каждого была тесна увязана с общей работой и стоило кому-нибудь одному отстать, как это сразу сказывалось на всех, то на Никона в первый же день обратили внимание.
-- Не отставай! -- предупредили его.
-- Не отставай! -- посоветовал и Баев. -- Нажми! Давай на басовых, с перебором!
Баев говорил весело и уверенно. Никон даже удивился: товарищ, видно, нисколько не сомневался, что он сравняется в работе с остальными. И эта уверенность Баева подхлестнула парня. Сцепив зубы, он приналег на лопату. Маслянисто поблескивающие куски угля струею полились с его лопаты в вагонетку.
Однажды вечером, умывшись и приведя себя в порядок, Баев зашел за Никоном в барак.
-- Пошли! -- коротко сказал он. Никон взглянул на него и увидел, что он пришел с гармонью. Встретив его спрашивающий взгляд, Баев добавил:
-- Бери гармонь. Идем к ребятам.
Они пришли в барак, где Никону еще не приходилось бывать. И как только Никон вошел в этот барак, так сразу же почувствовал, что здесь все отличается от жилья, в котором помещался сам Никон. В бараке была изумительная чистота. Стены были выбелены и сверкали белоснежностью. На полу, который вымыт был до желтизны, не было ни пылинки. Койки рабочих покрыты были опрятными цветными одеялами и возле каждой койки находился столик с ящиком. С потолка свешивались на шнурах лампы, на окнах висели занавески и кое-где по стенам были развешаны картины и плакаты.
-- Это кто же здесь находится? -- почтительно осведомился Никон у Баева, переступив порог этого барака.
-- Наши ребята. И из других бригад. Образцовый барак это. Видишь, как люди живут!
-- За что же их так отличили? -- удивился Никон.
Баев улыбнулся.
-- Их, брат, не надо было отличать. Они сами устроили все это. Тут тоже соревнование... Стали в разных бригадах вызывать друг друга на то, у кого, мол, в бараке чище и веселее может быть. Ну, вот и добились...
В бараке Никон увидел почти всех своих новых товарищей по бригаде. Они встретили его радушно.
-- Проходи, проходи, Старухин!.. Вот хорошо, товарищ Баев, что привел! Проходи, садись!
-- Ну, теперь мы вас обоих, вдвоем, послушаем!..
39
Это было для Никона необычно: гулянка без выпивки и пляски.
Они уселись с Баевым в уголке барака, где были расставлены табуретки и стояли даже какие-то цветы в горшках. Ребята тесно окружили их обоих. Ребята весело смеялись. Потом, когда Баев стал пробовать гармонь, как бы настраиваясь на игру, все кругом притихли.
-- Волжскую знаешь? -- спросил Баев Никона.
-- Которую? Про Стеньку?
-- Ее.
-- Ее знаю, -- гордо подтвердил Никон.
-- Ну, -- весело обведя товарищей смеющимися глазами, заявил Баев, -- первым, значит, номером нашей программы идет пьеса "Стенька Разин со своей княжной"!
-- Валите! -- одобрили товарищи.
Баев усадил Никона рядом с собою, кашлянул, насторожился, выждал пока Никон устроится удобней, и качнул головой. Никон подхватил этот знак и заиграл.
Первую песню выслушали в напряженном внимании. Это внимание подхлестнуло Никона и он приложил много старания к тому, чтобы идти с Баевым согласно, в такт, вторя ему и сливая свою мелодию с его.
-- Ничего у нас выходит! ладно! -- обрадовался Баев. -- Давай другую. Потешим бригаду еще чем-нибудь.
-- Сыпьте, ребята, "Ванька ".
И "Ванек" был сыгран так же дружно и умело. У Никона раскраснелось от удовольствия и гордости лицо. Он обернулся к Баеву и засмеялся:
-- А ведь подходяще получается!
-- На ять! -- подхватил Баев. -- Я говорил, что у нас сыгранно выйдет!
Они играли долго. Шахтеры не уставали их слушать и все заказывали новые и новые песни. Наконец, Баев устало спустил гармонь на пол и с шутливым укором сказал товарищам:
-- Вы же, ребята, нас загоняете совсем этак-то! Дайте передохнуть!
-- Ну, передохните! -- согласились нехотя шахтеры. -- И вправду, передохните!
Сначала, перестав играть, Никон почувствовал себя слегка неловко среди своих товарищей по работе. Они окружили его и Баева и стали разговаривать о чем-то, им хорошо и близко знакомом. И Баев живо и горячо стал спорить с ними, стал подшучивать, кого-то незлобиво и весело поддразнивать. А Никон сжался и присмирел. Но и тут Баев выручил его. Он встрепенулся, вскочил, подошел к Никону, заглянул ему в глаза и просто и сердечно сказал:
-- Не скучай, Старухин! Тут свои! Видишь, какие дружные ребята!.. Мы всегда так: и на работе и на отдыхе одинаково дружны.
-- Мы дружные! -- подхватили, добродушно посмеиваясь, другие. -- Вот поработали, а теперь и передохнем...
И самый младший бригадник, коногон Петруха, скаля ослепительно-белые зубы, объяснил Никону:
-- Уж если ты теперь у нас в бригаде, так держись. Не дадим тебя в обиду!
Никон встряхнулся. Втянутый в шумный разговор, он и сам вдруг разговорился. И вышло так, что стал он рассказывать. Рассказал он многое о себе, о деревне, где прожил детство, о жизни в городе с отчимом и с больною матерью. Ему самому было непонятно, как это его хватило на это, но он почувствовал потребность говорить о себе. А товарищи слушали и их внимание подстрекало его.
Баев украдкой наблюдал за раскрасневшимся и возбужденным Никоном. Легкая усмешка блуждала на губах шахтера. Он понимал состояние Никона, он знал, что Никон так входит крепко и прочно в дружную семью их бригады. И, чувствуя влечение к парню с того момента, когда они встретились впервые у Покойника, Баев удовлетворенно отмечал про себя и то, как говорил и возбуждался Никон, и то, как товарищи принимали его рассказы.
-- Понравилось тебе тут? -- спросил он парня, когда они выходили вместе из барака. Никон быстро и охотно ответил:
-- Понравилось!
-- Вот видишь!.. -- тряхнул его за плечо Баев. И они распрощались.
Никону было грустно уходить и возвращаться к себе. Он отошел несколько шагов от Баева, увидел, как тот вернулся в свой барак, и, вздохнув, зашагал по пыльной улице.
40
На работе у Никона бывали мгновенья, когда ему хотелось бросить все и бежать отсюда. Моментами работа казалась непереносимо-тяжелой. Он украдкой оглядывался и видел: остальные упорно и сосредоточенно заняты своим делом, целиком ушли в него. Он сжимался, неприязненное чувство появлялось у него против этих товарищей, которые зачем-то гонят работу во-всю, не соглашаясь отдохнуть лишнюю минуту. Но когда желание бежать отсюда назревало в нем окончательно и он готов уже был бросить лопату, его взгляд встречался с сосредоточенным, но веселым взглядом Баева, и он слабел.
Не вытерпев, однажды он сказал Баеву:
-- Тяжело мне с вами на работе. Не угнаться...
-- Шутишь, -- усмехнулся шахтер. -- Это ты с непривычки. Обожди недельку, увидишь, что будет...
-- Что будет? -- не поверил Никон. -- Хуже, наверно, будет. Вы вот как гоните!
Баев радостно встрепенулся.
-- А разве плохо?! Мы скоро зоновскую бригаду догоним!
-- Если не надорвемся... -- буркнул Никон.
-- Зачем надрываться? Мы не свыше сил работаем. Сам можешь понять. Ты работу в забое кончаешь, вышел на-гора, помылся, передохнул и -- свеж, как огурчик! Было ли бы такое, если бы ты из последних сил работал?
Сначала Никон не прислушивался к этим словам товарища. Но вот после особенно напряженного рабочего дня, когда бригада старалась поднять свою норму выше на какой-то процент, Никон приплелся домой, чувствуя, что весь он расслаблен и что теперь бы только добраться до койки и завалиться спать. И он растянулся на постели. А сон не шел. Тело приятно ныло, так хорошо было растянуться, закинув руки за голову! Вот-вот обрушится тяжелый сон и заглушит тяжелую усталость. Но сон не приходил. Откуда-то накатывалась бодрость. Перестали ныть кости, просветлело в голове. Никон сомкнул веки, полежал несколько минут и почувствовал, что тело его стало легким и крепким. Почувствовал, что можно спрыгнуть с постели, потянуться, хрустнуть костями и пойти куда угодно, хотя бы снова на работу.
Он поднялся, сел на койку. Ему самому стало странно и удивительно: как же это так, ведь он еле-еле сегодня дотянул до конца рабочего дня, ведь он чертовски уморился на работе? как же так это теперь, что всего несколько минут он передохнул и опять бодр и свеж?
Никон припомнил слова Баева. Вот дьявол, а ведь, пожалуй, он прав! Пожалуй, работа-то не из последних сил идет!?
Усмехнувшись, Никон потянулся за кепкой. Валяться на койке больше не хотелось. Но не хотелось и отправляться бродить бесцельно и зря. Тогда пред ним ясно и со всеми подробностями предстал тот вечер, когда он впервые пришел с Баевым в его барак и там хорошо провел время. И его потянуло к Баеву, к ребятам, к их уюту и дружной компании.
Его встретили просто и приветливо. Ребята занимались каждый своим делом. Кой-кто отдыхал. Кто-то читал. Баев сосредоточенно писал письмо. Он мимоходом взглянул на Никона и коротко сказал:
-- Сиди. Кончу письмо, свободен буду...
Коногон Петруха увел Никона к своему столику и они заговорили о разных пустяках. А тем временем Баев закончил письмо и подсел к ним.
-- Отдохнул? -- прищурился он на Никона.
Никон молча кивнул головой.
-- Сегодня нажали здорово! -- вмешался коногон. -- Аж мокро стало!
-- Не надорвался? -- с хитрой улыбкой придвинулся Баев к Никону.
-- Нет... покуда... -- медленно ответил парень, но вдруг осветился невольной усмешкой. -- Дразнишь?
-- Зачем? Нет, не дразню. Проверяю. Ты все боялся, что надорвешься. А вот на полную нагрузку мы сегодня двинули, и ты ничего. Гулять ходишь. Как огурчик.
Шахтеры засмеялись. Засмеялся и Никон:
-- Промахнулся я, видать!
-- Конечно, промахнулся! Тебе сейчас хоть в ночную смену впору!
-- Ну, хотя бы и не так... -- запротестовал Никон. -- На ночную у меня сил нехватит.
Баев порывисто прошел к своему месту в бараке и достал гармонь.
-- Сыграем?
-- Я без своей.
-- Напрасно не принес. Ты приноси всегда, Старухин. Мы будем с тобою налаживаться. Новые песни разучим.
-- Ладно, -- согласился Никон и попросил: -- А ты, Баев, поиграй. Послушаю я.
И поплыли привычные, знакомые звуки. Знакомая песня зазвучала под умелыми пальцами. И тишина стала кругом. И все присмирело и замолкло в бараке.
Никон легко и неомрачимо задумался, весь подобравшись и неотрывно следя за игрою Баева. Никон отдыхал.
Покойника выпустили. Баев сходил к следователю, сбегал еще кой-куда и договорился, чтоб мужика оставили в покое.
И дня через два Покойник вместе со Степанидой снялись с места и выехали из поселка. Перед отъездом Баев успел повидаться с дядей.
Дядя не глядел племяннику в глаза. Баев посмеивался и нарочно поворачивал голову так, чтобы Покойник мог хорошо разглядеть забинтованное место.
-- Ну, дядюшка богоданный, угостил ты меня. На совесть! С чего это ты на самом деле?
Покойник насупился и тяжело засопел. Сбоку вывернулась Степанида:
-- Об чем толковать!... Ошибся человек. Разве это он, это вино в нем бушевало!
-- Вино, тово... действительно... -- глухо покашливая, выдавил из себя Покойник.
-- Вино, -- прищурился Баев. -- Ладно. Так и запишем. Ну, -- круто повернулся он к Степаниде, -- а ты что же сударушка, к этому делу парня безвинного приплетала? С умом или без ума?
Степанида воровато забегала глазами. Она посмотрела на Покойника, густо покраснела и невнятно что-то пробормотала.
-- Эх, вы! -- брезгливо поморщился Баев. -- Бабье долгоязыкое племя! Треплетесь, суетесь зря и людям спокою не даете!
Расстался Баев с Покойником и Степанидой холодно. Уходя, он задержался на мгновенье у двери и без улыбки почти сурово и угрожающе сказал:
-- Самое умное делаете, что выметаетесь отсюда... Самое умное!
Когда Никон узнал, что Покойник уехал и вместе с ним и Степанида, он почему-то почувствовал неожиданное удовлетворение. Ему вспомнились попойки у Покойника и как тот подговаривал его покупать водку и как помогала своему сожителю в этом Степанида. Вспомнилась работа в забое Покойника -- легкая и вместе с тем неприятная. Вспомнился тяжелый и прячущийся взгляд Покойника и несвязная, затрудненная речь. И пришла неожиданная смущающая мысль: почему же вот с таким тяжелым человеком, плохим шахтером и ненадежным товарищем возжался Баев? Неужели только потому, что дядя он ему?
И Никон затаил в себе эту мысль.
37
Зонов не сразу поверил, что Никон не был замешан в нападении Покойника на племянника. Но доказательств участия парня никаких не было, а Баев уверенно и бесповоротно твердил, что парнишка ни в чем не виноват, и Зонов поверил.
Но был у него где-то в глубине души нехороший осадок от всей этой истории, и потому не по-обычному серьезен и почти строг он был, когда, повидав Никона, коротко посоветывал ему:
-- Не подгадь. Нужно тебе держать свою линию правильно...
-- А я в чем же неправильно? -- удивился Никон, с тоскою сравнивая тон этого обращения Зонова с тем, как он разговаривал с ним по дороге из колхоза.
-- Во многом. Не маленький.
-- Знаю, что не маленький... А шпыняешь меня как пятилетнего... Сделал Покойник подлость, а меня зачем-то приплетали.
-- А ты не понимаешь почему? -- оживился Зонов. И, разглядывая хмурое лицо парня, сам ответил: -- Потому, что рабочей, шахтерской закалки в тебе настоящей не имеется. На работе ты сдавал, с Покойником этим в пьянке участвовал, бузил. Вот отметка тебе и вышла. Одно к одному. И как какая промашка, прежде всего на тебя подозрение. На другого не подумают, который исправный и на черной доске не побывал...
-- Я теперь туда не попадаю.
-- Это, думаешь, не принимается во внимание? Совсем другой бы разговор пошел, коли бы ты, как в прошедшие месяцы, хуже всех оказывался. Ведь баба-то прямо про тебя показывала, что ты Покойника подучивал Баева бить. И все приметы выходили на тебя.
-- Трепалась гадина!
-- Конечно, трепалась, -- согласился Зонов. -- А в конце вот что я тебе скажу, Старухин: видим мы твое поведение и все замечаем. Пойдешь дальше, как вот в последнее время, вроде на воскреснике, хорошо! не пойдешь -- засыплешься в какую-нибудь компанию трепачей и пьяниц...
Никон унес в себе глухое раздражение против Зонова. -- "Нянька какая, подумаешь. То похвалит да по голове погладит, а то и за уши надерет!"
И, сравнив отношение к себе Зонова с тем, как просто и без всякой хитрости заговорил с ним о неприятном деле Баев, Никон почувствовал теплую приязнь к гармонисту. Эта теплая приязнь могла бы вырасти и стать прочной и крепкой, если бы не покалывала парня глухая, ноющая зависть.
В скором времени зависть против Баева на мгновенье ожила в Никоне ярко, но быстро погасла.
Баев оправился от раны, принялся за работу и однажды вышел на улицу с гармонью. В это время и Никон появился там со своим инструментом. Увидев Баева, Никон сделал попытку свернуть в сторону, но шахтер заметил его и закричал:
-- Припаряйся, Старухин! Кати сюда!
Они очутились рядом, оба с гармошками, такие разные: высокий и подвижной Баев и приземистый, с немного кривыми ногами Никон. Баев подтолкнул Никона локтем, весело улыбнулся и скомандовал:
-- Вали марш! "С неба полуденного"! Раз, два!
Оба инструмента грянули враз. Взмывающий, веселящий марш рассыпался мерными и согласными звуками. Встречные шахтеры приостанавливались, смотрели на музыкантов, оборачивались к ним, некоторые шли за ними, улыбаясь и невольно вышагивая в такт музыки.
Так прошли они по длинной улице. В конце ее, там, где широко и привольно расположились шахты, вздымаясь вверх коперами и эстакадами, Баев остановился. Одновременно с ним остановился и Никон.
-- Ладно! -- одобрил Баев. -- Дело у нас с тобой идет. Маленько еще сыграться, и можно на парадах выступать.
Никон уже сам почувствовал, что у них с Баевым получается вместе хорошо, что оба они улавливают размер и согласованно ведут мелодию. У него заблестели глаза и, ничего не сказав товарищу, он пустил залихватскую трель, которая рассыпалась в притихшем воздухе серебряными капельками.
-- Пойдет дело! -- повторил Баев. Он выждал, когда пальцы Никона замерли на ладах, и в свою очередь тронул басы и басы зарокотали густо и внушительно. А Никон широко ухмыльнулся и подхватил вызов. У Никона гармонь отозвалась отрывком плясовой. У Никона задрожали озорно и весело брови. Он легко и беспечно рассмеялся. Рассмеялся и Баев.
-- Как не пойти?! Пойде-ет!
Изрытая, неровная равнина катилась куда-то вниз. По равнине расселись шахты. Кой-где скупо разбежались запыленные и обожженные солнцем березки. В разные стороны уходили пыльные дороги, по которым катились в бурых облаках грузовики. В стороне ровной струной вытянулся железнодорожный путь и дымились и покрикивали паровозы. За спиной у шахтеров невнятно ворчал поселок. И небо вздымалось ввысь бесцветное, жаркое и пустынное.
Никон оглянулся. Посмотрел на поселок, посмотрел на простирающуюся пред ними равнину.
-- Эх, и тоскливо же здесь! -- признался он, поправляя на плече широкий гармонный ремень. -- Вот в город бы отсюда махнуть!
-- А мне здесь не тоскливо, нисколько! -- возразил Баев. -- Мне тосковать нигде не приходится.
-- Почему?
-- Времени нет на такое занятье... Вот я и в других местах побывал и в городе жил, а пришел сюда обратно и не каюсь. Мне на работе некогда тосковать. Ну, а в свободное время, так кругом товарищи. Товарищей да дружков сколько угодно.
-- Хорошо, когда много товарищей! -- вздохнул Никон.
-- Чудак! -- удивился Баев. -- Да разве ты не можешь завести себе сколь угодно хороших дружков? Гляди, на шахте сколько народу! И народ не плохой. Ты не вожжайся с трепачами или с пьяницами, тогда у тебя и компания будет хорошая. Да вот хоть взять нас с тобой -- чем мы не хороши! -- Баев вскинул голову и весело подмигнул. Его пальцы быстро перебрали лады и гармонь взвизгнула веселой тараторочкой. -- Чем не хороши! -- рассмеялся он и повернул обратно к поселку.
С минуту Никон был в недоумении, но стряхнул с себя нудные мысли и, не отставая от товарища, подхватил бойкую песенку.
38
Вызов владимировцев действовал.
Бригада за бригадой выходили на первое место. На красной доске увеличивался почетный список ударников. В забое, где работал Никон, дела шли хорошо. Но забойщик как-то оплошал и его слегка зашибло отскочившей глыбой угля. Пришлось перегруппироваться рабочим. И когда стали производить эту перегруппировку, подвернулся Баев и поманил Никона в сторону.
-- Слушай, Старухин, -- сказал он, о чем-то озабоченно соображая. -- Вали в нашу бригаду. Попробуем вместе поработать. У нас дела закручиваются на большой!..
Никон колебался. Он знал, что бригада Баева идет впереди многих, что в ней много ударников и что там работают крепко и не так, как в забоях, где ему до этого приходилось работать. Баев сразу заметил его колебания.
-- Трусишь? -- подмигнул он. -- Ты не трусь! У нас бригада дружная. Не дадут опасть духом. Только работай не хуже всех. Неужели работы боишься? Не верю!
Вслушавшись в слова Баева и не обнаружив в них ни признака насмешки, Никон приободрился:
-- Работы чего бояться! Работаю ведь, ничего...
-- Значит, заметано! -- решил Баев.
И Никон попал в его бригаду.
Когда Зонов узнал об этом, он с сомнением покачал головой.
-- Не промахнулся ты? -- спросил он Баева. -- Парнишка путанный, не могу я сообразить, какой он такой...
-- А что мне промахиваться?! Догляжу за ним. И как начнет сдавать, к ногтю прижму... Да нет, Зонов, мне парень глянется. У нас с ним дела закручиваются. Играть вместе будем, работать...
-- На счет игры он ничего, ловкий. Только он гармонь свою превыше всего ставит и на все прочее плюет... Смотри, как бы он вам в бригаде проценты ваши не сбил!
-- Не собьет! -- уверенно возразил Баев.
-- Ну, гляди.
Глядеть Баеву, действительно, пришлось.
Никон никак не мог поспеть за работой бригады. У него дело шло с прохладцей, вольготно, с передыхами, а остальные работали безостановочно, горели. И так как работа каждого была тесна увязана с общей работой и стоило кому-нибудь одному отстать, как это сразу сказывалось на всех, то на Никона в первый же день обратили внимание.
-- Не отставай! -- предупредили его.
-- Не отставай! -- посоветовал и Баев. -- Нажми! Давай на басовых, с перебором!
Баев говорил весело и уверенно. Никон даже удивился: товарищ, видно, нисколько не сомневался, что он сравняется в работе с остальными. И эта уверенность Баева подхлестнула парня. Сцепив зубы, он приналег на лопату. Маслянисто поблескивающие куски угля струею полились с его лопаты в вагонетку.
Однажды вечером, умывшись и приведя себя в порядок, Баев зашел за Никоном в барак.
-- Пошли! -- коротко сказал он. Никон взглянул на него и увидел, что он пришел с гармонью. Встретив его спрашивающий взгляд, Баев добавил:
-- Бери гармонь. Идем к ребятам.
Они пришли в барак, где Никону еще не приходилось бывать. И как только Никон вошел в этот барак, так сразу же почувствовал, что здесь все отличается от жилья, в котором помещался сам Никон. В бараке была изумительная чистота. Стены были выбелены и сверкали белоснежностью. На полу, который вымыт был до желтизны, не было ни пылинки. Койки рабочих покрыты были опрятными цветными одеялами и возле каждой койки находился столик с ящиком. С потолка свешивались на шнурах лампы, на окнах висели занавески и кое-где по стенам были развешаны картины и плакаты.
-- Это кто же здесь находится? -- почтительно осведомился Никон у Баева, переступив порог этого барака.
-- Наши ребята. И из других бригад. Образцовый барак это. Видишь, как люди живут!
-- За что же их так отличили? -- удивился Никон.
Баев улыбнулся.
-- Их, брат, не надо было отличать. Они сами устроили все это. Тут тоже соревнование... Стали в разных бригадах вызывать друг друга на то, у кого, мол, в бараке чище и веселее может быть. Ну, вот и добились...
В бараке Никон увидел почти всех своих новых товарищей по бригаде. Они встретили его радушно.
-- Проходи, проходи, Старухин!.. Вот хорошо, товарищ Баев, что привел! Проходи, садись!
-- Ну, теперь мы вас обоих, вдвоем, послушаем!..
39
Это было для Никона необычно: гулянка без выпивки и пляски.
Они уселись с Баевым в уголке барака, где были расставлены табуретки и стояли даже какие-то цветы в горшках. Ребята тесно окружили их обоих. Ребята весело смеялись. Потом, когда Баев стал пробовать гармонь, как бы настраиваясь на игру, все кругом притихли.
-- Волжскую знаешь? -- спросил Баев Никона.
-- Которую? Про Стеньку?
-- Ее.
-- Ее знаю, -- гордо подтвердил Никон.
-- Ну, -- весело обведя товарищей смеющимися глазами, заявил Баев, -- первым, значит, номером нашей программы идет пьеса "Стенька Разин со своей княжной"!
-- Валите! -- одобрили товарищи.
Баев усадил Никона рядом с собою, кашлянул, насторожился, выждал пока Никон устроится удобней, и качнул головой. Никон подхватил этот знак и заиграл.
Первую песню выслушали в напряженном внимании. Это внимание подхлестнуло Никона и он приложил много старания к тому, чтобы идти с Баевым согласно, в такт, вторя ему и сливая свою мелодию с его.
-- Ничего у нас выходит! ладно! -- обрадовался Баев. -- Давай другую. Потешим бригаду еще чем-нибудь.
-- Сыпьте, ребята, "Ванька ".
И "Ванек" был сыгран так же дружно и умело. У Никона раскраснелось от удовольствия и гордости лицо. Он обернулся к Баеву и засмеялся:
-- А ведь подходяще получается!
-- На ять! -- подхватил Баев. -- Я говорил, что у нас сыгранно выйдет!
Они играли долго. Шахтеры не уставали их слушать и все заказывали новые и новые песни. Наконец, Баев устало спустил гармонь на пол и с шутливым укором сказал товарищам:
-- Вы же, ребята, нас загоняете совсем этак-то! Дайте передохнуть!
-- Ну, передохните! -- согласились нехотя шахтеры. -- И вправду, передохните!
Сначала, перестав играть, Никон почувствовал себя слегка неловко среди своих товарищей по работе. Они окружили его и Баева и стали разговаривать о чем-то, им хорошо и близко знакомом. И Баев живо и горячо стал спорить с ними, стал подшучивать, кого-то незлобиво и весело поддразнивать. А Никон сжался и присмирел. Но и тут Баев выручил его. Он встрепенулся, вскочил, подошел к Никону, заглянул ему в глаза и просто и сердечно сказал:
-- Не скучай, Старухин! Тут свои! Видишь, какие дружные ребята!.. Мы всегда так: и на работе и на отдыхе одинаково дружны.
-- Мы дружные! -- подхватили, добродушно посмеиваясь, другие. -- Вот поработали, а теперь и передохнем...
И самый младший бригадник, коногон Петруха, скаля ослепительно-белые зубы, объяснил Никону:
-- Уж если ты теперь у нас в бригаде, так держись. Не дадим тебя в обиду!
Никон встряхнулся. Втянутый в шумный разговор, он и сам вдруг разговорился. И вышло так, что стал он рассказывать. Рассказал он многое о себе, о деревне, где прожил детство, о жизни в городе с отчимом и с больною матерью. Ему самому было непонятно, как это его хватило на это, но он почувствовал потребность говорить о себе. А товарищи слушали и их внимание подстрекало его.
Баев украдкой наблюдал за раскрасневшимся и возбужденным Никоном. Легкая усмешка блуждала на губах шахтера. Он понимал состояние Никона, он знал, что Никон так входит крепко и прочно в дружную семью их бригады. И, чувствуя влечение к парню с того момента, когда они встретились впервые у Покойника, Баев удовлетворенно отмечал про себя и то, как говорил и возбуждался Никон, и то, как товарищи принимали его рассказы.
-- Понравилось тебе тут? -- спросил он парня, когда они выходили вместе из барака. Никон быстро и охотно ответил:
-- Понравилось!
-- Вот видишь!.. -- тряхнул его за плечо Баев. И они распрощались.
Никону было грустно уходить и возвращаться к себе. Он отошел несколько шагов от Баева, увидел, как тот вернулся в свой барак, и, вздохнув, зашагал по пыльной улице.
40
На работе у Никона бывали мгновенья, когда ему хотелось бросить все и бежать отсюда. Моментами работа казалась непереносимо-тяжелой. Он украдкой оглядывался и видел: остальные упорно и сосредоточенно заняты своим делом, целиком ушли в него. Он сжимался, неприязненное чувство появлялось у него против этих товарищей, которые зачем-то гонят работу во-всю, не соглашаясь отдохнуть лишнюю минуту. Но когда желание бежать отсюда назревало в нем окончательно и он готов уже был бросить лопату, его взгляд встречался с сосредоточенным, но веселым взглядом Баева, и он слабел.
Не вытерпев, однажды он сказал Баеву:
-- Тяжело мне с вами на работе. Не угнаться...
-- Шутишь, -- усмехнулся шахтер. -- Это ты с непривычки. Обожди недельку, увидишь, что будет...
-- Что будет? -- не поверил Никон. -- Хуже, наверно, будет. Вы вот как гоните!
Баев радостно встрепенулся.
-- А разве плохо?! Мы скоро зоновскую бригаду догоним!
-- Если не надорвемся... -- буркнул Никон.
-- Зачем надрываться? Мы не свыше сил работаем. Сам можешь понять. Ты работу в забое кончаешь, вышел на-гора, помылся, передохнул и -- свеж, как огурчик! Было ли бы такое, если бы ты из последних сил работал?
Сначала Никон не прислушивался к этим словам товарища. Но вот после особенно напряженного рабочего дня, когда бригада старалась поднять свою норму выше на какой-то процент, Никон приплелся домой, чувствуя, что весь он расслаблен и что теперь бы только добраться до койки и завалиться спать. И он растянулся на постели. А сон не шел. Тело приятно ныло, так хорошо было растянуться, закинув руки за голову! Вот-вот обрушится тяжелый сон и заглушит тяжелую усталость. Но сон не приходил. Откуда-то накатывалась бодрость. Перестали ныть кости, просветлело в голове. Никон сомкнул веки, полежал несколько минут и почувствовал, что тело его стало легким и крепким. Почувствовал, что можно спрыгнуть с постели, потянуться, хрустнуть костями и пойти куда угодно, хотя бы снова на работу.
Он поднялся, сел на койку. Ему самому стало странно и удивительно: как же это так, ведь он еле-еле сегодня дотянул до конца рабочего дня, ведь он чертовски уморился на работе? как же так это теперь, что всего несколько минут он передохнул и опять бодр и свеж?
Никон припомнил слова Баева. Вот дьявол, а ведь, пожалуй, он прав! Пожалуй, работа-то не из последних сил идет!?
Усмехнувшись, Никон потянулся за кепкой. Валяться на койке больше не хотелось. Но не хотелось и отправляться бродить бесцельно и зря. Тогда пред ним ясно и со всеми подробностями предстал тот вечер, когда он впервые пришел с Баевым в его барак и там хорошо провел время. И его потянуло к Баеву, к ребятам, к их уюту и дружной компании.
Его встретили просто и приветливо. Ребята занимались каждый своим делом. Кой-кто отдыхал. Кто-то читал. Баев сосредоточенно писал письмо. Он мимоходом взглянул на Никона и коротко сказал:
-- Сиди. Кончу письмо, свободен буду...
Коногон Петруха увел Никона к своему столику и они заговорили о разных пустяках. А тем временем Баев закончил письмо и подсел к ним.
-- Отдохнул? -- прищурился он на Никона.
Никон молча кивнул головой.
-- Сегодня нажали здорово! -- вмешался коногон. -- Аж мокро стало!
-- Не надорвался? -- с хитрой улыбкой придвинулся Баев к Никону.
-- Нет... покуда... -- медленно ответил парень, но вдруг осветился невольной усмешкой. -- Дразнишь?
-- Зачем? Нет, не дразню. Проверяю. Ты все боялся, что надорвешься. А вот на полную нагрузку мы сегодня двинули, и ты ничего. Гулять ходишь. Как огурчик.
Шахтеры засмеялись. Засмеялся и Никон:
-- Промахнулся я, видать!
-- Конечно, промахнулся! Тебе сейчас хоть в ночную смену впору!
-- Ну, хотя бы и не так... -- запротестовал Никон. -- На ночную у меня сил нехватит.
Баев порывисто прошел к своему месту в бараке и достал гармонь.
-- Сыграем?
-- Я без своей.
-- Напрасно не принес. Ты приноси всегда, Старухин. Мы будем с тобою налаживаться. Новые песни разучим.
-- Ладно, -- согласился Никон и попросил: -- А ты, Баев, поиграй. Послушаю я.
И поплыли привычные, знакомые звуки. Знакомая песня зазвучала под умелыми пальцами. И тишина стала кругом. И все присмирело и замолкло в бараке.
Никон легко и неомрачимо задумался, весь подобравшись и неотрывно следя за игрою Баева. Никон отдыхал.