odynokiy (odynokiy) wrote,
odynokiy
odynokiy

Category:

Ли-Тян уходит... Исаак Григорьевич Гольдберг (6)

18.
Тревожную ночь провела Аграфена. Безотчетный страх напал на нее после разговора с китайцами, и она вздрагивала от каждого шороха, от каждого треска. Безотчетный страх напал на нее, когда она в своей каморке осталась одна и стала обдумывать все происшедшее. Она сжалась на постели и корила себя за глупую выходку, за глупые слова, которые говорила китайцам. Только теперь сообразила она, что зря погорячилась и не так приступила к делу.
-- "Надо бы потихоньку, да с умом", -- горько думала она, -- "а я, дура, сплеча, бац! Что теперь будет?..".
Она не могла себе представить, что же будет теперь, и испуганно прислушивалась к каждому шороху, к каждому звуку.
Но ночь прошла благополучно, и утро встало, как всегда, спокойное, ясное, приветливое.
День начался по-обычному. Аграфена напоила мужиков чаем, и они ушли на поле. Там они принялись дружно за работу, невозмутимые и сосредоточенные, как каждый день. И вместе со всеми ушел в работу и Ли-Тян.
Все было, как всегда. Только молчание работающих было упорней и крепче прежнего. И редкие слова, которыми китайцы перекидывались иногда, были быстры и четки, как удар.

Аграфена, притихшая и полная тревожного ожидания, возилась с кухонным, с бабьим своим делом, не показывая виду, что сердце ее ноет от тоски, от тревоги. В обычное время, наладив обед, вышла она на тропинку и звонко крикнула:
-- Э-ой!.. Обе-едать!..
И на крик этот, как всегда, скоро и торопливо пришли усталые китайцы.
Но глухое молчание, стывшее за столом во время еды, было необычно. А послеобеденный роздых был короче каждодневного. Китайцы как-будто торопились с работою. И когда кто-то из них замешкался с куревом, Сюй-Мао-Ю нетерпеливо и сердито крикнул:
-- Скорее!..
В послеобеденную пору Аграфена, оставшись одна, ушла, по обыкновению, на речку и там тоскливо загляделась на веселую, певучую воду.
Ей было невесело, и она смутно отдавала себе отчет в том, что произошло и что ожидает ее дальше. Ссора с китайцами, которой она совсем не ожидала, смутила ее. Она растерялась. Она уже каялась, что ввязалась с ними в спор.
-- "Надо бы", -- думала она, -- "по-хорошему припугнуть их да вырвать прибавок! Взять бы с них хорошие деньги за молчание, за спокойство, и чорт с ними!.."
Неужели теперь уже поздно? -- обожглась она опасением. И, как бы подтверждая это опасение, она вспоминала вчерашнее упрямое и зловещее молчание.
-- "Пожалуй, заупрямятся... Да как бы чего плохого не надумали!..".
Тяжелая тоска навалилась на Аграфену. Она оглянулась: одинокое зимовье, глухая речка, и лес кругом, и хребты за лесом отделили от людей. Откуда ждать помощи, если придет какая-либо беда!?.
Под чьими-то ногами треснула сухая ветка. Аграфена испуганно вскочила.
К речке быстро подходил Ли-Тян.
-- Твоя уходи!.. -- запыхавшись сказал он и оглянулся в сторону поля. -- Моя не оставайся тут... Моя все бросай и ходи далеко... Твоя тоже ходи!..
-- Зачем? -- ничего не понимая и холодея от тревоги, спросила Аграфена.
-- Твоя уходи!.. Здесь живи не надо!.. -- твердил Ли-Тян. -- Люди шибко худой, шибко сердитый!..
-- Куды же я? -- жалобно и беспомощно растерялась женщина. -- У меня за имя [Т.е. "за ними". Аграфена говорит о том, что китайцы ещё должны отдать ей деньги за её работу] деньги зажитые... Мне получить надо...
Но Ли-Тян покачал головою:
-- Какая деньга?!. Твоя без деньга уходи!..
-- Да неужто они мне что сделают? -- сообразила Аграфена и внезапно заупрямилась. -- Тут волость верст двадцать, не дале будет... там начальство, люди...
Ли-Тян безнадежно махнул рукою.
-- Я уходи... Твоя как знай!
Он повернулся и пошел к зимовью.
-- Постой! погоди! -- крикнула Аграфена и кинулась за ним. -- Ты всамделе уходишь? Не шутишь? не обманываешь?
Не отвечая ей, Ли-Тян вошел в зимовье и скоро вышел оттуда обратно с котомкой за спиною.
-- Уходишь?!.
Аграфена посмотрела на него, всплеснула руками и присела. Нежданные, внезапно пришедшие слезы брызнули из ее глаз.
-- Уходишь?.. -- забормотала она. -- А как же я? Мне уходить несподручно... У меня за имя жалованья. Мне бы сперва получить...
Ли-Тян постоял нерешительно, поколебался, потом встряхнул, обладил на себе котомку и, оставив плачущую, смятенную и беспомощную Аграфену, ушел.
Аграфена сквозь слезы смотрела в ту сторону, где между деревьями еще мелькал удалявшийся китаец. Аграфена боролась между желанием остаться здесь или кинуться следом за ним, уйти вместе с ним. Было мгновенье, когда она рванулась к Ли-Тяну, но что-то удержало ее здесь, на месте. И она осталась, всхлипывая и вытирая концом платочка смоченное слезами лицо.
Она осталась. Застыв, выплакав свои слезы, оцепенела она, задумалась. Ее мысли были беспорядочны, нестройны, несвязны. Она мельком, недолго подумала о том, что вот, мол, Ли-Тян ушел и будет теперь между людьми, где-нибудь в городе, а она осталась здесь, томимая страхами. От Ли-Тяна ее мысли перескочили к другим китайцам. Ей представилось, как они переполошатся, когда обнаружат, что Ли-Тян покинул их. Она вообразила себе перекошенное от ярости темное лицо Сюй-Мао-Ю, сжатые кулаки Хун-Си-Сана. Их гнев, их негодование и ярость показались ей так явственно и отчетливо, что она даже оглянулась: нет ли кого-нибудь из них поблизости. И, представив себе гнев китайцев, она снова вспомнила о себе. Ее охватил страх. Что делать? что делать? Как встретиться с китайцами?.. Что делать?
А что дальше будет, когда Ли-Тян где-нибудь расскажет про засеянное поле, про урожай, который собирают с него китайцы, про зелье? Ведь все тогда пойдет тут прахом. И вместе со всеми пострадает она, Аграфена. Кто уплатит ей жалованье? Даже то, выговоренное небольшое жалованье, прибавку к которому она настойчиво решила требовать?.. Кто?.. У Аграфены все смешалось в голове. Она метнулась к зимовью. Не добежав до него, она вернулась к речке. От речки она выбежала на тропинку, по которой ушел Ли-Тян. Она металась без цели, без толку. Глаза ее, на которых высохли слезы, беспокойно блуждали по сторонам. Она не отдавала себе отчета, что делает, зачем мечется из стороны в сторону.
Она не отдавала себе отчета, что делает, когда, наконец, кинулась бежать по дорожке, ведущей в поле.
И едва лишь дорожка эта вывела ее туда, где работали китайцы, и едва только она увидела их, как взмахнула руками и, задыхаясь от волнения, от страха, от стыда, закричала:
-- Ой, мужики!.. Слышьте, мужики, -- ушел... ушел!.. Ли-Тян ушел!..
Стоявший ближе всех Пао обернулся к ней, разглядел испуг и возбуждение на ее лице, разобрал слова и подхватил ее крик. Остальные побросали работу и быстро окружили Аграфену.
Сбиваясь, захлебываясь от неожиданности и глотая подступившие к горлу слезы, женщина рассказала все, как было.
И как только Сюй-Мао-Ю и Ван-Чжен сообразили в чем дело, так Аграфена уже перестала их интересовать. Ее не стали дольше слушать, ее бросили. Короткие восклицания Сюй-Мао-Ю, как удары бича, хлестнули по остальным. Хун-Си-Сан, Пао и Ван-Чжен сорвались с места и кинулись бежать в сторону зимовья. В сторону зимовья и дороги, по которой так недавно ушел Ли-Тян.
Аграфена прижала руку ко груди и обессиленно вздохнула. Она осталась вдвоем с Сюй-Мао-Ю. Но старик как бы не замечал ее. Он смотрел туда, в ту сторону, где скрылись его товарищи. Смотрел молча, встревоженный и злой.
-- Догонят они его!.. -- неуверенно сказала Аграфена. -- Недалеко он ушел...
Старик молчал.
-- Глупый он... совсем дурак... -- продолжала она. -- Чего ради он ушел? Чего он испугался?.. Ведь вы ему товарищи... Совсем оглупел парень...
Сюй-Мао-Ю резко повернулся и отошел от женщины. Аграфена, покраснев, поджала губы и тихо пошла к зимовью. А у зимовья она опустилась на примятую, выжженную траву и заплакала...
Больше часу прошло с тех пор, как за Ли-Тяном кинулась погоня. Аграфена, наплакавшись, несколько раз уходила по тропинке навстречу убежавшим за беглецом китайцам, навстречу Ли-Тяну. Несколько раз она возвращалась обратно, останавливалась у речки, прислушивалась. Все было кругом покойно и тихо. И можно было бы безмятежно опуститься на берег, возле самой реки и слушать веселый, певучий плеск воды; можно было бы тихо подремать под этот плеск, если б там, где-то в стороне, не уходил человек и за ним не гнались бы другие люди, помыслы и намерения которых неизвестны и темны.
Аграфена беспокойно подходила к речке, возвращалась к зимовью, выходила на тропинку. Тревога, тоска и едкий, еще неосознанный стыд жгли ей грудь.
Она ждала. Она тревожно ждала чего-то, и ясно не знала сама -- чего.
Ван-Чжен и другие вернулись только через несколько часов. Они пришли усталые, сумрачные, неразговорчивые.
-- Не догнали! -- встретила их полуиспуганным вскриком Аграфена.
Китайцы быстро переглянулись. Пао, усмехнувшись, показал крепкие зубы:
-- Нет...
Яркая, внезапная, неожиданная радость залила Аграфену.
19.

Четверо упорно и торопливо работали в поле. Сюй-Мао-Ю приходил в зимовье с наполненной соком чашкой и возился у печки, что-то кипятил, цедил, процеживал. Работа целиком завладела стариком и его компаньонами, и они почти все время молчали.
Они не разговаривали с женщиной, не вспоминали о Ли-Тяне. И -- чего не могла понять Аграфена -- были спокойны, не тревожились, повидимому, ни о чем, ничего не боялись. Это поражало Аграфену и вместе с тем успокаивало. Ей казалось в первую минуту, что с уходом Ли-Тяна у китайцев пойдут страхи, китайцы станут опасаться, как бы Ли-Тян не рассказал в волости или в городе о том, чем они здесь занимаются. Аграфена ждала, что вот-вот к зимовью нагрянут незванные гости из волости, придет милиция, пойдут спросы и допросы. Но все было пока тихо, все было спокойно.
И Аграфена решила, что Ли-Тян побоялся, а, может быть, и пожалел выдавать своих земляков.
Укрепившись в такой уверенности, она почувствовала какую-то обиду. Она не понимала, на кого эта обида росла в ней: на Ли-Тяна ли, который ушел и оставил все здесь по-старому, или на работающих спокойно и бесстрастно китайцев. Все равно, но обида росла.
А дня через два после ухода Ли-Тяна эта обида созрела в ней и прорвалась наружу. Эти два дня прошли как обычно, как-будто ничего не произошло, как-будто вокруг зимовья осталось все так же, как месяц назад. Аграфену возмутила вдруг непоколебимая ясность, прочное спокойство китайцев. Она присмотрелась к ним и однажды за обедом не выдержала. Она отодвинула от себя чашку с недоеденной кашею, вытерла губы и, злобно взглянув на Ван-Чжена, спросила:
-- Вы что же думаете? Вы мне прибавка к жалованью разве не положите?.. Сколькой раз говорю!
Ван-Чжен изумленно повернулся к ней, прожевал кусок, проглотил его, облизнулся.
-- Кушая тихонько! -- равнодушно посоветовал он. -- Кушая!..
-- Ты мне зубы-то не заговаривай! -- повысила Аграфена голос. -- Был единыжды об этим разговор, да вы сбили меня тогда... Будет прибавок-то?
Сюй-Мао-Ю остановил готовившегося что-то сказать Ван-Чжена и поглядел на Аграфену:
-- Говори надо утром, говори вечером. Зачем говори когда кушая?... Худой язык! Худые слова!.. После будешь говори!..
Сюй-Мао-Ю сказал это бесстрастно, невозмутимо. Но в скрипучем голосе его зазвучало что-то такое, что сразу подкосило весь задор Аграфены.
Аграфена вспыхнула, сжала руки, но промолчала. Внутри нее все в ней бушевало, в голове ее кипели гневные, бранные слова, но они не шли с языка. Что-то угрожающее, что веяло от старика, от его притихших и поглядывающих выжидательно товарищей, сковывало Аграфену, делало ее такой маленькой, такой беспомощной и одинокой.
Она почувствовала себя такой одинокой, что когда в этот же день поздно ночью чья-то рука в темноте зашарила по ее двери и начала расшатывать тонкие доски, она едва нашла в себе силы испуганно и жалобно крикнуть:
-- Кто это?.. Зачем?..
И хотя за перегородкой опять, как когда-то, послышалось шлепанье удаляющихся шагов и все ненадолго затихло, спокойствие не пришло на этот раз к Аграфене. Она вспомнила, что нет Ли-Тяна и не услышит она уже больше его ободряющего оклика.
В эту ночь ей не удалось уснуть. Несколько раз ее дверь сотрясалась под чьими-то упрямыми толчками. Кто-то упорно стремился проникнуть к ней в каморку. И Аграфена под конец уже перестала вскрикивать и спрашивать. Она только сползла с постели, прижалась к стене и, сжав крепко зубы, оцепенело слушала.
Но дверь выдержала.
Утром Аграфена пришла в себя, яркий свет дня влил в нее бодрость, и она при всех спросила:
-- Срамота-то какая! Цельную ночь ко мне кто-то ломился!.. Вы бы перестали!
Ван-Чжен быстро посмотрел на Пао и Хун-Си-Сана. И тот и другой усмехнулись и отвели глаза в сторону. Сюй-Мао-Ю скривился и покачал головой. И сквозь зубы бросил что-то по-китайски, непонятное Аграфене.
И никто ничего не ответил женщине на ее жалобу.
Аграфена поняла, что среди этих четырех мужчин, которые возобновили охоту на нее, которые вместе с тем заняты своим делом, уведшим их подальше от людей, от чужих глаз, что среди этих китайцев, умеющих молчать и не отвечать на вопросы, она беззащитна, она безоружна, она одинока.
Тогда Аграфена по-настоящему пожалела о том, что не послушалась Ли-Тяна и не ушла отсюда с ним вместе.
И она задумала уйти одна.
20.

Но назавтра в обеденную пору в стороне от зимовья неожиданно залаяла собака. Собачий лай, прозвучавший в лесной тишине, был неожидан, необычаен. Китайцы встревоженно выбежали на тропинку, столпились, взволнованно прислушались. Лай звучал все отчетливей и ближе. Собака приближалась. Она лаяла отрывисто, с небольшими перерывами, словно звала кого-то, останавливаясь и поджидая.
Аграфена, вышедшая на тропинку вместе с остальными, не выдержала и изумленно спросила:
-- Кого это там несет?
Но никто ей не ответил. Никто не успел ей ответить, потому что на свороте тропинки показался серый остромордый пес, который залаял громче, остановился и оглянулся назад. И сзади него появились люди. У некоторых из них в руках были ружья. Вооруженный человек, шедший впереди всех, быстро подошел к китайцам. Не здороваясь, без кивка головы, без приветствия он оглядел их и громко спросил:
-- Все вы тут?
-- Все! все!.. -- враз ответили Ван-Чжен и Пао. -- Больше люди нет...
-- Все?.. -- повернулся спрашивающий к Аграфене и строго взглянул на нее.
-- Все... -- смущенно подтвердила она.
-- Только пять душ вас и было?
-- Не-ет... еще один был.
-- Ага! Был, значит? А где же он теперь?
Ван-Чжен просунулся поближе к пришедшим, которые тесно окружили их всех, и ласково улыбнулся:
-- Была, была одна человека!.. Одна человека ходи! Город ходи!..
Среди пришедших оказался и хозяин зимовья, Иван Никанорыч. Он послушал Ван-Чжена и обернулся к своим спутникам:
-- Вишь, "в город ходи"! Врет-то как!..
-- Наша не врет! -- запротестовал Ван-Чжен.
Сюй-Мао-Ю пересчитал взглядом пришедших, посмотрел на своих товарищей, обжег мимолетно блеском глаз Аграфену и что-то сказал по-китайски. Китайцы сгрудились поближе друг к другу и враз заулыбались:
-- Нет!.. Пырауда!.. Не ври наша!..
-- Совсем не ври!..
Вооруженный человек, у которого был решительный вид начальства, сплюнул и раздраженно заявил:
-- Всех рестуем!
-- Почему?!. -- всполошенно вскинулись китайцы. -- Почему наша рестуй?.. Наша ничего плохо не делай!
-- Ну, ну! ладно!.. Опосля видно будет -- плохо ли, хорошо ли вы тут делали!
Аграфена, тяжело дыша, испуганно и вместе с тем с острым любопытством приглядывалась к прибывшим. Приглядывалась и прислушивалась к их словам. И, услышав об аресте, не выдержала:
-- А я-то как же?
-- Ты?.. -- взглянул на нее старший. -- Тебя тоже рестуем!
-- Меня за что же? -- всплеснув руками и закипая слезами, воскликнула Аграфена.
-- А за то же, за что и всех...
-- Тебя, тетка, за дружбу да за сокрытие! -- прозвучал насмешливый голос. И Аграфена сквозь слезы успела заметить как-будто знакомое лицо: курчавую черную бороду, маленькие блестящие, пронизывающие глаза, выцветшую шляпу, надвинутую по самые брови. Она хотела вспомнить, кто это, но было некогда. Другие мысли, другие заботы хлынули на нее и придавили.
-- Ничего я не скрывала! -- плаксиво заговорила она. -- Я сама ни сном, ни духом в ихних делах не ведала!.. Вы у Ли-Тяна спросите! Он вам все обсказал, он вам и про меня скажет истину! Вы его спросите!..
-- Кого? -- удивленно переспросили пришедшие.
-- Да вот этого, который ушел отсель, да вам на китайцев да на ихние дела доказал... Его, Ли-Тяна!
-- Видал ты!.. -- недоумевающе поглядев на старшего, на других спутников, протянул Иван Никанорыч. -- Видал ты, какую дурочку строит!?.
Старший переглянулся с одним из своих товарищей и придвинулся ближе к Аграфене:
-- Про какие ты дела толкуешь?
-- Про какие больше? -- глотая слезы, объяснила Аграфена. -- Про мак, который тут посеян, про зелье... Сами, поди, знаете...
Китайцы встревоженно задвигались и вполголоса заговорили между собою.
-- Вы помалкивайте! -- крикнул на них старший. -- Нечего сговариваться!
-- Какой сговаривайся!? -- угрюмо огрызнулся Ван-Чжен, но все замолчали.
-- Где ж тут у них зелье? -- допытывался у женщины старший.
-- А на поле!
-- Покажи. Пойдем!
Пропустив Аграфену вперед и окружив китайцев охраною, все направились в поле.
Шли туда молча. У китайцев молчание было тревожное, испуганное, злое. Пришедшие неожиданные гости скрывали в своем молчании жадное любопытство.
Когда вышли к засеянной маком полоске, старший и Иван Никанорыч отделились от остальных и подошли вплотную к маку.
-- Ишь, сколько набуровили! -- удивился Иван Никанорыч. -- На цельную волость пирогов настряпать можно да и то еще останется!..
-- Знать, не для пирогов это у них, а для продажи...
-- Тетка! -- обернулась старший к Аграфене. -- Про какое-такое зелье ты толковала?
Аграфена сжалась и жалобно оглянулась на китайцев.
-- Какое?... мне самой невдомек. Курят его, что ли...
-- Лекарссва!.. -- хрипло сказал Ван-Чжен. -- Наша лекарссва делай... Своя... сытаринна...
Мужики походили вокруг поля, потоптались, поудивлялись. Иван Никанорыч сорвал несколько головок и стал их пристально разглядывать.
-- Подрезали они его, ай што? -- недоуменно соображал он. -- Гляди-ко, Федор Михайлыч, -- показал он старшему. -- Все скрозь головки подрезаны!.. К чему бы?..
Старший, Федор Михайлыч, посмотрел и махнул рукою:
-- Не в етим дело! Что мы тут прохлаждаться будем? Мудренное какое-то дело у них. Следствие разберет... Наша обязанность представить их и все!...
-- Ну, вы! -- обратился он к китайцам. -- Чем вы тут займовались, об етим следователь вполне дознается. Нас оно сейчас не касаемо. Но, между прочим, айда-те к жилью, собирайтесь. Уведем мы вас в волостной совет... Собирайте скорее монатки!
Сюй-Мао-Ю взглянул на поле, и лицо его потемнело. Не отрываясь, оглядывал он еле-еле колышившийся мак. Пальцы, перебиравшие пояс штанов, вздрогнули, напряглись, застыли. Глаза старика вспыхнули, но тотчас же угасли. Он отвернулся от приковывавшего его к себе поля и втянул голову в плечи.
-- Все пропало!.. -- беззвучно и бледно прошептал он стоящему возле него Ван-Чжену. -- Все!..
У Ван-Чжена глаза затравленно бегали из стороны в сторону. Ван-Чжен всматривался в пришедших, в Ивана Никанорыча, в остальных. Он пытался по их лицам, по их скупым словам что-то отгадать, что-то узнать. Но не мог.
Насупленно примолкнув, стояли Пао и Хун-Си-Сан. Они обреченно ждали. Они еще не знали, что будет, куда их поведут, но застывшие в хмуром равнодушии глаза их не выдавали ни признака волнения или страха.
Страх и волнение больше, чем над кем-нибудь, властвовали над Аграфеною. Она прятала глаза от китайцев и от этих неожиданно нагрянувших людей. Губы ее вздрагивали и трепетали. Жадно и опасливо хватая каждое слово, она прислушивалась ко всему, что вокруг нее говорилось. И снова, едва только она услыхала про арест, вспыхнула и обмерла.
-- А меня-то за что-же?.. -- снова спросила она и слезы засверкали на ее глазах. -- Я тут не при чем... Я человек нанятый... Кухарила у них...
Тогда из кучки мужиков вывернулся тот, с курчавой черной бородкой, с пронизывающими глазами и стал против Аграфены.
-- Кухарила? -- насмешливо спросил он. -- А зачем же ты, тетка, обкарауливала их, на стреме стояла?.. Забыла? Не помнишь, как ты меня отседа, из лесу выпроваживала?.. Одной она, ребята, шайки с ними!.. Одной!..
21.

Со сборами китайцев торопили.
-- Не возитесь, как мертвые! Живо!
-- Берите, что полегше! За остальным посля на коне приедут, коли надо будет!
Китайцы безмолвно увязывали котомки и совали туда что только под руку попадало. Аграфена собрала сундучок и навязала в узел все свое имущество и горестно застыла над ним.
-- Ну, как же ты это потащишь! -- укоризненно и с легким сочувствием спросил ее Иван Никанорыч. -- Ведь не малую дорогу придется итти!
-- Не знаю... -- беспомощно созналась Аграфена.
-- А ты бери пока, что понадобней!.. Тут у тебя ничего не пропадет. Люди у нас тут останутся...
С наскоро собранным кой-каким скарбом вышли китайцы и Аграфена из зимовья. Их окружила охрана, и они тронулись в путь.
Пошли по тропинке, по которой всего три дня тому назад ушел Ли-Тян. И прежде, чем свернуть в сторону, прежде, чем потерять из виду зимовье, каждый из них -- китайцы и женщина -- оглянулся назад.
Осиротелое, оставалось позади зимовье, и выжженная, загрязненная жильем, затоптанная поляна пред ним, и две сосны, желтеющие стволами и как бы сторожащие дорогу к речке. Все оставалось позади.
Темное морщинистое лицо Сюй-Мао-Ю стало еще темнее. Он оглядел в последний раз оставляемое навсегда зимовье и отвернулся. И, отворачиваясь, встретился он взглядом с Аграфеной. У старика глаза налились ненавистью, он задрожал и, вне себя от злости, плюнул. Женщина отвела глаза и стиснула зубы.
Шли долго. Пора бы уже выйти на проселок, но провожатые упорно и уверенно вели по тропинке.
Ван-Чжен оглядывался, вертел головой и испуганно изумлялся. Наконец, он не выдержал:
-- Куда наша веди?.. Какой дорога? Эта дорога не тот!..
-- Та... Не бойся! Приведем куда надо... В аккурат!.. -- оборвал его шедший рядом крестьянин.
Ван-Чжен не успокоился. Его беспокойство передалось и остальным. Оно передалось и Аграфене.
-- Всамделе... Куды это вы нас, мужики, ведете? -- плаксиво спросила она.
-- Молчи! -- хмуро посоветовал ей Иван Никанорыч. -- Скоро придем...
И снова шли по тропинке. Было тихо в молодом ельничке, через который проходили. Было жарко и томительно. Где-то в стороне, совсем недалеко, плескалась речка. Где-то совсем близко была прохлада, была вода.
Старший остановился и свернул с тропинки в сторону скрытой деревьями и кустами речки. За ним направились остальные.
На полянке, на берегу речки стояла впряженная в телегу лошадь. Два человека сидели возле дымокура и поднялись, увидев прибывших.
-- Привели?.. Всех? -- спросили они и посмотрели на китайцев и на Аграфену.
Старший и Иван Никанорыч прошли прямо к телеге.
-- Идите вы все сюды! -- приказал старший китайцам.
-- Ступайте!.. Ступайте... -- заторопили их мужики.
Китайцы нерешительно двинулись на зов. Отставшую от них Аграфену подтолкнул легонько в спину мужик с черной курчавой бородою:
-- Иди, не стесняйся!
За телегою, на траве, укрытое свежескошенным сеном, лежало что-то темное, длинное. Мужики подвели к этому длинному китайцев и наказали:
-- Раскрывайте!.. Сгребайте сено!..
Китайцы не двинулись с места. Они посмотрели на длинную горку сена и опустили глаза
-- Ну, что, оглохли!? Раскрывайте!..
Хун-Си-Сан нагнулся и медленно сгреб сено с одного конца. Но сейчас же выпрямился и замотал головою:
-- Моя не может!..
Аграфена, вглядевшись в кучу сена, в ту часть его, к которой прикоснулся Хун-Си-Сан, всплеснула вдруг руками:
-- Ой!.. Батюшки! -- визгливо, в отчаянии и испуге закричала она. -- Кто это там? Кто это там?!..
Ван-Чжен поднял голову и шумно вздохнул.
-- Моя ничего не знай, -- тупо сказал он, хотя его никто ни о чем не спрашивал. -- Моя совсем ничего не знай...
И повторяя за ним этот упорный, этот глухой крик, также беспричинно, также неожиданно подхватил Пао:
-- Моя тоже!.. Плавда!.. Моя тоже не знай!..
Мужики плотнее обступили китайцев и притиснули их совсем близко к тому, что лежало укрытое сеном. Мужики уже сами отгребли сено, и из-под него выглянуло желтосерое лицо, с открытыми, стеклянными глазами, с оскаленными зубами, обнажилась шея, перетянутая тонкой веревкою.
-- Ваш это? -- спросили сразу трое. -- Ваш товарищ?..
-- Ой!.. -- заголосила Аграфена, отпрянув от трупа. -- Да, ведь, это Ли-Тян... Как же это?.. Кто же его?.. Мужики, кто же его это?.. А?..
Сюй-Мао-Ю, вместе с остальными оцепенело и испуганно поглядывавший на труп, при крике женщины вздрогнул. Он устремил на нее глаза, загоревшиеся неисходной ненавистью. Он поиграл вздрагивающими пальцами, словно ловя упругий горячий воздух, и отчетливо произнес:
-- Ты... Собака!.. Ты!..
Мужики, китайцы и сама Аграфена непонимающе, с ошеломленным изумлением, с испугом глядели на него. Но он сразу же угас, опустил глаза и отвернулся.
Он замолчал и уже больше ничего не говорил. Ни дорогою, ни в волости, ни позже.
22.

Ли-Тяна подняли с земли и положили на телегу, снова укрыв от жары, от взоров людских, сеном.
Класть его на телегу заставили китайцев. Но никто из них сразу не согласился прикоснуться к трупу. Больше всех противился Пао. Он протянул вперед руки и затряс головою, не решаясь взглянуть на безмолвного, страшного, неживого Ли-Тяна. Вместе с Пао и Ван-Чжен, тяжело дыша, старательно отворачивался от трупа и твердил:
-- Наша не бери!.. Наша не надо!..
Но под крики мужиков все они, и Пао, и Ван-Чжен, и Хун-Си-Сан, нагнулись и, неловко волоча труп по сену, подняли на телегу. Вспухшие руки Ли-Тяна при этом высунулись, словно маня кого-то, вперед.
Сюй-Мао-Ю отодвинулся подальше от телеги и не тронулся с места до тех пор, пока Ли-Тяна не укрыли на телеге сеном и не увязали веревкою.
Телега с трупом медленно покатила по неезженной дороге.
За телегою потянулись китайцы, окруженные мужиками. У мужиков за плечами нестрашно и безобидно болтались ружья. У мужиков лица были сосредоточенные, но не злые. Мужики закурили трубки, расправились, ожили.
-- За што это вы его? -- почти незлобиво спросил один из них Хун- Си-Сана. -- За бабу, поди?...
Хун-Си-Сан не ответил.
Тогда мужики всполошились, зашумели, заговорили разом. Заговорили громко и настойчиво:
-- Ясное дело, за бабу!.. Гляди на нее, какая она ловкая!.. Устроилась с пятью мужиками, да и орудовала!..
-- Этакая заведется, того и гляди, что и добра не будет!..
-- Не поделили, видать, чегой-то!.. Ну, между прочим, и бабенку!
-- Не доказано, ребята!.. Чего вы все на бабу сваливаете? у них, может, антирес какой денежный был, или в роде!.. Баба, может, в стороне была!..
-- Эта-то?!. Ну, это навряд ли!..
Мужики горячо судили и рассуждали о китайцах, об Аграфене, не стесняясь их присутствия, высказывая свои предположения прямо им в глаза. Китайцы тупо и молчаливо шагали по пыльной дороге, на которую, наконец, выехала телега. Китайцы, казалось, не слушали того, что говорилось вокруг них.
Но Аграфена, горя стыдом и глотая слезы, вслушивалась в каждое слово. И каждое слово, которое долетало до нее, ранило ее остро и беспощадно. Аграфена прижимала к себе свой узелок и широко открытыми глазами осматривала спутников. Она спотыкалась, почти падала, но не глядела на дорогу, и слушала, слушала.
И не выдержав, с плачем, с горькою обидою в голосе она закричала:
-- Да вы что?.. Мужики, вы что же говорите?.. Нету моей тут вины! нету!.. Не жила я с ними, вот убей меня на месте громом, не жила!.. Не знала я ни об чем! не знала!.. Мужики, что же вы меня порочите?.. Вот хоть их спросите, они врать понапрасну не станут... их спросите: я не виновна ни в чем!..
Аграфена кричала исступленно. Голос у нее срывался. Глаза застилались слезами.
Аграфену слушали. Мужики притихли и слушали ее. Но по их лицам нельзя было узнать -- верят ли они женщине, верят ли ее словам, ее уверениям...
Аграфена призывала в свидетели китайцев. А те угрюмо и тупо молчали. Да и кто же бы им поверил, этим свидетелям?..
Один верный свидетель был у Аграфены. Верный свидетель, который мог бы рассказать настоящую правду.
Но этот свидетель молчал.
Дорожная пыль, мягко падая на сено, проникала к его лицу, садилась на его широко раскрытые глаза. Дорожная пыль просачивалась в его раскрытый в безмолвном последнем крике рот...

---------------------------------------------------------

Источник текста: журнал "Сибирские огни, No 6, 1928 г.": Новосибирск; 1928.

Tags: Сибирь
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments