odynokiy (odynokiy) wrote,
odynokiy
odynokiy

Categories:

Трое и сын. И.Г.Гольдберг. (2)

11.
-- Мурочка! -- сказала однажды Валентина, подруга, поглядывая на Марию пытливо и выжидающе. -- Мурочка, как же ты все-таки думаешь быть дальше?
-- Как дальше? Вот так и буду.
-- С Вовкой на шее? А когда занятия начнутся, куда ты с ним?
Мария промолчала.
-- Ты не отмалчивайся! -- настаивала Валентина. -- Ты сообрази. Что-то нужно придумывать.
-- Я его в ясли буду носить, -- нерешительно сказала Мария, и сердце ее сжалось: ой, как же такого Вовку в чужие руки отдавать!
-- В ясли... Тоже это не выход. Не настоящее это.
-- А что же настоящее? -- рассердилась Мария и сверкнула глазами на подругу. -- Что же, по-твоему, настоящее?
-- Отец...
-- Не смей! -- крикнула Мария. -- Не смей мне говорить это!
Валентина покачала головой.

-- Ты думаешь, я о Николае говорю...
-- О ком же? -- резко повернулась к ней Мария.
-- Определенно я тебе не могу сказать... Это ты сама определить должна. Кто тебе по душе, тот и...
-- Ты опять о том же!
-- Ну, чего ты замкнулась в себе, Мурка? -- решительно заговорила Валентина. -- Неужели история с Николаем отрезала тебя от настоящей жизни? Ты ведь еще девчонкой была тогда, ничего толком и не понимала. А теперь ты женщина, мать. Теперь ты на жизнь новыми глазами смотреть можешь. Научена ты, опыт у тебя есть. Вот хотя бы Солодух...
-- Молчи! -- властно и непреклонно перебила ее Мария. -- Молчи, не смей об этом!
Валентина, почувствовав в окрике Марии угрозу и неожиданное упорство, замолчала. Между подругами пролегло неловкое молчание. Стало тягостно обеим. Стало невыносимо. Но ожил, подал о себе весть звонким криком Вовка и разогнал смущение и неловкость.
Когда Валентина ушла и Мария осталась одна с Вовкой, она вдруг почувствовала упадок сил. Ее решимость, ее упорство и энергия, с которыми она воспротивилась тому, о чем намекала Валентина, оставили ее. Она стала маленькой, беспомощной, растерянной. Женщина, мать! Девочка она, маленькая, обиженная девочка, которая заблудилась, которая всех и всего боится и которая глубоко в душе ждет кого-то, кто пришел бы и вывел ее на настоящую дорогу...
И вот Солодух, Александр Евгеньевич. При мысли о нем и тревога и смущающая радость охватывают ее. При мысли о нем растерянность острее владеет ею. Когда-то Николай пришел к ней с большою нежностью. Казалось, что не будет предела этой нежности. Но наступил конец. Пришла боль, ничем невытравимая, ничем неизлечимая боль. Осталось одиночество. И неужели у нее снова хватит сил привязаться, полюбить человека? Неужели снова кто-то войдет в ее сердце, где никому, никому нет места?.. Нет, нет. Сердце ее занято. Вот сопит, надувая губки, этот бутуз, этот кусочек ее тела, ее души. Вот живет, крепнет, вырастает ее живая радость. Никто больше! Никто! Глупая она, глупая! Разве может быть у нее одиночество, когда есть этот Вовка? Ее, ее Вовка, больше ничей. Больше ни с кем не станет делить она его, эту живую радость. Ни с кем...
И все-таки... зачем Валентина смутила, спугнула ее успокоенность? Почему теперь все мешается в ее голове? Солодух, Николай, одиночество, Вовка. Что-то должно быть по-новому, по-иному, а ее толкают на старое. Ей раскрывают прежнюю проторенную дорогу.
Мария взялась за книги. Нужно заниматься, нужно наверстывать упущенное. Мария стала читать. Но сосредоточиться она не могла. Строчки мертво мелькали пред нею, смысл прочитанного не доходил до нее. Она болезненно наморщила брови, и лицо ее стало похоже на лицо Вовки, когда он собирается заплакать.
Вовка, во сне пошевелился. Что-то обеспокоило его. Ротик его раскрылся, на лбу сбежались морщинки, щелочки глаз чуть-чуть раздвинулись. Вовка закричал. Крик его был неуемен, резок, остер. Вовке не было никакого дела до мыслей и настроений его матери. Вовка чего-то требовал и в требовании своем был жесток и настойчив.
Вовкин крик вывел Марию из ее томительной задумчивости. Она кинулась к ребенку, наклонилась к нему, стала раскутывать его. Ее лицо ожило. Губы ее потянулись к влажно пахнущему личику Вовки. В глазах вспыхнула радость.
-- У-у! буян мой золотой!..
12.

Однажды, когда Мария мирно и спокойно занималась с Александром Евгеньевичем, в дверь кто-то осторожно постучался. Мария встревоженно крикнула:
-- Войдите!
Вошел Николай.
У Марии задрожали руки. Она встала и растерянно взглянула на пришедшего. Николай быстро оглядел комнату, впился колючим взглядом в Солодуха и хмуро сказал:
-- Здравствуй, Мария. Я думал, ты одна.
-- Я не одна... Здравствуйте, -- глухо ответила Мария. -- Вы... зачем?
-- Зачем? -- усмехнулся Николай и коротко кивнул головой Солодуху. -- На сына поглядеть пришел. Спит? -- и он шагнул к кроватке, в которой безмятежно и сладко спал Вовка. Мария быстро проскользнула туда же и заслонила собою кроватку:
-- Не ходите! Не смейте!..
-- Почему? Я отец. Я хочу полюбоваться на своего сына.
-- Я не хочу! Не смейте! -- повторила Мария.
-- Она не хочет, -- вмешался Солодух. -- Видите, она не хочет.
-- Вы тут, товарищ, при чем? -- неприязненно спросил Николай. -- Вас это касается?
-- Касается, -- коротко мотнул головою Александр Евгеньевич. -- Касается, потому что вы поступаете неправильно и можете, кроме того, разбудить малыша... Видите, он уже беспокоится.
Вовка, действительно, зашевелился, стал крутить головкой, запищал. У Николая заалели щеки. Он жадно вытянулся и стал смотреть на ребенка.
-- Здоров он? -- обратился он к Марии.
Мария беспомощно оглянулась на Александра Евгеньевича и ничего не ответила. Солодух понял ее взгляд.
-- Послушайте, -- решительно произнес он, -- вы бы ушли. Понятно вам, что ваше присутствие нежелательно? Ни к чему оно...
И снова Николай, неприязненно оглядев Александра Евгеньевича, спросил:
-- Почему это вас касается? Кто вы тут? -- И, взрываясь ревностью, обидой и злостью, крикнул Марии:
-- Что он, твой новый муж? Да?
-- Глупости вы говорите! -- озлился Солодух и покраснел. -- Непроходимые глупости.
Вовка раскричался. Он высвободил руки из-под одеяла и сучил сжатыми кулачками. Позабыв о Николае, о том неприятном, что происходило возле нее, Мария наклонилась над сыном, взяла его на руки, прижала к себе и стала баюкать.
-- Я не говорю глупостей! -- огрызнулся Николай, не сводя глаз с ребенка. -- Я имею право интересоваться моим ребенком и тем, что и кто его окружает... Дай мне его взять на руки! -- Неожиданно попросил он Марию. -- На одну минутку!
Солодух нагнул голову и быстро отыскал свою кепку:
-- Мне, пожалуй, лучше уйти.
-- Нет! -- волновалась Мария. -- Не уходите.
-- Дай мне ребенка! -- повторил Николай. И почти силой взял Вовку из рук матери. Александр Евгеньевич надел кепку и шагнул к двери.
-- Я потом зайду... После.
Мария не успела ответить ему, как он вышел из комнаты.
Вовка на руках Николая заплакал. Отец прижал его к себе и потерся щекой об его лобик. Мария отвернулась и, сдерживая слезы, проговорила:
-- Это грубо... Я не хочу, чтобы вы приходили. Я не могу так...
-- Ну, пусть грубо. Это неважно. Я деликатностей тонких не знаю, -- уверенно пояснил Николай, тщетно пытаясь успокоить Вовку. -- Мне удивительно твое упрямство. Ребенок, я чувствую, действительно, мой. И я, как отец...
-- Он только мой! Только мой!
-- Ну, ну! -- рассмеялся Николай. -- Моя-то доля какая-то тут тоже имеется! Чудачка! Неужели ты думаешь, что если у тебя завелся... новый друг, так мои права на ребенка сколько-нибудь от этого стали меньше! Напрасно!
-- Новый друг! -- вспыхнула Мария, и слезы на ее глазах сразу высохли. -- У меня нет никаких друзей! Ты говоришь гадости!
-- А вот этот, который от ревности убежал отсюда? Меня, Мария, не проведешь! Не маленький!
Мария быстро подошла к нему вплотную и решительно и властно взяла из его рук ребенка.
-- Уходи! Довольно! Мне надоело! Уходи!
-- Ох, огонь! -- попытался пошутить Николай и отдал Вовку матери. -- Шипишь зря. Я ведь по-хорошему.
-- Не надо! Уходи!..
13.

Александр Евгеньевич после встречи с Николаем у Марии не приходил к ней дня три. Эти дни Мария была в тревоге. Она сама не понимала, что ее тревожит: посещение ли Николая, который ушел от нее с твердым намерением наведываться к сыну, или же отсутствие Солодуха. Но когда Александр Евгеньевич наконец, появился, Марии поняла, что именно его эти дни ей нехватало. Она вспыхнула, обожглась радостью, застыдилась.
Солодух был не по-обычному сдержан. Он приступил к работе, углубился в учебник, в тетрадки Марии, избегая посторонних разговоров. Но не выдержал, отодвинул от себя тетрадки и, поглядев на Марию в упор, сказал:
-- Он вам дорог, этот тогдашний гость?
-- Конечно, нет! -- торопливо ответила Мария, сама сразу же изумившись этой своей торопливости. -- Мне тягостно его посещение...
-- Он отец ребенка. Он предъявляет права на него... Все-таки он отец.
-- Мне он чужой... И Вовка может обойтись без него...
Солодух внимательно вгляделся в Марию.
-- Простите меня, Маруся, простите. Я мешаюсь не в свое дело. Но это все оттого, что я привязался и к вам и к Вовке. Вовка такой бедовый парень! Я люблю ребятишек, крикунов этаких. Мне бы все хотелось быть ближе к нему... Я тогда ушел от вас с каким-то огорчением. Показалось мне, что я очутился в ту минуту лишним. Несколько дней ходил с этой мыслью. И теперь она меня мучает, мешает мне. Скажите прямо, Маруся, не могли бы вы стать моей женою?
Вопрос прозвучал для Марии неожиданно, ошеломляюще. У Марии покраснели щеки, уши, уголок выглядывающей из-под кофточки груди. Она испуганно взглянула на Александра Евгеньевича и тотчас же опустила глаза. Ей захотелось убежать от него, спрятаться. Но убежать некуда было, да и не было сил: томящая слабость охватила ее, голова слегка закружилась. Она беспомощно прошептала:
-- Не надо... не надо.
-- Почему не надо? -- наклонился к ней Солодух. -- Почему? Если вы хоть чуточку любите меня, так все хорошо! Я и вас и Вовку полюбил. Крепко!.. Ну, Маруся?
-- Я не знаю, Александр Евгеньевич... Я боюсь.
-- Эка, какие пустяки! -- широко улыбнулся Солодух и ласково положил руку на плечо Марии. -- Чего ж тут бояться!
-- Не знаю... боюсь.
-- Не стоит быть такой пугливой. Да и пугаться нечего! -- Пошутил Солодух. -- Человек предлагает руку и сердце, как говорится!
Но шутка не дошла до Марии. Пряча глаза от Александра Евгеньевича, она не могла взять себя в руки, не могла стать спокойной, улыбнуться. У Александра Евгеньевича на лбу пролегли складки. Сдержанная горечь покривила его губы.
-- Значит, я не люб вам, Мария! -- утвердительно сказал он. -- Ну, так бы вы прямо и говорили. Конечно! Я не буду надоедать вам. Слышите! Не буду.
Но Мария еще ниже опустила голову, еще ярче зажглись румянцем ее щеки, шея и грудь.
Солодух поднялся со стула и отошел в сторону.
-- Я человек простой, без всяких хитростей, -- глухо заговорил он. -- Может быть, я не так чего-нибудь понимаю... Повстречался я с вами, увидел вас, вашу жизнь, обиду вашу почувствовал. Стало мне жалко и досадно, что вы так близко принимаете к сердцу то, что с вами случилось. Понял я, что не стоит вас тот Вовкин отец. Ну и... Конечно, не сообразил я одного: закваска у меня рабочая, тонкости, может быть, какой-то во мне нету, а вы устроены по-иному. Не сообразил, да и полез. Понимаю, моя это оплошность. Ну, обещаю, что больше надоедать не стану. Давайте руку!
Он подошел к Марии и протянул ей руку. Мария всхлипнула и, внезапно схватив ее обеими руками, припала к широкой ладони Солодуха пылающей щекою.
-- Ох, девчоночка моя светлая! -- просиял Александр Евгеньевич и нежно привлек Марию к себе. -- Маленькая какая! Милая.
14.

Должно бы быть все таким ясным и простым. Было у Марии в сердце горячее чувство к Солодуху. Была тихая нежность, влекло к нему. Увидела, поняла она, что и он, действительно, тянется к ней, любит ее. И все-таки... Томило ее что-то неосознанное, как далекая, нарастающая боль, как предчувствие, предтеча боли. Томило и не давало покоя.
В тот день, когда Александр Евгеньевич, не выдержав, оказал ей о своем чувстве, она долго после его ухода бродила по комнатке смятенная и словно пришибленная. Вовка тянулся к ней, Вовка требовал ее ласки, но она не подходила к нему, и плач его не трогал ее. Она вся ушла в свои смутные думы, вся сжалась в комочек, вся притаилась. И не было у нее ясности, не было в ней радости.
Пришла Валентина шумная, оживленная. Откуда-то дозналась она о том, что произошло. Схватила Марию за плечи, закружила по комнате.
-- Ну, я так и знала! Иначе и быть не могло!.. Когда вы съезжаетесь вместе? Не тяни ты только, Мурка!
Мария вырвалась из ее рук и исподлобья, почти неприязненно поглядела на нее.
-- Не знаю... Может быть, ничего и не будет.
-- Мурка! -- покачала головою подруга. -- Мурка, не мудри! Парень-то какой! Прямо на-ять! Ты и не смей дурачиться! Ведь любишь его! Это по всему видно! Из вас замечательная пара выйдет. Не успеете оглянуться, как второго Вовку дождетесь, а то девчушку курносенькую!
-- Не будет! Не будет этого! -- испуганно крикнула Мария.
-- Ах, и волынщица ты! -- оборвала ее Валентина. -- Сама не знаешь, что тебе надо. Ты подумала бы о Вовке, если о себе не заботишься. Солодух для Вовки будет прекрасным отцом!
-- Отцом! -- вспылила Мария, глядя на Валентину в упор. -- Вовка будет ему чужим! Вовка станет для него лишним. Я это чувствую, я это понимаю... Ты думаешь, что я уже совсем такая бестолковая! Нет. У меня чутье есть. Я мать. Он с Вовкой кровью не связан. А это -- огромное, кровь, родная кровь...
-- Ерунда! Сказки прабабушек! Ребенок становится родным не потому, что я его родила, а потому, как я его воспитываю! Много ли у нас было кровно-родного с нашими родителями? Вспомни! Мне вот дороже отца те люди, которые меня человеком сделали. Вот так и с Вовкой твоим будет. Какой ему Николай отец, если он отмахнулся от него, если он от него ушел? Никакой. А Солодух может стать настоящим родным человеком для парнишки.
Упрямо наклонив голову, Мария возразила:
-- Вовка может совсем обойтись без отца. Я его сама воспитаю. Сама, собственными силами.
-- Не сумеешь. Тебя еще самую надо воспитывать, куда тебе браться!.. Да и не в этом дело, Мурка! Что ты представляешься? Ведь ты Солодуха любишь, а это главное. И еще самое главное -- он тебя любит. И, наконец, третье: он и Вовку твоего любит. Ты это учти! Это редко бывает. Мужчины чужих ребятишек не обожают. Ревнуют они через них...
-- Вот, вот! -- подняла голову Мария.
-- Чего "вот"?
-- Вот это самое: сейчас он, может быть, Вовку и любит, а пройдет время, вспомнит о том, что он ему чужой...
-- Зачем же он это вспоминать будет? Вовсе это ему ни к чему. Он, наоборот, чем дальше, тем больше к парнишке привязываться станет.
-- Не знаю... И что ты вяжешься ко мне с этим, Валентина? Откуда ты взяла, что я Александра Евгеньевича люблю? С какой это стати?
Валентина рассмеялась:
-- Ну, теперь ты меня не проведешь! Я по всему вижу. У тебя это в глазах светится.
-- Ничего подобного! -- смущенно попыталась отпереться Мария, но подруга поглядывала на нее лукаво и недоверчиво.
-- Не отпирайся! Все равно не скроешь. Скоро уж не я одна начну это замечать. А это будет смешно, если ты станешь мудрить, вертеться да очки всем втирать. Лучше прямо и открыто: люблю, мол, и никаких!
Валентина говорила, поучала, но Мария хранила молчание. Она снова замкнулась в себе, снова внутренно как-то затихла и притаилась. Подруга заметила это и остановилась. Гримаска досады тронула ее губы, взгляд стал слегка неприязненным.
-- Не хочешь разговаривать? Как знаешь.
Мария встрепенулась.
-- Ты обиделась? Не обижайся, Валя. Мне не сладко. Вот и все. Нехорошо мне, и твои слова меня мучают. Вот я плакать хочу... До слез мучась! Я запуталась! Совсем запуталась. То мне кажется, что люблю Александра Евгеньевича и что все может быть таким простым и легким, а то и сомневаюсь... боязнь на меня нападает, страх. И никак не могу до правды до настоящей дойти. И Вовка мне дорог, о Вовке я болею. Все у меня мешается. И как мне быть, не знаю.
У Марии на глазах поблескивали слезы. Она сдерживала их, но они рвались наружу. |
-- Ты не томи себя, Мурка, сомнениями, не будь нерешительной! -- участливо наклонилась над ней Валентина, снова наливаясь нежностью и жалостью к подруге. -- Решено. И все!
-- Не могу... Трудно мне...
15.

Ничего не было решено. Ничего не было определенного. Солодух должен был притти, и ему надо было дать прямой и ясный ответ. И ответ этот должен был прозвучать положительно. "Нет" -- не принимал Александр Евгеньевич. "Нет" тяжко было вымолвить и Марии. Но и "да" не шло из сердца.
И в это-то время, когда Мария не могла найти ответа для самой себя, пришел снова Николай. Он появился запросто, как свой человек, как родной, как имеющий какие-то права. Он принес что-то для Вовки и, непринужденно поздоровавшись с Марией, прямо подошел к кроватке ребенка, который пускал слюни и мирно и благодушно гульгулькал.
-- Бодрствуешь, шпанец! -- наклонился он над ним. -- Разговоры разговариваешь? Молодчага!
Мария смотрела на Николая широко раскрытыми глазами. Негодование душило ее и лишило языка. Нужно было бы встать и гневно крикнуть этому человеку, чтоб он уходил, чтоб он не смел ласкать ребенка, ее ребенка. Нужно было бы дать почувствовать ему, что он не смеет целовать Вовку. А вот сил для этого нехватало.
Николай что-то почувствовал, что-то сам понял.
-- Маруся, -- сказал он, отрываясь от Вовки, -- ты брось дуться на меня. Честное слово, брось! Это глупо. Даже если ты и разлюбила меня, то это ведь не основание для того, чтобы я не мог приласкать своего сына...
-- Он не твой!.. -- наконец, крикнула Мария.
-- Не мой? -- нахмурился Николай. -- Значит, действительно...
-- Он только мой! Мой, и я тебе его не отдам!
-- А, вот в чем дело! -- облегченно усмехнулся Николай. -- А я, было, думал... Ну, так вот, раз я его отец, то у меня все права на то, чтобы видеться с ним, следить за его ростом, за воспитанием. Вообще, не воображай, что ты в праве запретить мне участвовать в его воспитании. Парнишка такой ловкий! Он мне нравится. Знаешь, я даже уже теперь нахожу в нем какое-то сходство с собою. Вот тут, возле глаз что-то такое мое... Ты можешь относиться ко мне, как хочешь, но в мои отношения с Вовкой, пожалуйста, не мешайся. Будь благоразумной.
Мария дышала тяжело и собиралась сказать что-то резкое и гневное. Николай остановил ее жестом и вдруг внушительно и почти с угрозой добавил:
-- Да, будь благоразумной. Ты забываешь, что при нужде можно призвать на помощь закон. И он будет на моей стороне.
-- Закон?! -- не понимая, но предчувствуя какую-то беду, переспросила Мария. -- Какой закон?
-- Советский закон. Который охраняет права отца. Не только материнские права. Если ты себе представляешь, что, заведя нового мужа, ты оставишь у себя моего ребенка и чужой человек станет возиться с ним, то жестоко ошибаешься. Я тебе это прямо говорю. И не думай! Я теперь от ребенка не отступлюсь. У меня уже с женой договорено. Не сможешь ты его по-настоящему, нормально воспитывать, так я сам этим займусь. Но я пока и не требую, чтобы ты мне отдала Вовку. Вовсе нет. Пускай он у тебя живет, а я стану приходить, когда мне захочется или когда это нужно будет. Поняла?
Очевидно, Мария не понимала. Она смотрела на Николая с испуганным изумлением. Широкий, сверкающий взгляд ее немного смутил Николая. Он попробовал ласково улыбнуться, но улыбка его не дошла до Марии. Мария сорвалась с места, кинулась к кроватке, заслонила ее собою и, раскинув руки, задыхаясь от гнева, от обиды, от муки, закричала:
-- Не отдам! Не отдам! Не отдам!..
Николай перепугался.
-- Что ты, что ты, Маруся? Успокойся! Ну, какая ты дикая! Успокойся, говорю!
За перегородкой прошелестели сдержанные голоса. Кто-то прислушивался там к тому, что происходило у Марии. Николай опасливо оглянулся на перегородку и понизил голос:
-- Не делай скандала. Там все слышно. Перестань!
Замолчав, Мария не отходила от кроватки и попрежнему заслоняла ее собою. И попрежнему глаза ее сверкали гневно и испуганно.
-- Ух, как у тебя нервы перекручены, -- деланно бодрым тоном продолжал Николай. -- Разве можно так! Ты распускаешь себя, Маруся. Ни к чему это все. Вовку я твоего у тебя не отнимаю. Говорю только, что я со своей стороны не отступлюсь от него. Что же это на самом деле! Ведь я отец! Он мне дорог. И ты не права, отшибая меня от него. Не права!
Руки Марии упали и вяло протянулись вдоль тела. Синенькая жилка забилась на ее виске. Губы сжались. В себе замкнула Мария свое негодование. В себе. Она перевела дух и тихо сказала:
-- Уходи. Уходи, мне тяжело с тобою.
-- Если тебе неприятно, я уйду, -- охотно согласился Николай, украдкой взглядывая на перегородку. -- Но ты успокойся и примирись с тем, что я буду наведываться к Вовке.
Он ушел. Мария долго стояла посреди комнаты. Стояла и думала горькие думы свои. Наконец, она вздохнула. Горькая усмешка покривила ее губы.
-- Отец... -- с болью прошептала она и тяжело вздохнула.

Tags: Сибирь
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments