odynokiy (odynokiy) wrote,
odynokiy
odynokiy

Categories:

Ли-Тян уходит... Исаак Григорьевич Гольдберг (4)

13.
Ван-Чжен и старик вернулись в зимовье в тот день, когда там произошла первая крупная ссора между Пао и Аграфеной.
Пао подкараулил женщину у речки и, воспользовавшись тем, что поблизости не было ни Ли-Тяна, ни Хун-Си-Сана, сунулся обнимать ее. Аграфена вывернулась из его объятий и с размаху крепко ударила его по лицу. Пао схватился за ушибленное место обеими руками и закричал:
-- Ты зачем делись? Твоя сволоча!... Твоя смотли!..
Он кричал злобно, и визгливый крик его разбудил ясное спокойствие окружающего. Аграфена, вся напружинившись от негодования и обиды, на крик Пао ответила криком же:
-- Сам ты сволочь! косоглазая тварь!.. Я те пообнимаюсь, гнус ты этакий!.. я те полезу, азият разнесчастный!..
Громкая и небывалая перебранка привлекла остальных.

Сначала подошел Ли-Тян. Он сумрачно поглядел на Пао и что-то сказал ему отрывисто по-китайски. Аграфена обернулась к нему и неожиданно дрогнувшим голосом пожаловалась:
-- Вот погляди, лезет он ко мне! Рукам волю дает, ругается!
Ли-Тян быстро сказал еще что-то, Пао оскалил зубы и крикнул ему в ответ несколько злых слов. В это время подошел Хун-Си-Сан и, криво усмехаясь, бросил одно какое-то слово. Аграфена уловила в этом непонятном слове угрозу, взглянула на Хун-Си-Сана, на других, увидала, как сжались кулаки у Ли-Тяна, и протиснулась вперед, разделяя их одного от другого.
-- Вы не смейте драться! -- оправившись, предупредила она. -- Вы, черти, образумьтесь!... Будете штыриться да ко мне приставать, ей богу, уйду отсюда!.... Так и знайте, что уйду!..
В этот день возле зимовья было тихо. Все четверо бродили молчаливые, хмурые. Аграфена держалась от мужиков в стороне. Ли-Тян не разговаривал с остальными. Пао не пел своих песенок.
В этот день вернулись из города Сюй-Мао-Ю и Ван-Чжен.
Аграфена неожиданно для самой встретила прибывших очень радостно.
-- Ну, вернулись, ходоки? -- расцветая улыбкою, приветствовала она их. -- Нагулялись в городе-то?
Ван-Чжен поблескивал глазами, потирал руки, озирался, поглядывал на Аграфену и кивал головой:
-- Вернулась, вернулась!.. Моя не гуляй! моя дело ходи!
Старик сразу же прошел на поле и, обойдя его, вернулся к зимовью довольный и успокоенный.
Мак цвел последними красками. Он уже начинал зреть. Скоро, очень скоро лепестки потеряют свою свежесть, померкнут и станут облетать.
Старик скупо улыбнулся и, пряча свою радость, объявил:
-- Хороший урожай... Если никакая беда не налетит, вознаградит он нас за наши труды. Хорошо вознаградит!..
За ужином, в то время, как все весело и охотно уплетали Аграфенино варево, женщина отложила в сторону свою ложку.
-- Вот вы опять теперь все собрались... Вы, мужики, не дозволяйте охальничать Захарке, да вот этому!.. -- она ткнула пальцем в сторону Хун-Си-Сана. -- Озверели они!.. Ежли станут еще приставать, уйду я! Сказала, что уйду, -- не останусь!..
Сюй-Мао-Ю остро взглянул на Аграфену, а затем обернулся к Пао и Хун-Си-Сану. Пао широко улыбнулся и защелкал языком:
-- Ой, ой! -- запел он укоризненно. -- Ой, Глафена, какой плохой!.. Моя мало-мало шути, а ты жалисся! Моя не обижала, а ты что говоли?.. и Хун шути мало-мало... Ой, пылохо твоя говоли!..
-- Ты!.. -- вскипела Аграфена. -- Ты не представляйся казанской сиротой! Я, рази, стану врать?!. Лез ты ко мне, охальник! Чего отпираешься? Ай забыл, как я тебе засветила? Вот мужик-то, Ли-Тян, свидетель был. Кабы не он, вы оба не отступились бы от меня... Ты меня во вруши-то не засчитывай! Не обучена я врать!
Ли-Тян встрепенулся. Услыхав свое имя, он насторожился, уперся взглядом в Пао, перестал есть. Потом мотнул головою и быстро и горячо заговорил по-китайски.
Ван-Чжен и Сюй-Мао-Ю нахмурились. То, что гневно и возбужденно сказал Ли-Тян, видимо задело их и обеспокоило. Старик сердито зашипел и кинул Пао какое-то ругательство. Ван-Чжен сморщил губы и, безуспешно стараясь сложить их в улыбку, попытался успокоить Аграфену:
-- Молчи! Больше не будут!.. Дурака был... больше не надо сердитый. Надо веселый быть!.. Прауда, надо веселый быть! Да!..
Ужин закончился невесело. После еды китайцы, оставив Аграфену возиться с посудой, уселись покурить. Они курили молча и сосредоточенно. Они курили и что-то обдумывали и решали. Каждый свое.
Первый прервал молчание Сюй-Мао-Ю:
-- От женщины всегда худое выходит. Я говорил. Я первый, еще давно сказал это, но меня не послушали... Пао и Хун задумали нехорошее. Женщину не следует трогать, а они трогали ее, и она сердится... Пусть бы они бегали, как голодные быки, где-нибудь в другом месте и пусть бы какая-нибудь женщина сердилась на них, но не здесь. Не здесь!.. Здесь женщина может, в самом деле, озлиться и уйти. А если она уйдет, то она распустит свой бабий язык... Подумали вы об этом? А?..
-- Пао, как индюк: только увидел бабу, сразу распускает хвост и без ума, без памяти лезет! -- обозленно вмешался Ван-Чжен.
-- А ты? -- возмутился Пао. -- А ты разве не подступал к ней? Ты не обнюхивал ее, как жадная собака?!. Почему во всем виноват один я? Почему -- Пао, да Пао? Вот и другие хотели и хотят эту женщину... Почему вы злитесь? Она ничья жена. Она захочет и никто ей не запретит... Я, правда, пробовал сговориться с нею, но разве вы все, кроме Сюй-Мао-Ю, не делали то же самое!?.
-- Я не трогал женщину! -- запротестовал Ли-Тян и в голосе его прозвучало возмущение. -- Я не обижал ее... Я видел, как Пао и Хун старались ее обидеть и помешал им... Женщина кричала. Женщина ударила Пао по лицу. За дело ударила!
Хун-Си-Сан молчал. В то время, как остальные возбужденно спорили, он не вмешивался и только быстро переводил взгляд с одного на другого. Хун-Си-Сан прислушивался к спору своих товарищей, но сам не принимал в нем никакого участия. Его молчание вдруг разозлило старика.
-- Вонючая собака! -- закричал Сюй-Мао-Ю. -- Ты ведь тоже пакостил, почему ты молчишь, когда все говорят? Почему ты держишь мысли в деревянной башке своей!?.
Хун-Си-Сан выпрямился и угрожающе расправил широкие плечи:
-- Я молчу... Мне о чем говорить? Я ничего не делал... Меня Пао попросил помочь ему, я пришел...
-- Ох, врет!.. -- затряс головой, зажмурив глаза, Пао. -- Ох, как врет.
Китайцы спорили долго. Аграфена вымыла посуду, сходила на речку, вернулась оттуда, а они все еще перебранивались.
Смутный огонь дымокура несколько раз пропадал под густыми клубами дыма, с речки потянуло прохладой, над деревьями выкатились мерцающие звезды. Вечер глухо обнял все вокруг мягкими и непроницаемыми тенями. Тишина подкрадывающейся ночи стала напряженней. А голоса спорящих все еще раздавались, крикливые и беспокойные.
Наконец, спор оборвался. Сюй-Мао-Ю первый поднялся и пошел в зимовье. За ним медленно и лениво пошли остальные.
В зимовье старик окликнул Аграфену:
-- Что тебе? -- спросила она, появляясь на пороге своей каморки.
-- Спи спокойно. Теперь будет тихо и никакая люди тебя не трогай! Спи спокойно!
-- Ладно! Погляжу! -- ответила Аграфена и закрыла дверь на крючок.
Ночь сдвинулась вокруг зимовья, вползла черными тенями в жилище, в Аграфенину куть. Ночь пришла мягко и властно со своими звуками, своими запахами, своими томлениями.
14.

Подходила пора, когда нежные лепестки готовились облететь и обнажить налитые соком и семенем головки мака. Подходило время пожать плоды многомесячной работы. Сюй-Мао-Ю снова ходил важный, торжественный и молчаливый. Он знал себе цену. Он понимал, что здесь, среди остальных, только он один сумеет сделать все, как надо. И остальные, зная это, обращались со стариком предупредительно и с некоторым подчеркнутым уважением. Особенно старался Ван-Чжен. Уходя следом за Сюй-Мао-Ю в поле, он не надоедал ему вопросами, а выжидал, пока тот сам не начнет первый беседу. За столом он придвигал старику лучшие куски и следил за тем, чтобы другие не беспокоили и не тревожили его. Однажды он даже слегка посердился на Аграфену, когда та грубо и насмешливо сунула куда-то палочки Сюй-Мао-Ю.
-- Зачем старика обижаешь? Старика не надо обижай!.. Смотри!..
Пао подражал Ван-Чжену в угождении старику. Хун-Си-Сан безмолвно и хитро выжидал. И только Ли-Тян немного сторонился и старика и остальных. Ли-Тян после бурной беседы по поводу обиды, нанесенной женщине, держался в стороне от других. Его заступничество за Аграфену не прошло ему даром. Оно заставило китайцев, даже Ван-Чжена и старика, насторожиться, и положило между ним и остальными какую-то незримую, но ощутительную грань.
Как-то в скорости после возвращения Сюй-Мао-Ю и Ван-Чжена из города, во время вечернего отдыха после ужина, Ли-Тян услыхал неосторожно сорвавшееся с уст Пао замечание:
-- От этих защитников чужих баб надо бы подальше!..
Сначала он не понял, к кому относились эти слова. Но Сюй-Мао-Ю, немного помолчав и сухо и злобно рассмеявшись, со своей стороны прибавил:
-- Ли-Тян напрасно раздор вносит. Ли-Тян должен слушать людей, которые его поумнее...
-- О чем я должен слушать людей умнее меня? -- изумленно спросил Ли-Тян. -- Я работаю, я не лезу к женщине, которая не хочет меня... Я никого не трогаю.
-- Ты мешаешься не в свое дело! -- объяснил Ван-Чжен. -- Ты лезешь в чужие дела.
Ли-Тян недоуменно пожал плечами и досадливо замолчал. Он понял, что им недовольны, что на него сердятся. Его это не удивило. Ибо он знал, что мужчина не прощает, когда кто-нибудь становится между ним и женщиной, когда у мужчины по чьей-либо вине не утолен любовный пыл.
Это не удивило его, но насторожиться все-таки заставило. Он и прежде держался в стороне от других, молчаливо и не ввязываясь в разговор, а теперь и подавно. И его настороженность выросла в глухую и неотвязную тревогу однажды после обеда.
Однажды после обеда, в тихий и усыпляющий зной конца июля, Ван-Чжен рылся в своей котомке, с которою ездил в город, и нашел измятую книжку.
-- А! это от тех, от молодых? -- усмехнулся Сюй-Мао-Ю. -- Дорогой подарочек от земляков!.. Ну, разбери-ка, Ван, что там написано?
Ван-Чжен разгладил смятые листки и стал медленно читать. Ему с трудом давалась грамота, он не овладел на родине достаточным количеством знаков для того, чтобы разбирать сложные, ученые книги. Но для этой тоненькой книжки запас его знаний был вполне достаточен. Морща лоб и шевеля губами, он разобрал название книжки и засмеялся. Его смех был одновременно торжествующим и презрительным. Он торжествовал от удовлетворенной гордости, что может показать свою ученость перед этими неучами, перед этими темными людьми. И его презрение относилось и к ним и содержанию книжки, которая не понравилась ему с самого ее заглавия.
-- Рабочие всех стран, будьте объединены!.. Вот, о чем тут написано! -- фыркнул он, тыча тонким пальцем с длинным ногтем в книжку. -- Какой глупый мог это придумать? Почему я, Ван-Чжен, должен объединяться с чужим человеком, у которого свой обычай, свой язык, которого я презираю и который гнушается мною?.. Здесь написана глупость!..
-- Да, да! вредная глупость! -- согласился с ним Сюй-Мао-Ю. -- Эту книгу писал не китаец... Чужой!
Ли-Тян сидел невдалеке и слушал. Он внимательно вслушался в то, что прочитал Ван-Чжен, он заинтересовался книгою. Ему не показалось глупостью то, что написано в этой книге. Ему даже понравилось как-раз то, над чем насмехался Ван-Чжен.
Ли-Тян был неграмотен, он никогда не слышал чтения. Но жила в его душе горячая жажда узнать о том, что написано в книгах. Жило в нем почти благоговейное уважение к печатным строкам, к этим непонятным знакам, разглядывая которые, грамотные люди воскрешают чьи-то мудрые мысли. Ли-Тяна потянуло сказать Ван-Чжену, что он не прав, что люди, умеющие писать книги, не пишут вредных глупостей. Он подумал было сказать это, но удержался.
А Ван-Чжен перевернул страничку и, останавливаясь, запинаясь и пересыпая прочитанное злыми, глумливыми, замечаниями, стал читать дальше.
И Ли-Тян услыхал о многом, чего он никогда не знал, о чем никогда не думал. Ли-Тян нагнул голову и прикрыл глаза. Странно! Эти никогда неслышанные слова, эти истины, о которых он никогда не думал, показались ему почему-то такими знакомыми и близкими. Там, в книжке, над которой потешаются Ван-Чжен и Сюй-Мао-Ю, говорилось о мозолистых руках, о людях, которые всю жизнь трудятся и ничего никогда не имеют. Там говорилось о труде. А Ли-Тян сам всю свою жизнь тяжело трудился, Ли-Тян сам всю свою жизнь, всегда носил на руках твердые грубые мозоли; у Ли-Тяна никогда ничего не было -- ничего, кроме изношенной одежды, сбитой обуви и плоского, залоснившегося грязного тюфячка.
Он вслушивался в отрывки, которые вычитывал из книги Ван-Чжен, сопровождая их смехом и злыми шутками.
-- Так... так!.. -- соглашался Ли-Тян про себя. -- Верно!.. Все верно!.. Кто это все написал про труд и про богатых? Наверное, кто-нибудь такой, кто сам хорошо знает нищету и тяжелый труд!..
Ван-Чжен вдруг перестал читать и хмуро уставился в раскрытую книгу.
-- Что ты там еще увидел? -- насторожился Сюй-Мао-Ю.
-- Слушай, что тут наплетено этим неизвестным ученым, написавшим такую дрянную книгу!.. Слушай!.. -- сердито сказал Ван-Чжен и стал читать: -- "Везде во всем мире богатые, отбирая плоды трудов рабочих, стараются одурманить их головы и усыпить их волю... Богатые торгуют пьянящим вином, они приучают рабочих курить опиум, от которого человек теряет разум и делается бессильным... Они поддерживают веру в несуществующих богов...". Ты слышишь, Сюй, этот язычник, этот подлый проходимец восстает против всего!..
-- Уй, уй-юй!.. -- медленно покачивая головою, протянул Сюй-Мао-Ю. -- Такой подлый! Такой подлый!..
Старик оглянулся на Хун-Си-Сана и на Пао, мельком взглянул на внимательно прислушивающегося Ли-Тяна и вздохнул.
-- Перестань читать! -- прибавил он неожиданно. -- Подлый человек, подлая бумага, подлые слова!.. Бросить книжку в огонь!.. Да, сжечь!..
Ли-Тян беспокойно переложил затекшие ноги и кашлянул.
-- Здесь много верного написано... Из самой настоящей жизни! -- нерешительно вмешался он. -- Зачем сжигать? Хорошо написано... Можно слушать. Я бы все время слушал!
-- Эта книга для дураков! -- злобно засмеялся Ван-Чжен. -- Для дураков, которые распускают уши на всякую брехню!.. Вот!.. -- и он, смяв книжку, разорвал ее пополам.
Сюй-Мао-Ю остренько хихикнул и подобрал разорванные листки.
-- Подлая бумага! -- повторил, он комкая собранные остатки.
Ли-Тян растерянно и огорченно посмотрел на разорванную и смятую книгу.
-- Нехорошо! -- покачал он головою. -- Очень нехорошо!..
-- Эй! -- вскочил на ноги и угрожающе оскалил зубы Ван-Чжен. -- Умник непрошенный!.. Ты брось... Ты не мешайся!.. Ты брось мешаться не в свои дела!.. Слышишь!?.
-- Да, да!.. -- подхватил Пао. -- Можно тебе отбить охоту совать свою пасть куда не следует и куда не просят!
-- Ты... -- нахмурился Ли-Тян и осекся: три пары глаз остро и зло уставились на него; три пары глаз, вспыхивая гневом и угрозою, метнули молчаливое, но нескрываемое предостережение.
Только Сюй-Мао-Ю, пряча свой взор, хихикнул и, притворно зевая, посоветовал:
-- Ладно! Перестаньте. Лучше отдохните после пищи!.. Такая жара... такая духота. Небо опять шлет свой неутолимый огонь... Ложитесь лучше отдыхать в тень, в прохладу!
Ли-Тян прислушался к лицемерно-ласковым словам старика и украдкой поглядел на остальных. Те переглянулись и потушили готовое уже было разгореться возмущение. Они поднялись один за другим и, следуя совету Сюй-Мао-Ю, разбрелись в разные стороны.
Из зимовья вышла Аграфена с закопченным котлом в руках. Она шла мимо Ли-Тяна, который, припав к выжженной траве, раздувал полузаглохший дымокур, и улыбнулась ему. Ли-Тян поднял голову, заметил улыбку женщины и расцвел:
-- Река ходи?.. Жарыко...
-- Грызут тебя твои-то? -- оглянувшись вокруг, сказала Аграфена. -- Гляди, как бы они тебя и всамделе не загрызли!..
-- Моя плохо понимая! -- виновато усмехнулся Ли-Тян. -- Ты кого говори грызут?
-- Ах, чудак! -- подошла к нему поближе Аграфена. -- Ну, вот пойми: сердятся на тебя товарищи, шибко сердятся! Могут тебя обидеть!.. Понимаешь?
-- Сердитый!?.. Да! -- сообразил Ли-Тян. -- Его шибко сердитый!.. Сюй сердитый, Ван сердитый, Пао сердитый!.. Многа! все!.. Я не бойся! Нет!
Аграфена подтолкнула ногою еловую ветку в огонь и замялась.
-- А я, -- неожиданно для самой себя приглушенно призналась она, -- чего-то все боюсь... Тоска на меня нынче стала нападать...
-- Твоя не бойся! -- успокоил ее Ли-Тян, обнимая ее всю восхищенным и признательным взглядом. -- Твоя никто не обижай!.. Ли-Тян скажи, Ли-Тян никого не бойся!
-- Ох ты, герой! -- засмеялась ласково Аграфена, собираясь уходить. Но не ушла и, понижая голос, спросила:
-- Об чем это, скажи, они так сердито толковали, не обо мне ли?
Ли-Тян отрицательно покрутил головой:
-- Не!.. Твоя не говорили, твоя не толковали! Разыное говори... Книжка, бумага читай. Хороший бумага, умный!... Ван книжка читай и ругала!...
Ли-Тяну нехватало слов для того, чтобы толково и подробно объяснить Аграфене, о чем читал Ван-Чжен и почему они спорили и сердились. Аграфена, привыкшая понимать ломанный язык китайцев, внимательно и терпеливо вслушивалась в объяснения Ли-Тяна и одобрительно улыбалась ему.
И согретый ее улыбкой и подстрекаемый ее вниманием, Ли-Тян, громоздя неуклюжие и тяжелые слова, путая и меняя выражения, которых совсем и не было в книге, отрывки из которой он только что услыхал, рассказал Аграфене о ком-то мудром и всезнающем, кто написал золотые, сверкающие слова.
Ли-Тян полузакрыл глаза и, мечтательно раскачиваясь, по-своему повторил Аграфене о богатых, которые ничего не делают и сладко живут, и о бедных, удел которых -- тяжелый беспрерывный труд.
-- О!.. -- зажмурив глаза, словно не в силах был перенести блеск ярких слов, сказал он в заключение. -- О, слова такие... как день!.. как белая горячая день!..
-- Ишь!.. -- смущенная его порывом и не все поняв, оглядела его Аграфена. -- Ишь ты какой... Будто дите малое!..
И медленно ушла к речке.
А Ли-Тян остался у дымокура один. Его голова была переполнена непривычными тяжелыми мыслями. Он чувствовал внутри себя тревогу. Тревогу, которая пришла от обращения с ним товарищей, от только что услышанных слов, которые глумливо вычитал Ван-Чжен из привезенной им книжки, от мыслей, переполнивших его голову.
Ли-Тян почувствовал растерянность. Он никогда этого не испытывал: быть в смятении от мыслей.
15.

Сюй-Мао-Ю обходил поле. Серо-зеленые головки мака таили в себе чудодейственный, бесценный сок. Сюй-Мао-Ю наклонялся к ним, трогал сухими вздрагивающими пальцами, вдыхал в себя волнующий запах и был сосредоточенно-безмолвен.
Остальные стояли здесь же, в стороне и молча следили за стариком.
Настала пора первого сбора сока. Пришел долгожданный день. Огни июльских полудней взлелеяли мак и заставили его зреть. Сюй-Мао-Ю прощупывал сквозь упругую и слегка влажную кожицу головок недозревшие зернышки. Сюй-Мао-Ю знал: сок дошел и его можно, его нужно собирать.
У Сюй-Мао-Ю в руке маленькая чашечка. В другой руке небольшой нож с острым лезвием. Этим ножом Сюй-Мао-Ю ловко проводит вокруг ближайшей головки и соскабливает выступивший из пореза молочно-белый сок. И, проводя быстрым движением ножа по краю чашечки, он оставляет в ней несколько капель этот сока.
Сюй-Мао-Ю молчалив и сосредоточен. Он идет от головки к головке, он наносит растениям молниеносно-быстрые раны, он собирает белую кровь. И капля за каплей наполняется этою кровью фарфоровая чашечка, которая до этого дня хранилась где-то в несложном скарбе старика.
Ван-Чжен стоит ближе всех к старику. Ван-Чжен неотрывно следит за ним. У Ван-Чжена раздуваются ноздри, глаза его вспыхивают искорками. На лбу у Ван-Чжена дрожат крупные капли пота.
Пао и Хун-Си-Сан, притихнув, словно на молитве, неуклюже и робко двигаются за Ван-Чженсм, не спуская глаз со старика. Они знают, они чувствуют: вот настал день, когда обнаружится -- не напрасно ли они томились здесь в лесу, страдали от зноя, от насекомых, натружали руки и тосковали по людным улицам, по городу.
Зараженный общей молчаливостью и настороженностью, растерянно и осторожно стоит Ли-Тян. Он силится что-то понять, о чем-то вспомнить, и не может. И с легким и смутным испугом смотрит он на старика, на чашечку и нож в его руках.
А в сторонке, подальше отсюда, наблюдая за всем, всех оглядывая, остановилась Аграфена.
Так начинается первый сбор сока. Долгожданный, неповторимый день...
К обеду Сюй-Мао-Ю наполнил свою чашечку до краев быстро густеющим соком. И когда он принес ее в зимовье и поставил на стол, а сам остановился возле, потирая рукою затекшую поясницу, усталое лицо его просветлело веселой усмешкой:
-- Хао!.. Много будет добра!.. Лето прошло не даром. Работа не пропадет! Нет!
И его усмешка, его слова отразились светлыми радостными улыбками на лицах столпившихся вокруг него китайцев. Его слова зажгли радость в остальных. Протискиваясь поближе к столу, к чашечке, Пао шлепнул в ладоши:
-- И-и! -- пронзительно крикнул он. -- И-и!.. Много будет добра! Много! Много!
-- Тише! Ты! -- остановил его Ван-Чжен.
-- Тише... -- добавил Сюй-Мао-Ю.
Но грозные окрики их не смогли спугнуть ни радости Пао, ни их собственных улыбок. Радость сияла на них и была невытравима.
В этот день старик работал без устали. После обеда ему стал помогать Ван-Чжен, которому он, наконец, доверил часть работы. И теперь уже только трое стояли без дела и упорно следили за работою старика и Ван-Чжена.
Трое, и в том числе Ли-Тян.
Но если Пао и Хун-Си-Сан, наблюдая за всеми движениями работающих, были охвачены молчаливым восторгом, то Ли-Тян чувствовал и переживал иное.
Ли-Тян, чем больше смотрел на Сюй-Мао-Ю и Ван-Чжена, на Сюй-Мао-Ю и его чашечку с соком, тем больше терялся и мрачнел. Он что-то вспоминал. Воспоминания его были неуловимы. Но с ними приходила тревога, они беспокоили. Ли-Тян напрягал свою память, ловил отрывки воспоминаний, томился.
Смутно-смутно вставало пред ним прошлое. На мгновение в тумане обманчивой памяти освещался уголок какой-то комнаты, застланной циновками, и на этих циновках неподвижные фигуры спящих людей. И приторный полузабытый запах ударял в его ноздри, запах, подымающийся из маленьких трубочек, колеблющийся над тусклыми крошечными лампочками... На мгновенье вставало пред ним виденное когда-то давно, дома: люди, лица которых стали серовато-желтыми и неживыми, шатаясь встают с циновок, недоуменно оглядываются, безуспешно и мучительно морща лоб, пытаются что-то вспомнить и, заметив трубку и лампочку возле себя, с жадностью тянутся к ним, дрожащими, неверными руками шарят, ищут что-то и не находят. И не найдя того, что искали, пошатываясь идут друг к другу, молят, выпрашивают, унижаются, угрожают, жалко улыбаются, плачут. Взрослые, сильные люди плачут...
Ли-Тян чувствует приторный запах и на мгновенье у него кружится голова.
-- "Что это там было написано в книге, которую злобно разорвал Ван-Чжен?" -- спрашивает он себя, не зная почему пришла ему в голову мысль о книге. И, снова напрягая свою память, старается он припомнить слова, которые вычитал Ван-Чжен из погибшей книги... -- Да, да! Верно: там, в душной каморке, на грязных циновках он не видел богатых. Люди в изношенной на тяжелой работе одежде, люди с черными от труда руками лежали там и курили из маленьких трубочек пьянящее, дурманящее зелье. Курили и оставляли толстому, хитрому и беспощадному хозяину последние заработанные деньги. Богатых не было там. Нет, не было... В книге было верно написано. Самая настоящая правда. Ведь оттого-то и разорвал ее Ван-Чжен, а Сюй-Мао-Ю сжег остатки, оттого, что в книге была настоящая правда...
Ли-Тян вздохнул и взглянул на Сюй-Мао-Ю, на Ван-Чжена. Взглянул пристально, точно в первый раз видел их по-настоящему.
Такие ли они, какими были в тот день в городе, в переполненном жильцами доме, когда сулили ему верную работу, сытую пищу и хороший заработок на зиму? Как будто такие же. Ничто в них не изменилось. Но Ли-Тяну теперь они кажутся совсем другими. Ли-Тяну неприятен их вид. Ему тяжело оставаться возле них. Он распрямляет плечи, придавленные воспоминаниями и мыслями, и тихо уходит с поля.
Он не идет прямо к зимовью, а долго бродит вокруг него, уходит в сосняк, останавливается под неподвижными соснами, потом снова идет. Потом опять приостанавливается. В раздумьи, в смятении, в тревоге.
Ли-Тян долго ходил по лесу, но, в конце концов, пришел к зимовью. Там его встретила Аграфена. Она была чем-то возбуждена, была нетерпелива и, радостно встретив его, сразу спросила:
-- Это что же, оно самое и есть лекарство, в чашечке у старика которое?
-- Лекарссва?! -- переспросил Ли-Тян.
-- Ну, да, вот, с маку которое старик собирает... Сказывали мне как-то, что, мол, для лекарства мак ростили... Оно, значит, и есть самое!?
-- Лекарссва!? -- негодующе повторил Ли-Тян. -- Никакая лекарссва!.. Это блохая, шибко блохая!.. От эта люди голова ходи курыгом... люди забывайла... сипи... Эта шибко блохая!..
-- Да что ты! -- встрепенулась Аграфена. -- Что ж это такое?
Но Ли-Тян внезапно замолчал. К зимовью подходил Пао. Его осторожные шаги, которые не расслышала Аграфена, были бесшумны и легки. Но Ли-Тян во-время услыхал их и насупился. И, заметив подстерегающий взгляд Пао и его хитрую улыбку, женщина сообразила, что нужно быть осторожной, и молча ушла к речке.
У речки, лениво ополаскивая котел и протирая его жирным речным илом, Аграфена задумалась. То, что ей успел сказать Ли-Тян, сильно озадачило ее. Она сразу поверила этому китайцу и поняла, что старик когда-то обманул ее. Она не понимала еще толком в чем тут дело, но чуяла неладное. Когда-то в деревне она знала, что от мака люда засыпают. Она вспомнила, что ленивые бабы навязывали в тряпку, в узелочек щепоть маковых зерен, совали в рот кричащим ребятишкам и те, насосавшись, тяжело и крепко засыпали. Но дальше она ничего не знала. И ей стало страшно и вместе с тем томительно-любопытно: куда же китайцам такая уйма снадобья? Кого это они им будут усыплять? для какого дела? для каких целей?
Аграфена думала и ничего не могла додуматься. И она решила разузнать обо всем у Ли-Тяна. Она заприметила, что он сам чем-то огорчен и всполошен. Что и ему как будто не нравится это дело.
И кроме того заприметила еще раньше она, что Ли-Тяна его товарищи держат на-отлете. С того дня, когда он помешал Пао и Хун-Си-Сану в их озорстве, против него насторожились все -- даже Ван-Чжен. И оттого ее потянуло к Ли-Тяну и она почувствовала, что ему можно верить больше, чем другим.
Он ей расскажет обо всем. Обо всем, что ее заинтересовало. А было ей интересно узнать не только из праздного бабьего любопытства. Ведь и она не от хорошей же жизни ушла сюда в тайгу. Потянуло ее на заработок. На заработок, которого не могла она долго добыть в городе. Зря не пошла бы она сюда. У ней был расчет. Она теперь рассчитывала, что ее работа здесь, на заимке, продлится еще не больше полуторых, двух месяцев. С ней при найме уговаривались, что она проживет тут до ранней осени, до конца жатвы. Время пролетело незаметно -- прошлое всегда кажется пролетевшим незаметно! -- и оставшиеся недели уже не казались длинными и тягостными. Вот только бы получить у китайцев расчет, покинуть их и вернуться к своим, к привычному. Только бы дотянуть до конца.
И не видно было никаких затруднений, чтобы дожить оставшееся время спокойно и благополучно. Все как будто шло тихо и гладко. Вот разве это странное и малопонятное, о чем с досадою и какою-то злобою говорил Ли-Тян. Странное и малопонятное...
Аграфена вымыла котел, отнесла его в зимовье, сходила на поле. Поглядела на китайцев, постояла неподалеку от них и снова вернулась к зимовью, а потом к речке. Ее томило желание отозвать Ли-Тяна в сторону и поговорить с ним, расспросить его. Она горела этим желанием, но не могла позвать Ли-Тяна при всех, боясь возбудить недоумение и подозрение с их стороны. Она чувствовала и понимала, что с Ли-Тяном переговорить об этом следует без свидетелей, без чужих, подслушивающих ушей.
Только после ужина удалось ей ненадолго остаться с Ли-Тяном с глазу на глаз и она успела шепнуть ему:
-- Утречком ты пойди в лес, в сосновый... Там, знаешь, дерево такое обгорелое стоит... Подожди меня там. Хочу потолковать с тобою... Чтоб другие не узнали!.. Ладно?
-- Ладно! ладно! -- быстро согласился Ли-Тян. -- Моя приди!..
В эту ночь Аграфена спала беспокойно. Она долго ворочалась на постели, долго не могла уснуть. А когда заснула, то сон ее был тревожен и не крепок, и она несколько раз просыпалась и с тоскливым нетерпением ждала утра.


Tags: Сибирь
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments