odynokiy (odynokiy) wrote,
odynokiy
odynokiy

Categories:

Гармонист. И.Г.Гольдберг. (8)

36
Покойника выпустили. Баев сходил к следователю, сбегал еще кой-куда и договорился, чтоб мужика оставили в покое.
И дня через два Покойник вместе со Степанидой снялись с места и выехали из поселка. Перед отъездом Баев успел повидаться с дядей.
Дядя не глядел племяннику в глаза. Баев посмеивался и нарочно поворачивал голову так, чтобы Покойник мог хорошо разглядеть забинтованное место.
-- Ну, дядюшка богоданный, угостил ты меня. На совесть! С чего это ты на самом деле?
Покойник насупился и тяжело засопел. Сбоку вывернулась Степанида:
-- Об чем толковать!... Ошибся человек. Разве это он, это вино в нем бушевало!
-- Вино, тово... действительно... -- глухо покашливая, выдавил из себя Покойник.
-- Вино, -- прищурился Баев. -- Ладно. Так и запишем. Ну, -- круто повернулся он к Степаниде, -- а ты что же сударушка, к этому делу парня безвинного приплетала? С умом или без ума?
Степанида воровато забегала глазами. Она посмотрела на Покойника, густо покраснела и невнятно что-то пробормотала.

-- Эх, вы! -- брезгливо поморщился Баев. -- Бабье долгоязыкое племя! Треплетесь, суетесь зря и людям спокою не даете!
Расстался Баев с Покойником и Степанидой холодно. Уходя, он задержался на мгновенье у двери и без улыбки почти сурово и угрожающе сказал:
-- Самое умное делаете, что выметаетесь отсюда... Самое умное!
Когда Никон узнал, что Покойник уехал и вместе с ним и Степанида, он почему-то почувствовал неожиданное удовлетворение. Ему вспомнились попойки у Покойника и как тот подговаривал его покупать водку и как помогала своему сожителю в этом Степанида. Вспомнилась работа в забое Покойника -- легкая и вместе с тем неприятная. Вспомнился тяжелый и прячущийся взгляд Покойника и несвязная, затрудненная речь. И пришла неожиданная смущающая мысль: почему же вот с таким тяжелым человеком, плохим шахтером и ненадежным товарищем возжался Баев? Неужели только потому, что дядя он ему?
И Никон затаил в себе эту мысль.
37

Зонов не сразу поверил, что Никон не был замешан в нападении Покойника на племянника. Но доказательств участия парня никаких не было, а Баев уверенно и бесповоротно твердил, что парнишка ни в чем не виноват, и Зонов поверил.
Но был у него где-то в глубине души нехороший осадок от всей этой истории, и потому не по-обычному серьезен и почти строг он был, когда, повидав Никона, коротко посоветывал ему:
-- Не подгадь. Нужно тебе держать свою линию правильно...
-- А я в чем же неправильно? -- удивился Никон, с тоскою сравнивая тон этого обращения Зонова с тем, как он разговаривал с ним по дороге из колхоза.
-- Во многом. Не маленький.
-- Знаю, что не маленький... А шпыняешь меня как пятилетнего... Сделал Покойник подлость, а меня зачем-то приплетали.
-- А ты не понимаешь почему? -- оживился Зонов. И, разглядывая хмурое лицо парня, сам ответил: -- Потому, что рабочей, шахтерской закалки в тебе настоящей не имеется. На работе ты сдавал, с Покойником этим в пьянке участвовал, бузил. Вот отметка тебе и вышла. Одно к одному. И как какая промашка, прежде всего на тебя подозрение. На другого не подумают, который исправный и на черной доске не побывал...
-- Я теперь туда не попадаю.
-- Это, думаешь, не принимается во внимание? Совсем другой бы разговор пошел, коли бы ты, как в прошедшие месяцы, хуже всех оказывался. Ведь баба-то прямо про тебя показывала, что ты Покойника подучивал Баева бить. И все приметы выходили на тебя.
-- Трепалась гадина!
-- Конечно, трепалась, -- согласился Зонов. -- А в конце вот что я тебе скажу, Старухин: видим мы твое поведение и все замечаем. Пойдешь дальше, как вот в последнее время, вроде на воскреснике, хорошо! не пойдешь -- засыплешься в какую-нибудь компанию трепачей и пьяниц...
Никон унес в себе глухое раздражение против Зонова. -- "Нянька какая, подумаешь. То похвалит да по голове погладит, а то и за уши надерет!"
И, сравнив отношение к себе Зонова с тем, как просто и без всякой хитрости заговорил с ним о неприятном деле Баев, Никон почувствовал теплую приязнь к гармонисту. Эта теплая приязнь могла бы вырасти и стать прочной и крепкой, если бы не покалывала парня глухая, ноющая зависть.
В скором времени зависть против Баева на мгновенье ожила в Никоне ярко, но быстро погасла.
Баев оправился от раны, принялся за работу и однажды вышел на улицу с гармонью. В это время и Никон появился там со своим инструментом. Увидев Баева, Никон сделал попытку свернуть в сторону, но шахтер заметил его и закричал:
-- Припаряйся, Старухин! Кати сюда!
Они очутились рядом, оба с гармошками, такие разные: высокий и подвижной Баев и приземистый, с немного кривыми ногами Никон. Баев подтолкнул Никона локтем, весело улыбнулся и скомандовал:
-- Вали марш! "С неба полуденного"! Раз, два!
Оба инструмента грянули враз. Взмывающий, веселящий марш рассыпался мерными и согласными звуками. Встречные шахтеры приостанавливались, смотрели на музыкантов, оборачивались к ним, некоторые шли за ними, улыбаясь и невольно вышагивая в такт музыки.
Так прошли они по длинной улице. В конце ее, там, где широко и привольно расположились шахты, вздымаясь вверх коперами и эстакадами, Баев остановился. Одновременно с ним остановился и Никон.
-- Ладно! -- одобрил Баев. -- Дело у нас с тобой идет. Маленько еще сыграться, и можно на парадах выступать.
Никон уже сам почувствовал, что у них с Баевым получается вместе хорошо, что оба они улавливают размер и согласованно ведут мелодию. У него заблестели глаза и, ничего не сказав товарищу, он пустил залихватскую трель, которая рассыпалась в притихшем воздухе серебряными капельками.
-- Пойдет дело! -- повторил Баев. Он выждал, когда пальцы Никона замерли на ладах, и в свою очередь тронул басы и басы зарокотали густо и внушительно. А Никон широко ухмыльнулся и подхватил вызов. У Никона гармонь отозвалась отрывком плясовой. У Никона задрожали озорно и весело брови. Он легко и беспечно рассмеялся. Рассмеялся и Баев.
-- Как не пойти?! Пойде-ет!
Изрытая, неровная равнина катилась куда-то вниз. По равнине расселись шахты. Кой-где скупо разбежались запыленные и обожженные солнцем березки. В разные стороны уходили пыльные дороги, по которым катились в бурых облаках грузовики. В стороне ровной струной вытянулся железнодорожный путь и дымились и покрикивали паровозы. За спиной у шахтеров невнятно ворчал поселок. И небо вздымалось ввысь бесцветное, жаркое и пустынное.
Никон оглянулся. Посмотрел на поселок, посмотрел на простирающуюся пред ними равнину.
-- Эх, и тоскливо же здесь! -- признался он, поправляя на плече широкий гармонный ремень. -- Вот в город бы отсюда махнуть!
-- А мне здесь не тоскливо, нисколько! -- возразил Баев. -- Мне тосковать нигде не приходится.
-- Почему?
-- Времени нет на такое занятье... Вот я и в других местах побывал и в городе жил, а пришел сюда обратно и не каюсь. Мне на работе некогда тосковать. Ну, а в свободное время, так кругом товарищи. Товарищей да дружков сколько угодно.
-- Хорошо, когда много товарищей! -- вздохнул Никон.
-- Чудак! -- удивился Баев. -- Да разве ты не можешь завести себе сколь угодно хороших дружков? Гляди, на шахте сколько народу! И народ не плохой. Ты не вожжайся с трепачами или с пьяницами, тогда у тебя и компания будет хорошая. Да вот хоть взять нас с тобой -- чем мы не хороши! -- Баев вскинул голову и весело подмигнул. Его пальцы быстро перебрали лады и гармонь взвизгнула веселой тараторочкой. -- Чем не хороши! -- рассмеялся он и повернул обратно к поселку.
С минуту Никон был в недоумении, но стряхнул с себя нудные мысли и, не отставая от товарища, подхватил бойкую песенку.
38

Вызов владимировцев действовал.
Бригада за бригадой выходили на первое место. На красной доске увеличивался почетный список ударников. В забое, где работал Никон, дела шли хорошо. Но забойщик как-то оплошал и его слегка зашибло отскочившей глыбой угля. Пришлось перегруппироваться рабочим. И когда стали производить эту перегруппировку, подвернулся Баев и поманил Никона в сторону.
-- Слушай, Старухин, -- сказал он, о чем-то озабоченно соображая. -- Вали в нашу бригаду. Попробуем вместе поработать. У нас дела закручиваются на большой!..
Никон колебался. Он знал, что бригада Баева идет впереди многих, что в ней много ударников и что там работают крепко и не так, как в забоях, где ему до этого приходилось работать. Баев сразу заметил его колебания.
-- Трусишь? -- подмигнул он. -- Ты не трусь! У нас бригада дружная. Не дадут опасть духом. Только работай не хуже всех. Неужели работы боишься? Не верю!
Вслушавшись в слова Баева и не обнаружив в них ни признака насмешки, Никон приободрился:
-- Работы чего бояться! Работаю ведь, ничего...
-- Значит, заметано! -- решил Баев.
И Никон попал в его бригаду.
Когда Зонов узнал об этом, он с сомнением покачал головой.
-- Не промахнулся ты? -- спросил он Баева. -- Парнишка путанный, не могу я сообразить, какой он такой...
-- А что мне промахиваться?! Догляжу за ним. И как начнет сдавать, к ногтю прижму... Да нет, Зонов, мне парень глянется. У нас с ним дела закручиваются. Играть вместе будем, работать...
-- На счет игры он ничего, ловкий. Только он гармонь свою превыше всего ставит и на все прочее плюет... Смотри, как бы он вам в бригаде проценты ваши не сбил!
-- Не собьет! -- уверенно возразил Баев.
-- Ну, гляди.
Глядеть Баеву, действительно, пришлось.
Никон никак не мог поспеть за работой бригады. У него дело шло с прохладцей, вольготно, с передыхами, а остальные работали безостановочно, горели. И так как работа каждого была тесна увязана с общей работой и стоило кому-нибудь одному отстать, как это сразу сказывалось на всех, то на Никона в первый же день обратили внимание.
-- Не отставай! -- предупредили его.
-- Не отставай! -- посоветовал и Баев. -- Нажми! Давай на басовых, с перебором!
Баев говорил весело и уверенно. Никон даже удивился: товарищ, видно, нисколько не сомневался, что он сравняется в работе с остальными. И эта уверенность Баева подхлестнула парня. Сцепив зубы, он приналег на лопату. Маслянисто поблескивающие куски угля струею полились с его лопаты в вагонетку.
Однажды вечером, умывшись и приведя себя в порядок, Баев зашел за Никоном в барак.
-- Пошли! -- коротко сказал он. Никон взглянул на него и увидел, что он пришел с гармонью. Встретив его спрашивающий взгляд, Баев добавил:
-- Бери гармонь. Идем к ребятам.
Они пришли в барак, где Никону еще не приходилось бывать. И как только Никон вошел в этот барак, так сразу же почувствовал, что здесь все отличается от жилья, в котором помещался сам Никон. В бараке была изумительная чистота. Стены были выбелены и сверкали белоснежностью. На полу, который вымыт был до желтизны, не было ни пылинки. Койки рабочих покрыты были опрятными цветными одеялами и возле каждой койки находился столик с ящиком. С потолка свешивались на шнурах лампы, на окнах висели занавески и кое-где по стенам были развешаны картины и плакаты.
-- Это кто же здесь находится? -- почтительно осведомился Никон у Баева, переступив порог этого барака.
-- Наши ребята. И из других бригад. Образцовый барак это. Видишь, как люди живут!
-- За что же их так отличили? -- удивился Никон.
Баев улыбнулся.
-- Их, брат, не надо было отличать. Они сами устроили все это. Тут тоже соревнование... Стали в разных бригадах вызывать друг друга на то, у кого, мол, в бараке чище и веселее может быть. Ну, вот и добились...
В бараке Никон увидел почти всех своих новых товарищей по бригаде. Они встретили его радушно.
-- Проходи, проходи, Старухин!.. Вот хорошо, товарищ Баев, что привел! Проходи, садись!
-- Ну, теперь мы вас обоих, вдвоем, послушаем!..
39

Это было для Никона необычно: гулянка без выпивки и пляски.
Они уселись с Баевым в уголке барака, где были расставлены табуретки и стояли даже какие-то цветы в горшках. Ребята тесно окружили их обоих. Ребята весело смеялись. Потом, когда Баев стал пробовать гармонь, как бы настраиваясь на игру, все кругом притихли.
-- Волжскую знаешь? -- спросил Баев Никона.
-- Которую? Про Стеньку?
-- Ее.
-- Ее знаю, -- гордо подтвердил Никон.
-- Ну, -- весело обведя товарищей смеющимися глазами, заявил Баев, -- первым, значит, номером нашей программы идет пьеса "Стенька Разин со своей княжной"!
-- Валите! -- одобрили товарищи.
Баев усадил Никона рядом с собою, кашлянул, насторожился, выждал пока Никон устроится удобней, и качнул головой. Никон подхватил этот знак и заиграл.
Первую песню выслушали в напряженном внимании. Это внимание подхлестнуло Никона и он приложил много старания к тому, чтобы идти с Баевым согласно, в такт, вторя ему и сливая свою мелодию с его.
-- Ничего у нас выходит! ладно! -- обрадовался Баев. -- Давай другую. Потешим бригаду еще чем-нибудь.
-- Сыпьте, ребята, "Ванька ".
И "Ванек" был сыгран так же дружно и умело. У Никона раскраснелось от удовольствия и гордости лицо. Он обернулся к Баеву и засмеялся:
-- А ведь подходяще получается!
-- На ять! -- подхватил Баев. -- Я говорил, что у нас сыгранно выйдет!
Они играли долго. Шахтеры не уставали их слушать и все заказывали новые и новые песни. Наконец, Баев устало спустил гармонь на пол и с шутливым укором сказал товарищам:
-- Вы же, ребята, нас загоняете совсем этак-то! Дайте передохнуть!
-- Ну, передохните! -- согласились нехотя шахтеры. -- И вправду, передохните!
Сначала, перестав играть, Никон почувствовал себя слегка неловко среди своих товарищей по работе. Они окружили его и Баева и стали разговаривать о чем-то, им хорошо и близко знакомом. И Баев живо и горячо стал спорить с ними, стал подшучивать, кого-то незлобиво и весело поддразнивать. А Никон сжался и присмирел. Но и тут Баев выручил его. Он встрепенулся, вскочил, подошел к Никону, заглянул ему в глаза и просто и сердечно сказал:
-- Не скучай, Старухин! Тут свои! Видишь, какие дружные ребята!.. Мы всегда так: и на работе и на отдыхе одинаково дружны.
-- Мы дружные! -- подхватили, добродушно посмеиваясь, другие. -- Вот поработали, а теперь и передохнем...
И самый младший бригадник, коногон Петруха, скаля ослепительно-белые зубы, объяснил Никону:
-- Уж если ты теперь у нас в бригаде, так держись. Не дадим тебя в обиду!
Никон встряхнулся. Втянутый в шумный разговор, он и сам вдруг разговорился. И вышло так, что стал он рассказывать. Рассказал он многое о себе, о деревне, где прожил детство, о жизни в городе с отчимом и с больною матерью. Ему самому было непонятно, как это его хватило на это, но он почувствовал потребность говорить о себе. А товарищи слушали и их внимание подстрекало его.
Баев украдкой наблюдал за раскрасневшимся и возбужденным Никоном. Легкая усмешка блуждала на губах шахтера. Он понимал состояние Никона, он знал, что Никон так входит крепко и прочно в дружную семью их бригады. И, чувствуя влечение к парню с того момента, когда они встретились впервые у Покойника, Баев удовлетворенно отмечал про себя и то, как говорил и возбуждался Никон, и то, как товарищи принимали его рассказы.
-- Понравилось тебе тут? -- спросил он парня, когда они выходили вместе из барака. Никон быстро и охотно ответил:
-- Понравилось!
-- Вот видишь!.. -- тряхнул его за плечо Баев. И они распрощались.
Никону было грустно уходить и возвращаться к себе. Он отошел несколько шагов от Баева, увидел, как тот вернулся в свой барак, и, вздохнув, зашагал по пыльной улице.
40

На работе у Никона бывали мгновенья, когда ему хотелось бросить все и бежать отсюда. Моментами работа казалась непереносимо-тяжелой. Он украдкой оглядывался и видел: остальные упорно и сосредоточенно заняты своим делом, целиком ушли в него. Он сжимался, неприязненное чувство появлялось у него против этих товарищей, которые зачем-то гонят работу во-всю, не соглашаясь отдохнуть лишнюю минуту. Но когда желание бежать отсюда назревало в нем окончательно и он готов уже был бросить лопату, его взгляд встречался с сосредоточенным, но веселым взглядом Баева, и он слабел.
Не вытерпев, однажды он сказал Баеву:
-- Тяжело мне с вами на работе. Не угнаться...
-- Шутишь, -- усмехнулся шахтер. -- Это ты с непривычки. Обожди недельку, увидишь, что будет...
-- Что будет? -- не поверил Никон. -- Хуже, наверно, будет. Вы вот как гоните!
Баев радостно встрепенулся.
-- А разве плохо?! Мы скоро зоновскую бригаду догоним!
-- Если не надорвемся... -- буркнул Никон.
-- Зачем надрываться? Мы не свыше сил работаем. Сам можешь понять. Ты работу в забое кончаешь, вышел на-гора, помылся, передохнул и -- свеж, как огурчик! Было ли бы такое, если бы ты из последних сил работал?
Сначала Никон не прислушивался к этим словам товарища. Но вот после особенно напряженного рабочего дня, когда бригада старалась поднять свою норму выше на какой-то процент, Никон приплелся домой, чувствуя, что весь он расслаблен и что теперь бы только добраться до койки и завалиться спать. И он растянулся на постели. А сон не шел. Тело приятно ныло, так хорошо было растянуться, закинув руки за голову! Вот-вот обрушится тяжелый сон и заглушит тяжелую усталость. Но сон не приходил. Откуда-то накатывалась бодрость. Перестали ныть кости, просветлело в голове. Никон сомкнул веки, полежал несколько минут и почувствовал, что тело его стало легким и крепким. Почувствовал, что можно спрыгнуть с постели, потянуться, хрустнуть костями и пойти куда угодно, хотя бы снова на работу.
Он поднялся, сел на койку. Ему самому стало странно и удивительно: как же это так, ведь он еле-еле сегодня дотянул до конца рабочего дня, ведь он чертовски уморился на работе? как же так это теперь, что всего несколько минут он передохнул и опять бодр и свеж?
Никон припомнил слова Баева. Вот дьявол, а ведь, пожалуй, он прав! Пожалуй, работа-то не из последних сил идет!?
Усмехнувшись, Никон потянулся за кепкой. Валяться на койке больше не хотелось. Но не хотелось и отправляться бродить бесцельно и зря. Тогда пред ним ясно и со всеми подробностями предстал тот вечер, когда он впервые пришел с Баевым в его барак и там хорошо провел время. И его потянуло к Баеву, к ребятам, к их уюту и дружной компании.
Его встретили просто и приветливо. Ребята занимались каждый своим делом. Кой-кто отдыхал. Кто-то читал. Баев сосредоточенно писал письмо. Он мимоходом взглянул на Никона и коротко сказал:
-- Сиди. Кончу письмо, свободен буду...
Коногон Петруха увел Никона к своему столику и они заговорили о разных пустяках. А тем временем Баев закончил письмо и подсел к ним.
-- Отдохнул? -- прищурился он на Никона.
Никон молча кивнул головой.
-- Сегодня нажали здорово! -- вмешался коногон. -- Аж мокро стало!
-- Не надорвался? -- с хитрой улыбкой придвинулся Баев к Никону.
-- Нет... покуда... -- медленно ответил парень, но вдруг осветился невольной усмешкой. -- Дразнишь?
-- Зачем? Нет, не дразню. Проверяю. Ты все боялся, что надорвешься. А вот на полную нагрузку мы сегодня двинули, и ты ничего. Гулять ходишь. Как огурчик.
Шахтеры засмеялись. Засмеялся и Никон:
-- Промахнулся я, видать!
-- Конечно, промахнулся! Тебе сейчас хоть в ночную смену впору!
-- Ну, хотя бы и не так... -- запротестовал Никон. -- На ночную у меня сил нехватит.
Баев порывисто прошел к своему месту в бараке и достал гармонь.
-- Сыграем?
-- Я без своей.
-- Напрасно не принес. Ты приноси всегда, Старухин. Мы будем с тобою налаживаться. Новые песни разучим.
-- Ладно, -- согласился Никон и попросил: -- А ты, Баев, поиграй. Послушаю я.
И поплыли привычные, знакомые звуки. Знакомая песня зазвучала под умелыми пальцами. И тишина стала кругом. И все присмирело и замолкло в бараке.
Никон легко и неомрачимо задумался, весь подобравшись и неотрывно следя за игрою Баева. Никон отдыхал.

Tags: Сибирь
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments