odynokiy (odynokiy) wrote,
odynokiy
odynokiy

Category:

Исаак ГОЛЬДБЕРГ. ГРОБ ПОДПОЛКОВНИКА НЕДОЧЕТОВА (1)

1. Волчий поход.

Под Иркутском (где, в звенящем морозном январе, багрово плескались красные полотнища) пришлось свернуть в сторону: идти снежным рыхлым проселком, от деревни к деревне, наполняя их шумом похода, криками, беспорядком.
Отряд растягивался версты на полторы. Скрипели розвальни, на которых наспех был навален военный скарб, тяжело грузли в разжеванном, побуревшем снегу кошевки, где укутанные одеялами, в дохах, озябшие, молча и хмуро сидели офицеры. Позванивали пулеметы на санях, лениво и нехотя волочились два орудия (остатки батареи). И между санями, розвальнями, позади и спереди кошев хмуро шагали солдаты, взвалив на плечи небрежно (как лопаты) винтовки, покуривая и переругиваясь.
На остановках в деревнях, деревенские улицы загромождались возами, в избах становилось душно, как в бане, над крышами клубились густые дымы. А крестьяне, сжимаясь и присмирев, опасливо поглядывали на гостей, которые вели себя хозяевами: властно, с окриками, не терпя возражений.

В деревнях съедали всех кур, свиней, били скотину, разоряли зароды сена, выгребали хлеб. А перед уходом сгоняли крестьянских лошадей и, отбирая лучших, сильных, оставляли мужикам своих заморенных, со впавшими боками, обезноженных, умирающих.
И некоторые хозяева, обожженные отчаяньем (Гнедка уводят!) шли потом следом за отрядом, шли упорно, молчаливо, чего-то выжидая, на что-то надеясь.
На остановках, в некоторых избах (чаще всего там, где устраивались шумные и дерзкие красильниковцы), вспыхивали песни, звенела гармошка, в избу из избы шмыгали хлопотливые и раскрасневшиеся бабы. И возле таких изб лениво толпились оборванные иззябшие солдаты: слушали, переговаривались, завидовали.
Рано утром с грохотом, с шумом просыпались, будили хребтовую тишину криками, редкими выстрелами, пением (звонко тянется извилистая нить в морозном воздухе) трубы, конским ржанием. Беспорядочно, обгоняя друг друга, вытягивались на дорогу. И верховые-красильниковцы (с потускневшими черепами и скрещенными костями на обмызганных драных пасхах) наезжали на пеших, злобно скаля зубы и замахиваясь нагайками.
Выбирались в грохоте, шуме (словно, ярмарка в самом разгаре) из деревни, выходили на узкую, неуезжанную дорогу, взрыхляли снег по ясным чистым обочинам, растягивались грязной, волнующейся, шумливой полосой.
Шли торопливо, от чего-то уходя, чему-то не доверяя. И порою слышали: над смутным шумом многолюдья, над дорогой, над снежной зимней тайгою вдруг из-за хребта протянется комариный гуд.
Там, в стороне, ближе к городам, кричали паровозы.
Тогда почти весь отряд на мгновенье замирал, и жадные уши ловили потерянный и недосягаемый протяжный звук.
Когда уходили версты две от деревни, из распадков осторожно выходили волки. Они выходили на следы, обнюхивали их; они приостанавливались, слушали, потом снова шли. Изредка они начинали выть -- протяжно, глухо, упорно. И на этот вой из новых распадков выходили другие волки, присоединялись к ним, шли с ними, останавливались, выли...
В деревнях, мимо которых проходил шумным неуемным потоком отряд, слышали этот упорный волчий зык. Деревни настораживались. Деревни суеверно крестились...

2. Зеленые ящики.

В кажущемся беспорядке, висевшем над отрядом, было нечто организующее, спаивавшее всех единой волей, пролагавшее какую-то непреходимую грань в этом хаосе. Были начальники (на которых издали поглядывали злобно и настороженно), был штаб, который вырабатывал невыполнимые планы, который что-то обсуждал, что-то решал. Были начальники отдельных частей, друг друга ненавидевшие, один другому не доверявшие. Были старые кадровые офицеры, кичившиеся своей военной наукой и кастой; были только что произведенные в офицеры, уже нахватавшие чинов, бахвалившиеся личной отвагой и дерзостью. Были привилегированные конные части ("гусары смерти", "истребители"), набившие руку на карательных набегах; были мобилизованные, плохо обученные пехотинцы: одни щеголяли хорошим оружием и были снабжены всем, другие волокли на себе винтовки старого образца, тяжелые и ненадежные, и были плохо одеты, и у них было мало патронов.
Среди военных в отряде вкраплены были (обветренные, обмороженные, брюзжащие) какие-то штатские. Они тянулись в собственных кошевах-кибитках, у них много было чемоданов и узлов. На остановках они бегали в штаб, горячо разговаривали там, чего-то добивались, о чем-то спорили.
Среди штатских были женщины. Закутанные в шубы, увязанные платками, шарфами, неуклюжие, неповоротливые -- они вели себя на остановках странно неодинаково: одни из них молчали, скорбно и устало устраиваясь на ночлег в жарких пахучих (овчина и кисловатый запах человека) избах, другие хохотали громко, сипло, хохотали беспричинно, ненужно, нерадостно; одни из них скоро засыпали под шубами (или только притворялись), другие же вытряхивались из душных мехов, шалей, шарфов, валенок, рылись в своих чемоданчиках, кричали на прислуживавших баб, звенели посудой и смехом и угощали офицеров (до поздней ночи, до утра) плохим вином и любовью...
И все-таки в хаосе этом, в этом беспорядке было нечто, сковывавшее всех единой волей: страх.
Он катился оттуда, с линий, от городов, от железной силы, выросшей незаметно, беспощадной, не знающей удержу. Он выползал отовсюду: из распадков, из-за хребтов, где чудился неприятель, из черных затопленных в снегу гумен, настороженных, таящих измену. Сзади катился он -- где поражение, где погребены надежды. По пятам шел он. И он крепил всех в отряде упорной, волнующей, безоглядной мыслью: пробиться вперед! только бы пробиться вперед! на восток!
Эта мысль поддерживала в отряде необходимую дисциплину, она укрощала разгоравшиеся страсти; она до поры до времени примиряла брезгливых кадровых полковников с выскочками капитанами; она держала в каких то границах гусаров смерти; она позволяла женщинам с беспричинным (или, быть может, от какой-то большой неназываемой причины?) смехом расплескивать его только ночами в закрытых крестьянских избах.
Она диктовала необходимые в походе мероприятия: выставлялись дозоры, наряжались патрули, была разведка. К патронным ящикам, к пулеметам, к уцелевшим орудиям и к запасу снарядов наряжались караулы. И у избы, где располагался штаб, становилась охрана, дежурили вестовые, мерзли в седлах ординарцы.
Выставлялись караулы не только к военным снарядам.
На крепких розвальнях (в походе они располагались сразу же вслед за штабом) крепко уложены были зеленые ящики. Пять аккуратных, прочно сбитых, замкнутых, опечатанных ящиков. К этим розвальням ставили усиленный караул. И называлось то, что так тщательно охранялось: архив, документы отряда...
Адъютант штаба часто осматривал замки и печати у этих ящиков. В походе к ним часто подъезжал кто-нибудь из старших. И караулу было наказано строго-настрого никого не подпускать к ним ни в пути, ни на остановках.

3. Подполковник Недочетов.

И хотя еще не было на этом пути встречи с неприятелем, но были уже жертвы похода: умирали слабые, не переносящие острых стуж, обессиленные болезнями; заболевали огненным недугом и быстро сгорали. Мертвых сваливали на возы с кладью, довозили до деревни и наспех рыли неглубокие могилы в каменной, промерзшей земле.
Но когда умер, недолго прохворав, подполковник Недочетов, тело его не оставили в ближайшей деревне, а повезли с собой в дальний поход.
Может быть, и подполковника Недочетова тоже зарыли бы где-нибудь на сиротливом деревенском кладбище, но вмешалась вдова, Валентина Яковлевна. Она сдвинула брови, сжала тонкие обветренные губы и, разыскав кого-то из главных, сурово сказала:
-- Я считаю, что заслуги Михаила Степановича достаточны для того, чтобы вы не бросали его здесь, по дороге... Я требую, чтобы тело было доставлено на восток...
И в этот же день был сколочен крепкий гроб, обит черным сукном (из запасов штаба), изукрашен крестом из позументов. В гроб положили подполковника Недочетова, осветили свечками, упокоили молитвами (при отряде шел молодой молодцеватый поп), а потом гроб с телом уставили на розвальни, приставили почетный караул и вместе со всем нужным и ненужным скарбом отряда повезли по узким, бесконечным, незнаемым дорогам.
За гробом, укутанная, неподвижная, молчаливая, поехала Валентина Яковлевна, вдова.
В штабе посердились, поворчали.
-- Фантазия!.. Везти труп бог знает в какую даль?.. Можно было бы похоронить с честью в пути--и дело с концом!.. Подумаешь -- какие нежности!
Но нашелся кто-то хитрый, предусмотрительный, умеющий постигать вещи в самой сущности их.
-- Нет, не скажите,--заметил он:--это даже очень хорошо, это дает некоторое, знаете ли, настроение: боевой отряд, трудности похода, а между тем -- останки героя не брошены, а бережно охраняются в родной боевой семье... Это многого стоит!..
В штабе фыркнули, покривились, но к словам этим прислушались, подумали -- усилили почетный караул у гроба подполковника Недочетова.
Вдова гуще сдвинула тогда брови и сухо пошевелила тонкими обветренными губами.
На стоянках сани с гробом вкатывали под навес того двора, где останавливался штаб (тоже как отличие мертвому), и вдова долго оставалась на морозе возле коченеющего в гробу мужа и только со второй сменой уходила коротко вздремнуть в отведенную ей избу.
Часовые зябко переступали с ноги на ногу и тоскливо ждали смены. Изредка они поочередно (их было двое) притуливались к саням, устраивались у гроба и воровски, оглядно дремали. Они порою перекидывались замечаниями, ворочали ленивые мысли. Со всех сторон зимней ночи ползли на них шумы: длинное тело неуклюжего, многоголового отряда дышало разноголосо, многозвучно. Лаяли потревоженные собаки. Их пугало многолюдье. Они убегали за огороды и оттуда злобно рычали и повизгивали.

4. Ночью.

Со всех сторон ползли шумы. Но в душные избы, где пылали свечи, где фыркал желтый самовар и в клубах пара трепетали тени, эти шумы не вползали: там зарождались, крепли и ширились свои шумы и грохоты.
У адъютанта штаба, занимавшего избу вместе с двумя другими офицерами, хохотали и взвизгивали гостьи: Лидка Желтогорячая и Королева Безле. Лидка Желтогорячая взгромоздилась на колени к адъютанту и поила его ромом из чайного стакана. Адъютант поматывал головой, захлебывался, но жадно пил. Лидка взвизгивала, наклоняла низко голову к подобранным коленям; обнаженные ноги желтели, поблескивало кружевное белье.
Королева Безле сидела на скамейке между двумя офицерами, которые сосредоточенно и молча мяли ее пышные груди, хлопали по широким бедрам, мясистым коленям и силились расстегнуть тугой лиф.
Адъютант выпил ром, утер рукой рот и спихнул со своих колен Желтогорячую, которая, остро вскрикнув, забарахталась на полу.
-- Нахал ты? -- полушутя (а в глазах зеленые искорки!) ругалась она. -- Офицер, а никакого понятия!.. Разве так с женщинами обращаются!..
-- Да ты вовсе не женщина? -- похохотал один из офицеров. -- Ты, наверное, никогда женщиной и не была!..
Желтогорячая поднялась с полу, подперла бока руками и вызывающе оглядела всех.
-- Ты, Поручик-голубчик, не задавайся!.. Я, милый, и сама знаю, что проститутка... Да не тебе о том судить...
Вялая толстая Королева Безле беспокойно повозилась, поерзала на скамейке и сдобно сказала:
-- Перестань, Лидуша!.. Не порти веселья господам офицерам...
Адъютант тяжело поглядел на обеих женщин -- сначала на толстую, потом на Лидку Желтогорячую -- и зло оскалился:
-- То есть, это как -- не ему о том судить?.. 0бъясни-ка, тварь!?
Королева Безле отпихнула от себя обоих офицеров и стремительно двинулась к адъютанту.
-- Жоржинька!--ласково и увещевающе проворковала она и положила обнаженные пухлые руки ему на плечи. -- Не знаешь, разве, ты? Лидку, болтушку эту... Спроста это она! Так, с дуру...
-- С дуру, -- пробормотал адъютант и потерся плохо бритой щекой о вялую, припудренную шею Королевы Безле. -- Пусть поменьше дурит... Поменьше...
Лидка села на место толстой, между двумя офицерами, а Королева притиснула адъютанта к стенке и тяжело опустилась вместе с ним на широкую лавку.
За дверью кто-то повозился. Она скрипнула, приоткрылась, в избу заклубились морозные дымы. Вошел солдат.
-- Тебе что? -- раздраженно спросил адъютант, отваливаясь от женщины.
-- Так что его высокоблагородие господин полковник Шеметов изволили приказать звать вас в штаб...
-- Зачем?
-- Не могу знать.
Адъютант нехотя поднялся, разыскал свой полушубок, опоясался ремнями, пристегнул шашку, маузер. Ушел.
Желтогорячая выждала, когда закрылась за ним дверь, и злобно кинула...
-- Форсит Жоржинька, а перед Шеметовым хвостом бьет... Задницу ему лижет... Герой!..
Оба офицера захохотали. Но толстая недовольно сморщила маленький носик (смешной такой на полном рыхлом лице) и укоризненно покачала головой.
-- Язычок же у тебя, Лидуша! Перестала бы... Ни к чему это.
-- Пусть он не задается! -- разжигая в себе гнев, упрямо огрызнулась Желтогорячая. -- Все знаем, какой он субчик. Только интригами, да плутнями держится, а туда же... Сукин он сын, а не офицер!.. Да и вы, -- обернулась она к хохочущим офицерам: -- сволочи, а не офицеры!..
-- Перестань!--миролюбиво сказал поручик. -- Перестань лаяться!
-- Полайся, полайся!--вспыхнул второй офицер (молоденький тонкоусый). -- Недолго ведь -- разложим, да поучим ремнями!..
Желтогорячая покривилась (еще бы крикнуть обидное что-нибудь!), смолчала и пошла к столу, где в беспорядке валялись закуски, где раскрошен: был хлеб и пролито вино.
Было тихо в избе (офицеры устало жались к толстой, Желтогорячая, пьяная, прислонилась к столу; ночь поздняя стояла), когда, треснув дверью, вошел адъютант. Он сердито сбросил с себя ремни, оружие, кинул полушубок: на лавку и по-хозяйски, властно сказал:
-- Вы, феи, отправляйтесь-ка к чертям!..
Женщины встали, двинулись к своим шубам, шалям. Стали молча одеваться.
Поручик, недовольно усмехнувшись, спросил:
-- Что-нибудь случилось?.. Зачем звал?..
Адъютант оскалился (такая неудержимая привычка была: скалить крепкие белые зубы в гневе) и нехотя:
-- Опять у замков часовые возились... у ящиков...
-- У зеленых? -- встревожился поручик.
-- Ну да, с архивом...
Желтогорячая неискренне, деланно захохотала.
-- Ты чего? -- обернулся к ней адъютант.
-- Да смешно мне!.. "С архивом?" Кому вы очки втираете?.. Денежки там в ящиках-то! Золото!..
Адъютант быстро шагнул к Желтогорячей и крепко схватил ее за руку. Женщина вскрикнула и присела от боли.
-- С архивом! Понимаешь: с архивом?..--тиская и закручивая ей руку, приговаривал он.--Так и запомни: с архивом?.. А если еще будешь болтать -- так отправлю к тем... к часовым...

5. Королева Безле.

Когда пьяная, кутящая компания уставала от хмельного веселья и едкая, опасная (таящая в себе взрывы) тоска наползала на кутящих, было одно средство взбодрить, пришпорить разгул: заставить толстую рассказать, когда и почему прозвали ее "Королевой Безле".
Она сразу наливалась кровью, свирепела, отдувалась. Она сначала сердилась и поглядывала на всех исподлобья, враждебно. Но ее улещивали, ее уговаривали, к ней подыгрывались.
-- Ну же, голубушка, плюньте на все, берегите здоровье? Расскажите про того нахала...
И она сдавалась.
-- Сволочи вы все мужчины, -- укоризненно качала она головой. -- Уж такие сволочи?.. Я, думаете, не понимаю? Я все очень даже хорошо понимаю... Я тогда девчонкой была. У меня, ведь, отец прокурором был. Если б не мужчины -- я бы теперь какая грандам была?.. Меня поручик один скрутил... Ну, да это не главное... А вот, когда я в Самаре в кафешантане выступала, я в гусарском ансамбле очень даже большой успех имела... В ментике, в трико, сапожки...
-- Это с твоими-то ляжками, Королева Безле??.. Хо-хо?..
-- Вас ляжками-то только и проберешь, гады?.. Не буду рассказывать?..
-- Ну-ну, голубушка? Не будем больше, не надо, господа, перестаньте?..
-- Да... Успех у меня был большой... И устроили интеллигенты бал. Доктора, адвокаты, два писателя... Кабинет большой заняли, сервировка, цветы. Меня -- хозяйкой бала. Я -- представительная, интересная... Пили, шалили. А тут писатель один, газетный, бумагомарала проклятый, вьется вокруг меня, гадости всякие шепчет. Потом, когда речи стали говорить, застучал ножиком по тарелке: "Хочу, говорит, речь в честь Марии Вечоры" (это у меня псевдоним такой был шикарный). Ну, встал; я обрадовалась. Он начал -- городил, городил -- смешное да веселое, а потом: "Подымаю, говорит, тост за нашу очаровательную, породистую Королеву Безле". Зааплодировали все, меня поздравляют, хохочут: "Королева Безле! Королева Безле?" Так до конца ужина. Под конец кто-то и спроси: "А это что же за королева такая Безле? историческая?" Хохочет негодяй: "Да, да, -- говорит, -- историческая!" А доктор один смеялся, смеялся, прищурил глаза и говорит: "А ну-ка, разберите что это будет: "Королева безле?" Как это он раздельно сказал -- все сразу и сообразили: без "ле" королева--это корова!.. Я тогда заплакала даже от обиды. Вот какой негодяи!..
-- Ну, а потом?
-- А потом, как пошла я за армией, бросила старый псевдоним -- черт с вами: берите меня Королевой Безле!.. Только в Омске чуть скандал грандиозный не вышел. Кутила я с красильниковцами. Ребята денежные, щедрые, только хамы уж очень. Все шло отлично, как следует, да подвернись штабной какой-то. Пьяный уж, мокренький откуда-то прикатил. Услыхал, что меня королевой все называют, взбеленился: "Не позволю, говорит, чтоб величество оскорбляли!.. Изрублю!.. Большевики!" и полез с шашкой. Еле уняли его... успокоился... А утром -- вызвали меня к коменданту, допрос: почему королевой именуюсь? Откуда такая королева Безле?.. Вот умора!.. Монархисты!..
Как-то уж в этом походе по таежным проселкам Королеву Безле спросили:
-- А ты не монархистка, королева?
Женщина вскинула голову, подперла руками мощные бока и гордо ответила:
-- Нет!.. Я--революционерка!..
Полупьяные офицеры посмеялись шутке, но женщина обиделась.
-- Вы не гогочите!.. Я -- серьезно... Я ведь вас всех ненавижу! Всех!..
Королеву одернули, прикрикнули на нее, пригрозили:
-- Если б ты не пьяная, да не женщина -- так живо попала бы в расход!..
А позже, уже под утро, когда Королева Безле укладывалась в своей избе спать, Желтогорячая, превозмогая тяжелую сонливость, сказала ей.
-- Вот ты, Маша, всегда меня ругаешь, что я задираю офицеров -- а ты? Разве так можно?.. Ты знаешь на что они способны?..
-- Я знаю, -- вяло сказала Королева. -- Я, Лидуша, не сдержалась... Во мне ведь все кипит... Я и не рада, что увязалась с ними... Я, Лидуша, ненавижу их...
-- За что их любить? -- зевнула Желтогорячая. -- Нам если любить кого, надолго ли нас хватит...
-- Нет, я не про это. Я их ненавижу за все их повадки; за злобу ихнюю... Как они, Лидуша, с крестьянами расправлялись!..
-- Ну, -- еще раз зевнула Желтогорячая (разговор какой неинтересный; спать хочется) -- так ведь то красные... большевики. Как же иначе?
-- А они хуже большевиков! Хуже! -- вспыхнула Королева и грузно завозилась на постели. -- В тысячу раз хуже!..
-- Тише ты, сумаcшедшая! -- оробела Желтогорячая -- и сползла с нее сонливость. -- Совсем ты, Маша, сдурела!.. Тише!..
-- Не бойся... никто не услышит... А, веришь ли, -- не лежит у меня сердце дальше с ними тащиться... Куда мы тянемся, зачем?..
-- Ну-ну! Не глупи! Доберемся до Читы, а оттуда в Харбин... Там такие шантаны! Там иностранцев полно!.. Сама же все радовалась...
-- Не знаю я теперь... Дико у них... Донесем ли мы, Лидуша, кости целыми до Харбина?..
-- Посмотрим... Давай лучше спать...

6. Разговор практический.

-- Георгий Иванович, вы сами допрашивали часовых?
-- Сам, господин полковник!
-- Ну и?..
-- Сначала отпирались: "Знать ничего не знаем!" -- а когда я принажал, один разнюнился: "Простите! на деньги позарился! на золото!.." Я спрашиваю: "Откуда узнали, что деньги в ящиках?" --"Ребята, говорит, болтали..." -- Какие ребята?" -- "Да, почитай, весь обоз!"...
-- Вот как!..
-- Да, очевидно, все разнюхали...
Полковник Шеметов нервно прошелся по избе и помолчал. Адъютант, остро поглядывая на него, следил.
-- А ведь это неладно! -- озабоченно сказал полковник. -- ак вы, Георгий Иванович, полагаете?
-- Куда уж тут ладно!.. Весь отряд узнает -- большие могут нам быть, полковник, неприятности... И так люди ненадежны, болтают... Было несколько случаев дезертирства... Вчера арестовали подозрительного типа, на жида смахивает...
-- Расстреляли?
-- Разумеется...
Снова помолчали. Полковник щелкнул портсигаром, угостил адъютанта папироской, сам взял. Закурили.
-- Какие меры, по-вашему, помогли бы? -- затянувшись и окутав себя дымом, спросил полковник.
-- Какие?.. Нужно, по-моему, деньги из ящиков переложить в другое место.
-- Ну, а там, в другом месте, не разнюхают разве?.. Нет, это не план.
-- Простите, полковник, нужно найти такое место, где бы не разнюхали.
-- Но какое?..
-- Подумаем... Найдем.
-- Подумайте.
В избе было жарко. На крашеном деревянном столе ярко горела штабная лампа-молния. Где-то за стеной, на хозяйской половине гудели голоса. За заиндевелым окном грудилась морозная голубая ночь.
Адъютант прошелся по избе и мягко (чуть-чуть согнув ноги в коленях) сел на скрипучую табуретку у стола. Полковник полулежал на диване. Над ним весь угол был заставлен, завешан иконами. Табачный пахучий дым тихо плыл вздрагивающими, вьющимися лентами: над огнем, над головами,. возле иконописных ликов.
Нарушая неожиданно молчание, адъютант перегнулся (тонко скрипнула табуретка) к полковнику и вяло улыбнулся:
-- Я, собственно говоря, полковник, уже составил план... Я только боюсь, что вы из предрассудка откажетесь от него...
-- Что такое? Какой план?--оживился полковник. -- Если хороший -- валяйте смело!
-- План хороший!--снова покривил ад'ютант губы вялой улыбкой.
-- Ну!?
Адъютант встал с табуретки, прошелся, остановился перед полковником:
-- Видите ли... С нами следует при почетном карауле тело подполковника Недочетова... В условиях войны вообще не полагается пускаться в такие сентиментальности, но вдова полковника настояла, и мы принуждены были взять труп с собою... Мертвым, собственно говоря, все равно где гнить. А гроб -- место надежное...
-- Что такое? -- вскинулся полковник, перебивая адъютанта. -- Вы полагаете...
-- Виноват, полковник, -- вот вы и недовольны... Я предупреждал...
-- Но, постойте, постойте! Что же вы это предлагаете?.. Положить к мертвому в гроб...
-- Нет, не к мертвому, а вместо мертвеца... Вместо мертвеца!..
-- Фу-у! какая гадость!..
Полковник взволнованно встал на ноги и ненужно застегнул пуговицы своего френча:
-- И как вам, Георгий Иванович, такая гадость в голову пришла?
Адъютант снова вяло улыбнулся и промолчал. И когда полковник, немного успокоившись, опустился на диван, он выпрямился, ловко составил (хотя и в валенках) каблуки вместе, носки врозь и деревянно, по-военному, отчеканил:
-- Честь имею кланяться, господин полковник!
-- Постойте, погодите, Георгий Иванович! -- болезненно поморщился полковник и растерянно поершил коротко остриженную голову. -- Не торопитесь...
-- Слушаюсь!
-- Ах, оставьте этот тон, Георгий Иванович! -- с кислой гримасой произнес полковник.--Говорите толком, советуйте... Разве нет иного выхода?..
-- Нет, полковник!..
-- Решительно никакого?..
-- Решительно!..
-- Но, боже мой!.. Как решиться... Нет, нет! Это так... недопустимо! Это прямо кощунство!..
-- Ничего подобного, полковник. Это только крайнее средство. На войне -- как на войне.
-- Но, как практически?.. Как, наконец, быть с вдовой? Она такая решительная дама!
-- Предоставьте это дело мне, полковник. На мою ответственность.
-- Ах, голубчик! Я, право, не знаю, как быть... Это так необыкновенно, так неприятно...
-- Это необходимо, полковник. Совершенно необходимо!..

(продолжение следует)

Tags: Сибирь
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments