odynokiy (odynokiy) wrote,
odynokiy
odynokiy

Category:

Трое и сын. И.Г.Гольдберг. (3)

16.
За перегородкой все слышно было. За перегородкой с жадностью впитывали в себя каждый звук, каждое слово. И по двору потекли новые разговоры.
-- У Никоновых квартирантка-то, прости господи, какие дела завела! Двух мужиков к себе приваживает да все ребеночка не может разделить меж ними!
-- Срам какой! До чего нонче девушки доходят!
-- Дали им волю безобразничать, разврат завели!.. А еще студентка, в ниверситете обучается!
-- Там этому-то вот, видать, только и обучают! Не иначе! Добру разве теперешние учителя учат?!
Двор снова ожил, жадно ухватив клочок чужой живой жизни.
Скамейки у ворот, ступеньки лестниц, тротуары заполнены соседками, которые по-своему переживают то, что доносится к ним из флигеля Никоновых.

Уже свежеют в предосенней поре вечера, уже перепадают унылые, надоедливые дожди. Но на дворе и за воротами по вечерам попрежнему собираются женщины и толкуют об уличном, о мелких и неизбежных явлениях скупой и однообразной жизни. И между ними, между житейски хитрыми и бывалыми женщинами вертятся ребятишки, которые имеют свою долю в толках, в сплетнях, в разговорах своих матерей. Шустрые девчонки подхватывают слухи, переносят их от скамейки к скамейке, повторяют мысли взрослых. Лукавые глазенки сверкают нездоровой жадностью, недетским любопытством.
-- Он ее учит! -- докладывают они матерям. -- Он ходит к ней для занятиев. А другой, тот ругаться приходит.
-- Ребеночка отымать хочет!
-- А она плачет. Как маленькая!
У ребятишек взрослое мешается с детским, с неомрачимым и светлым. Ребятишек отравил воздух этого двора. Они живут тем, чем живут старшие. А старшие наполнены неприязнью ко всему новому. Старшие шипят и негодуют. И если раньше ребятишки, подученные взрослыми, улюлюкали и гнались за проходящими мимо пионерами, то теперь в те редкие часы, когда Мария проходит по двору, из-за углов звонкие голоса кричат ей что-нибудь обидное, бранное.
И в эти дни Мария вдруг услыхала озорной звонкий выкрик:
-- У-у! Бесстыдная! С двумя живет! С двумя мужчинами!
-- Шлю-уха!
Мария вздрогнула как от удара. Оглянулась, отыскала глазами юркую фигурку девочки, прятавшейся за каким-то громоздким коробом.
-- Шлюха! -- раздалось на другом конце двора. И возглас этот повторился несколько раз. У Марии запылали от негодования и обиды уши. Закипела боль на сердце. Она пустилась бежать бегом по двору и быстро скрылась в своей комнате. Но прежде чем она успела захлопнуть за собою дверь, квартирная хозяйка высунулась со своей половины и ехидно пропела:
-- Детенчик-то ваш совсем изошелся! Зачем одного оставляете? Упаси бог, как бы несчастье какое не приключилось!
В другое время Мария кинулась бы сразу к кроватке Вовки и стала бы успокаивать и ласкать сына. Но на этот раз она была так ошарашена тем, что встретило ее во дворе, что к Вовке подошла не сразу. И его громкий плач дошел до нее только много времени спустя.
Враждебное и настороженное настроение двора с некоторых пор перестало тревожить и задевать ее. О ней было забыли. Ею не интересовались во дворе. И вот снова ожило проникновение в ее жизнь чужих глаз. Снова стала она в центре внимания досужих тетушек, плетущих сплетни на ее счет, судачащих по поводу каждого ее движения, каждого ее шага. Снова почувствовала она себя заброшенной, одинокой, затравленной.
И неожиданная горечь, почти острая какая-то враждебность против Николая, Валентины, даже против Солодуха охватила ее.
"Им что, -- подумала она, -- их это все не касается, не трогает. Они все толкуют о своем. А я... мне тяжело..."
С этой горечью, с этой почти враждебностью встретила она Александра Евгеньевича, который пришел к ней, неся с собою веселую и радостную уверенность близкого человека.
-- Вот и я! По горло был занят я, Маруся! Ни минутки свободной не было. Еле сегодня вырвался. Здравствуйте! Почему такая бледная? Нездорова?
-- Нет, я здорова, -- прячась от него, ответила Мария.
-- Значит, настроение плохое или что-нибудь случилось? -- настаивал Солодух.
-- Ничего не случилось.
Солодух покачал головой.
-- Не скрывайте от меня, Мария. Не надо. Я вижу, что с вами что-то случилось. В чем дело?
Накипевшая на сердце Марии горечь вдруг прорвалась.
-- В чем дело? -- вскинула она глаза на Солодуха, и в них не было обычной мягкости. -- В том, что мне тяжело жить. Тяжело!.. Я не знаю, что со мною сейчас, не знаю, что будет дальше. Ну, я занимаюсь, тороплюсь учиться, чтобы кончить вуз, а жить я не живу. Мне душно. Кругом чужие, враждебные люди. Кого я вижу, кого знаю? Валентину, вас, еще двух-трех человек. Меня во дворе здесь мучают. Я всем как бельмо на глазу... Мне тяжело!
Александр Евгеньевич, не скрывая своего изумления и беспокойства, слушал Марию и не прерывал ее. И она говорила. Она говорила о том, что еще ничего не знает, ничего в жизни не видела, что почти всегда она чувствует себя одинокой и никому ненужной. И больше всего говорила она о том, что ее окружало в этом дворе. О липком и неотвязном, что кружилось вокруг нее и отравляло каждую ее мысль.
Порыв Марии был не долог. Так же внезапно, как прорвались в ней ее горькие и холодные жалобы, так же они внезапно и прекратились. Она замолчала почти на полуслове, будто кто-то остановил ее и о чем-то напомнил. Она смущенно и обиженно замолчала.
Солодух встал, подошел к ней поближе и покачал головою.
-- Девочка вы, маленькая девочка! -- ласково обратился он к ней. -- Что же вы обо всем этом молчали? Ведь, в сущности, все это так поправимо. И одиночество ваше не такое уж полное. Разве у вас нет друзей... друга? А то, что творится на вашем дворе, так это ведь чорт знает, что такое! На девятом году революции да такая дичь! Уезжать отсюда надо. Немедленно. У вас тут собрались, наверное, всякие отбросы, торговки, бывшие какие-нибудь люди, шушера. Если бы здесь жило хоть несколько рабочих, разве могло бы быть такое? Да ни в коем случае! Конечно, такой сброд может любого человека затравить. Вы настоящих людей, Маруся, еще не видывали. Вот выберитесь отсюда к настоящим людям и поймете, что это значит. Я вас устрою на другой квартире. К приятелям. У меня товарищ есть, слесарь, у него лишняя комната была, я узнаю, свободна ли она, и перевезу вас туда... Все это пустяки! Честное слово, пустяки!
-- Не надо... -- сделала Мария робкую попытку отказаться от предложения Александра Евгеньевича, но он почти резко остановил ее.
-- Как, не надо? Нет, вы уж не противоречьте! С вами надо действовать напролом. Вы еще маленькая, -- смягчил он шуткой свою резкость, -- вы должны старших слушать. Особенно, когда старшие желают вам добра и... любят вас...
17.

Двор жадно, десятками глаз следил за тем, как Солодух через несколько дней после разговора с Марией выносил и бережно укладывал на подводу ее скарб. Двор вглядывался в каждую вещь и по-своему расценивал.
-- Кроватки-то у дитенка нету! Корзина!
-- Чемоданчик желтенький. Форсистый.
-- А в ящике, видать, наряды, модный причиндал!
-- Для дитя нехватает, а себе, поди всякую шундру-мундру заводила!
Александр Евгеньевич уловил один из возгласов, оглянулся и крикнул кучке женщин, стоявшей вдали:
-- Эй, гражданки любопытные, пошли бы вы да занялись делом, пока что!
-- Новый хахаль! -- насмешливо протянули одна из женщин. -- Задается!
-- Но-о! -- шагнул в ее сторону Солодух, и двор сразу опустел.
Подвода выехала, наконец, со двора. Мария, прижимая к себе закутанного в одеяльце Вовку, оглянулась в последний раз на свою квартиру и перехватила острые и насмешливые взгляды женщин. Пискливый голосок какой-то девчонки крикнул ей вслед:
-- Бесстыдница!
Солодух взял Марию под руку и решительно сказал:
-- Наплевать! Пошли.
18.

Слесарь Сорокосабель гудел за перегородкой, с кем-то оживленно беседуя.
-- Ты, Наталья, обрати внимание: разве это мысленно, чтобы рукава у платьев драть? Это ж несознательность твоя! Стопроцентная несознательность.
Мария изумленно прислушивалась к разговору за стеной и недоумевала. Она успела подметить за этот первый день своего жительства на новой квартире, что у слесаря было двое детей -- мальчик лет десяти и шестилетняя девочка. С кем же Сорокосабель, новый ее квартирный хозяин, так беседует?
Недоумение Марии рассеялось сразу же, как только она услыхала тоненький голосок, задорно и независимо отвечавший:
-- Дак я жа работала! Какой ты, папка! У меня от работы... А потом я изьму иголочку и шить буду!
-- Шить будешь! Сказывай! Вернее всего, матери придется. Знаю я тебя, Наталья!
Детский веселый смех прозвенел за стеною и сладко отозвался в сердце Марии. Вслед за девочкой засмеялся отец.
Маленькая комнатка Марии залита была солнцем. Чисто выбеленные стены веселят глаза. Вовка спит в кроватке: у слесарши нашлась свободная кроватка.
-- Пусть бутуз ваш пользуется, покуда! -- приветливо сказала слесарша, уступая кроватку Марии. -- Не жду я в скорости нужды в ей!
Белые стены сверкают празднично. И главное -- за стенами нет враждебных, подслушивающих ехидных людей. И Марии дышится сразу здесь легче, свободнее.
Вчера Солодух перевез ее сюда, познакомил со слесарем и с его женою. И немедленно же сам ушел. Он не стал мешать ей, не стал надоедать. Вообще он проявил к ней хорошую простоту, не возвращаясь к прежним разговорам, не напоминая о своих отношениях к ней. У Марии вспыхнуло к нему теплое чувство благодарности. И вместе с тем на нее накатилась какая-то странная боязнь. Смутно, смутно ощущала она эту боязнь, сама не зная, сама не понимая ее причины.
Вчера, когда она очутилась одна в своей новой комнате, когда огляделась, когда услышала за стеною веселый сдержанный говор, у ней словно какая-то тяжесть свалилась с сердца. Она устроила Вовку в свежей постельке, подсела к нему и стала с ним играть. Она наклонилась над ним и, вдыхая теплый, детский, такой родной запах, тихо запела. Песня ее была без слов. Не песня даже, а ласковое мурлыканье, ласковый щебет. И Вовка потянулся к ней, высвободил из-под одеяльца кулачки и стал возить ими по ее лицу. Вовку заинтересовала новая песня матери. А, может быть, он каким-то ребячьим своим чутьем, чутьем здорового звереныша учуял в мурлыканье и в щебете этом что-то вполне и окончательно понятное. Понятнее слов.
Первую ночь на новом месте Мария провела в некоторой тревоге. Она проснулась еще до рассвета и прислушалась. И услыхала мирную, успокаивающую тишину и ровное дыхание Вовки. И ей стало по-небывалому покойно.
И утра принесло ей бодрость и хорошую умиротворенность.
Она вслушалась в звонкий смех девочки за стеной и вышла на кухню.
Маленькая Наталья сидела за столом и поглядывала на отца, который налаживал примус. Она оглянулась на вошедшую Марию и застенчиво наклонила головку. Мария увидела курносенькую рожицу с парой лукавых серых глаз. Мария увидела смешную косичку с вплетенной в нее ленточкой. Наталья тихо соскользнула со стула и побежала к отцу.
-- Не привыкла еще -- засмеялся слесарь. -- Ну, ну, Наталья, не дичись! Поздоровкайся с товарищем!
-- Вот мешает она мне тут хозяйство налаживать! -- пояснил он, когда девочка сунула Марии руку и прошептала "здравствуй". -- Мне в двенадцать на завод итти, я в дневной второй смене, а она путается.
-- Я не путаюсь, папка! -- возразила Наталья. -- Что ты гаравишь! Я смотрю!
-- Дружные вы с ней! -- заметила Мария. -- Я слушала, как вы разговаривали, думала, что вы с какой-нибудь взрослой.
-- Наталья у меня деваха рассудительная, -- засмеялся Сорокосабель.
-- Я не деваха, -- вступилась задорно Наталья, -- я девочка маленькая. А у вас ребеночек спит? -- повернулась она к Марии. -- Можно мне посмотреть на него?
-- Можно! -- согласилась Мария. -- Пойдем ко мне.
-- Иди, -- сказал слесарь, -- только не докучай.
Войдя в комнату Марии, девочка подкралась на цыпочках к спящему Вовке и стала внимательно разглядывать его.
-- Глазки закрытые, -- установила она. -- Маленький-маленький какой! Тетя, а когда он перестанет спать, мне можно будет взять его на ручки, а?
-- У-у, миленькая ты моя! -- обхватила ее Мария и прижала к себе. -- Можно, можно!
И дружба между Натальей и Марией с этого момента установилась крепко-накрепко.
19.

Новый двор, как и все дворы таких кривых улиц, напоминал тот, откуда с радостным внутренним освобождением ушла Мария, -- напоминал своим пыльным простором, сорной травой, росшей возле заборов, кривыми, старыми, дымчатого цвета деревянными сараями и сарайчиками. Напоминал широкими воротами, возле которых протянулась длинная скамья. И казалось Марии первые дни, что вот-вот на дворе появятся остроглазые, жадно любопытствующие старухи, что скамью займут судачащие соседки, что из каждого окна, из каждой щели за ней, Марией, потянутся подглядывающие, пытливые взгляды. И из углов ненасытного двора прошумят, прошелестят ехидные, обижающие слова и насмешки.
Но ничего этого не было.
Двор кипел многолюдьем, он звенел ребячьими голосами, но Мария проходила по нему свободно, никем не задираемая, ни от кого не встречая насмешки и глумленья. Двор жил своею жизнью: утром люди уходили на работу, а немного попозже с веселой озабоченностью тянулись из похлопывающих дверей ребятишки в школу. И был какой-то промежуток времени в полдень, когда двор пустовал, когда пыль лежала на нем прочно и неразворошенно, когда травы у заборов отдыхали, не приминаемые неосторожными ногами.
В час, когда солнце, хотя и остуженное уже осенними ветрами, пробрасывало с обманчивой ласкою свои лучи, Мария вынесла Вовку подышать свежим воздухом. Вовка зажмурил глаза и недовольно засопел. Кругом было тихо, и Мария понесла свою родную ношу безбоязненно. Но вот, из ближайших дверей вышла женщина и остановилась посмотреть на Марию. Мария вздрогнула: ей показалось, что сейчас она услышит что-нибудь злое и насмешливое. Женщина, встретившись с напряженным и встревоженным взглядом Марии, улыбнулась.
-- Прогуливаете маленького? -- просто, как хорошо знакомая, спросила она. -- Зачем вы его так закутали? Вы не бойтесь, пущай он вольным духом вздышет. Это ему пользительно!
-- Боюсь, как бы он не простудился, -- доверчиво ответила Мария.
-- Нет, вы не бойтесь! -- Женщина подошла поближе. -- Видно, первенький он у вас! -- засмеялась она.
-- Первый! -- вспыхнула Мария и заторопилась отойти от женщины. Та окинула ее испытующим взглядом и ничего не сказала.
Позже Мария стала встречать эту женщину чаще. Стала встречать других соседок, которые приветливо здоровались с ней, а когда она бывала с Вовкой, подходили и тормошили его ласково. И так как были они почти все старше и опытней Марии, то засыпали ее советами и наказами. Марию разговоры с женщинами и их непосредственная навязчивость слегка тяготила. Мария все боялась, что вот которая-нибудь из этих теперь приветливых соседок, разузнав о Вовке и о том, что у него нет "законного" отца, сразу переменит отношение к ней, и повторится то, что было на старой квартире, на старом дворе.
Опасения эти однажды почти оправдались. Соседка, чаще других разговаривавшая с Марией, взяла Вовку из ее рук и, вглядевшись в него, весело спросила:
-- А где же твой папка, гражданин?
Мария обожглась жаром. Женщина взглянула на нее, заметила румянец смущения и замешательства на ее лице и тоже смутилась.
-- Умер? -- тихо и неуверенно обратилась она к Марии.
-- Нет! -- резко сказала Мария и почти вырвала из ее рук Вовку.
Женщина отдала ей ребенка и виновато сжала губы. Мария быстро отошла от нее.
Дома слесарша встретила ее с письмом в руках.
-- Вам вот, -- протянула она его Марии. -- На старый адрес носили да на почте сколь времени лежало. Как плохо нонче письма доходить стали!
Письмо было из дому, от матери. Мать попрекала Марию, что она ничего о себе не пишет. "Не знаем мы совсем, как ты живешь, что с тобою. Посылаем тебе деньги, а неизвестно, получаешь ли ты их и хватает ли тебе на прожитье. Ведь тебе теперь нужно больше. Ты не одна...".
Мария почувствовала скрытый упрек в этих словах и нервно скомкала письмо. Она задумалась. Впервые ей пришло в голову по-настоящему, отчетливо и непреложно, что она уже не подросток, не та маленькая Мурочка, которую кто-то должен опекать, о которой кто-то должен беспокоиться. Впервые ей стало неловко, почти больно от того, что она до сих пор регулярно получает деньги из дому, с которым совсем порвала.
И стыд, стыд перед самой собой сжал ее, заставил наклонить голову и украдкой оглянуться: как бы из боязни, чтобы кто-нибудь не подсмотрел за нею.
И, поддаваясь первому побуждению, она присела к столу и написала ответ дамой. Она написала матери, что живет хорошо, что ребенок у нее здоров и хорошо растет и что она не нуждается в денежной помощи от родных.
"Не присылайте мне больше денег, -- писала она, -- я в состоянии сама работать и содержать себя и Вовку".
А когда она отослала это письмо и тем самым поставила себя в необходимость немедленно же озаботиться о заработке, она тревожно задумалась. Никаких перспектив у нее не было, искать работу с Вовкой на руках было почти невозможно. И она пала духом.
Ее подавленное состояние было сразу же замечено Валентиной, которая пришла в восхищение от комнатки, от нового жилища Марии. Похвалив и комнату и все, что в ней было, Валентина с обычной решительностью и прямотой спросила:
-- У тебя почему такой постный вид? Опять что-нибудь случилось?
-- Ничего особенного. Работу мне бы какую-нибудь достать.
Валентина выпытала из нее все подробно и неодобрительно покачала головою.
-- Зря ты поторопилась. Горячка ты. Тебе бы выждать, пока Вовка не подрастет и сможет обходиться без тебя, а потом уже о работе думать.
-- Я больше не могу от них брать деньги! -- горячо заявила Мария. -- Не могу.
-- Поторопилась ты, -- повторила Валентина и тотчас же поспешно успокоила подругу. -- Ну, погоди, придумаем выход! Не робей!
-- Я не робею, -- возразила Мария.
20.

Заботы об устройстве своей жизни по-новому отодвинули от Марии на время настроения, связанные с Александром Евгеньевичем и его отношениями к ней. Заботы эти были в достаточной степени бесплодными и ограничивались торопливыми урывчитыми разговорами о работе, о каких-либо занятиях, которые дали бы ей немного денег, и вместе с тем не требовали много времени. Кой-какая работа находилась, но она не устраивала Марию, потому что нужно было бы надолго оставлять Вовку одного, без присмотра. А оставлять его не на кого было.
Однажды, усыпив ребенка, Мария ушла из дому и проходила часа два. Когда она возвращалась домой, сердце замирало от нетерпения и беспокойства. Она представляла себе, что Вовка проснулся и исходит криком, что он как-нибудь неладно повернулся и ушибся, что он выпал из кроватки. Ее воображение работало во-всю, домой она ворвалась в уверенности, что с Вовкой непременно что-то случилось. Но в комнатке своей она застала неожиданное.
У кроватки, взгромоздясь на придвинутый к ней вплотную стул, стояла Наталия и деловито и терпеливо забавляла Вовку. У девочки было озабоченное лицо, и она совсем по-взрослому встретила Марию:
-- Он плакил, и я его байбайкаю.
Вовка таращил глазенки и не плакал.
Мария не успела ничего ответить Наталье, как в комнату вошла слесарша.
-- Гнала я ее, гнала, ничего поделать не смогла! Я вашего маленького переложила на сухие подстилки, а уж вот она тут водится с ним. Нянька! Вы не беспокойтесь, она с ним ничего не сделает, она осторожная!
-- Ах, какие вы добрые! -- с радостным смущением ответила Мария. -- Я так боялась за Вовку...
-- Вы не бойтесь. Когда у меня время свободное, я завсегда попригляжу за ним, коли вам уходить понадобиться.
-- Что вы! -- вспыхнула Мария. -- Вам такую обузу...
-- Я ребятишек люблю, маленьких особенно. А эти, мои-то, они, видите, какие орлы!
-- Они прямо прелесть! -- согласилась Мария, привлекая к себе Наталью, которая тихо соскользнула со стула и намеревалась уйти из комнаты. -- Вот эта особенно!
-- Не захваливайте ее, -- засмеялась слесарша.
Наталья на мгновенье прижалась к Марии, но тотчас же отпрянула от нее и устремилась к матери. И оттуда тоненько и вразумительно заявила:
-- Я его побайбайкала, и он плакить перестал. У него глазыньки смотрют, и он со мной гаравил. Я знаю!
Мать увела девочку. Мария занялась Вовкой и вдруг почувствовала, что она не одинока.
"Какие они милые, хорошие, -- подумала она про слесаршу, про Наталку, про слесаря. -- С ними легко".
И то, что с ними, с этими новыми соседями легко, она чувствовала почти на каждом шагу. Сорокосабель в нерабочий день, когда жена его пекла пироги, постучался в дверь Марии:
-- Квартиранточка, Мария Васильевна, ходите к нам горяченького покушать! Моя Фекла картофельные пироги мастерица пекчи!
-- Пожалуйте! -- поддержала мужа слесарша. -- Тащите сына с собою! И нам и вам веселее будет!
Мария стала отказываться, но хозяева пристали с таким ясным и веселым радушием, что она сдалась и вышла на их половину, неся на руках Вовку.
За столом, где Марию потчевали со всех сторон и где она впервые хорошенько разглядела светловолосого мальчика, слесарева сына, пошли разговоры про житейское, про всякие мелочи, про то, что каждого так или иначе занимало. Мальчик рассказывал про школу, про пионеротряд. И были, очевидно, его рассказы об этом для Натальи очень волнующими, потому что она перебила его, заявив:
-- Я в прошлом годе тоже в пиванеры запишусь!
-- Эка! -- засмеялся слесарь. -- Катнула ты, Наталья, "в прошлом годе", -- разве так надо говорить?
-- Она всякие слова путает! -- подхватил мальчик. -- Не знает, а говорит!
Наталья надула губки.
-- Я не путаю. Ты зачем, Степка, дразнишь! Он зачем, -- обернулась она к матери и сверкнула влажными глазами, -- зачем он дразнится!
-- Тебя, Наталья, никто не дразнит! -- вступился отец. -- Ты не права!
И опять, как в первый раз, Мария, прислушавшись к этой беседе взрослого, отца, рабочего, с маленькой девочкой, удивилась серьезности, внимательности, с какими Сорокосабель обращался к Наталье.
-- Да, знаю я его, -- обидчиво сказала Наталья.
Был за столом простой и радующий уют. Чувствовалась сердечная спайка между этими людьми, связанными в крепкую трудовую семью. Щемящая зависть шевельнулась в Марии и ужалила ее. Мария покрепче прижала к себе мирно посапывающего Вовку и вздохнула. Слесарша заметила ее грусть и ласково придвинула к ней тарелку с горячими пирогами:
-- Кушайте на здоровье!

Tags: Сибирь
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments