odynokiy (odynokiy) wrote,
odynokiy
odynokiy

Categories:

Ис. Гольдберг. Поэма о фарфоровой чашке. (12) Глава 9, часть 2.

...
IV
Приезжий художник Никулин появился в расписном цехе. Живописец, старый расписчик Киреев, обучавший новую смену, снял очки в стальной оправе, подышал на стекла, вытер их цветным платком и протянул Никулину руку:
-- Мое почтение! Взглянуть на работу пожелали? Милости просим, глядите!
-- Ну, ну, погляжу! -- густо дымя трубкой, подтвердил Никулин.
-- А трубочку-то спрячьте! Насчет куренья у нас не полагается. Воспрещено!
-- Ага! -- ухмыльнулся художник и, примяв пальцем табак, с сожаленьем сунул трубку в боковой карман широкой толстовки.-- Оплошал, значит, я!
-- Оплошали! -- засмеялся Киреев.
Он засеменил ногами впереди художника и подвел его к длинному столу, за которым сидели ученики.

Никулин перегнулся через чье-то плечо и стал наблюдать за работой. Ребята оглянулись на него, насторожились. У ребят были недовольные, встревоженные лица. Он смущал их. Но он не долго задержался возле них. Бегло посмотрев на работу, Никулин отошел в сторону. Вместе с ним в сторону отошел и Киреев.
-- Художник...-- поделились между собою ребята.-- Из городу специально выписали... Будет учить!
-- Кирееву перышко, значит, вставляют?
-- Значит!
-- Киреев-то еще ничего! Вот мастер, он, ребята, закрутится!
-- Мастер не любит, когда ему людей со стороны присылают!.. Обижается!..
-- Любит -- не любит, а терпеть должен...
Киреев, поговорив с художником, возвратился к ученикам. Ребята замолчали.
Никулин направился к столам расписчиков. По дороге его перехватил мастер, заведующий цехом.
-- Очень рад! Очень рад! -- весело встретил он художника.-- Давно нам обещали подмогу, так сказать, прислать! Ну, наконец-то!
У мастера голос был ласковый, лицо светилось радушием и приветливостью. Но глаза щурились, и нельзя было заглянуть в них и подметить их настоящий блеск.
-- Располагайтесь тут! Хозяйничайте! -- продолжал он оживленно и радостно.-- А я уж в сторонке, в сторонке!
-- Почему?-- удивился Никулин.-- Мое дело определенное: я ведь молодежь обучать буду, инструктировать.
-- Ну да! Ну да! Я, конечно, понимаю. Инструкции, наблюдение, пятое-десятое!.. Все превосходно и вполне понимаю. Двадцать восемь лет я здесь работаю! Двадцать восемь!.. Ясно, что устарел! Изработался. Нужно давать дорогу новым, молодым!..
Мастер соскочил с ласкового, благодушного тона; голос его взвизгнул, щеки задрожали. Никулин вытащил трубку из бокового кармана, сунул ее в рот, но, вспомнив о запрете, опять положил в карман. Вытянув губы трубочкой и подняв брови, он недовольно и обиженно перебил мастера:
-- Бросьте! Чепуха!.. Чистейшая чепуха! Правильнейшим русским языком говорю вам: никого я сюда не приехал заменять и вытеснять! Никого!
-- Всегда так говорится...-- пробормотал мастер.-- Всегда. А потом выходит все как по маслу...
-- Чудак у вас мастер в расписном. Черепахин этот самый,-- говорил попозже в этот день Никулин директору.-- Принял меня странно. Боится, как бы я не сшиб его с заведывания цехом...
Андрей Фомич расхохотался.
-- Старой выучки человек! Но, скажу вам, ценнейший работник! Знает секреты красок. Тонкий мужик. Мы сколько лет без заграничных красок обходимся, и все по его милости! А что чудак -- это верно!
-- Секреты? -- Никулин подымил трубкой, задумался и усмехнулся.
В несколько дней Никулин познакомился со всем цехом. Он принес ученикам эскизы новых рисунков, показал несколько несложных, но удачных приемов работы. Он получил от Черепахина запас красок и стал расписывать сам несколько больших чашек. Ученики с интересом следили за его работой. В обед к его столу подошли расписчики, окружили неоконченную росписью чашку, поглядели, полюбовались молча на смелый яркий рисунок. Помолчали и ушли. Оглядела рисунок Никулина и Евтихиева.
-- Нравится? -- спросил, заметив нескрываемое удовольствие в глазах женщины, художник, вытирая руки и оправляя на себе рабочую блузу.
-- Хороший рисунок! -- серьезно и просто сказала Евтихиева.-- Простой, а какой замечательный!
Никулин широко улыбнулся:
-- Обычно как раз замечательно и хорошо именно то, что просто!
-- Да...-- кивком головы согласилась Евтихиева.-- Вот только каким он выйдет после обжига?
-- Таким же, как сейчас! -- уверенно заявил Никулин.
Евтихиева призадумалась. Несколько мгновений она простояла в нерешительности. Хотела что-то сказать, но не сказала. Потом ушла.
Никулин закончил свою пробную роспись к вечеру. С утра несколько вещей, им расписанных, были унесены в муфельную печь и поставлены вместе с другой посудой для окончательного обжига.
Мастер Черепахин не касался к тому, что делал художник. Черепахин был по горло занят своею обычною работою и даже не глядел в ту сторону, где возился с красками Никулин. У Черепахина был сосредоточенный вид. Он ходил важно по цеху, отдавал распоряжения, вступал в деловые разговоры с рабочими и уходил к своему столу, где разбирался в каких-то записях и расчетах.
Когда вышел положенный для обжига срок, Черепахин прошел в муфельную. Туда же пришел Никулин. Стали выбирать готовую, еще неостывшую посуду. Обжиг вышел удачный, посуда красовалась яркими красочными рисунками. Но когда дошли до тех чашек, которые для пробы расписал Никулин, когда вытащили их из печи, освободили из капсюлей и поставили на доску, у Черепахина и у муфелыциков на губах дрогнули ехидные улыбки.
-- Ну и ну-у!..-- протянул один из муфелыциков и обернулся к художнику.
Никулин наклонился над своими чашками: яркие и сочные до обжига краски теперь потускнели, побурели, стали грязными. Вместо четких, легких и изящных рисунков на фарфоре расплывались безобразные пятна.
-- Что же это такое? -- протягивая зажатую в кулаке трубку вперед, недоумевающе спросил художник.-- Почему?
-- Ошиблись, видно, в красках! -- с соболезнованием пояснил Черепахин и наклонился над обожженной посудой.-- Не с привычки! В этом деле большой опыт требуется!
-- Опыт?! -- Никулин раздул ноздри и сумрачно уставился на обезображенные чашки.
Кто-то за его спиною сдержанно засмеялся.
-- Опыт? -- повторил Никулин, улавливая в этом сдержанном смехе робкое глумление.-- Я вижу, что тут кой у кого, действительно, есть большой опыт!
Морщась и кусая чубук трубки, он подождал, пока остынут чашки, затем забрал их и унес к себе. Черепахин бегло взглянул на него, но ничего не сказал.
В конце рабочего дня художник дождался у выхода Евтихиеву.
-- Можно с вами, товарищ, поговорить? -- спросил он выходя вместе с нею из цеха.
-- Отчего же нельзя? Можно.
-- Рисунок после обжига никуда не годится! Знаете?
-- Знаю!-- кивнула головою Евтихиева.
-- Ваши сомнения оказались, значит, справедливыми... Ну, вот, скажите: вы что-нибудь подозреваете?
Евтихиева некоторое время шла молча. Она что-то обдумывала.
-- Вот что...-- немного колеблясь, сказала она, наконец.-- Конечно, у меня никаких таких подозрений прямых не имеется... Но ведь вы у нас не работали, краски составляет мастер, у него секреты есть... Может, у вас ошибка выйти. Извините, по незнанию... Ну, и может другое получиться...
-- А что другое?
-- А другое... Пакостят, может быть, вам. Только это надо хорошенько узнать, а потом говорить. Убедиться надо!
-- М-гу...-- промычал Никулин и зажал зубами чубук трубки.-- Убедиться?.. Распрекрасно! Постараемся убедиться!.. Спасибо!
V

После какого-то вечернего совещания, когда Андрей Фомич остался не надолго один в своем накуренном кабинете и разбирал разбросанные на столе бумаги, ему неожиданно и беспричинно вспомнилась Федосья. Андрей Фомич вдруг ясно представил ее себе: привлекательную, манящую, с опущенными глазами, в которых не было робости и которые прятали плещущее через край молодое, светлое лукавство. И ему крепко захотелось повидать ее, встретиться с нею. Как несколько недель назад, когда уезжал он в город, вспомнилось ему, что давно не был он в лесу, давно не видел зеленых пахучих лугов, так и сейчас сообразил он, что прошло много времени после последней его встречи с женщинами. Он усмехнулся своим мыслям и отодвинул от себя бумаги. Сложив локти на столе, он навалился грудью на руки и широко раскрыл глаза. И взгляд его ушел куда-то вдаль. Куда-то за стены кабинета, за широкие прорывы улицы, за поля, за взлохмаченные, поросшие лесом хребты. В прошлое унесся не надолго Андрей Фомич. И из этого прошлого пришло к нему такое, от чего он сморщился и беспокойно завозился на кресле.
В этот смутный вечер, когда осень тревожила своим скорым приходом и подавала знак за знаком, Андрею Фомичу вспомнились женщины, с которыми он в былые дни встречался, с которыми он был близок.
Были разные женщины. Была порывистая, непоседливая, скорее боевой товарищ на гражданском фронте, чем жена или любовница. И встреча с нею в прошлом была такой обычной, и так обычно и просто было расставание с нею. Потом пришла другая. У той было много слез, и любовь, которую она давала ему, Андрею Фомичу, была затоплена, смята, испорчена этими слезами. Были другие женщины. Многие. Они приходили в жизнь внезапно и уходили, оставляя досадливый, горький след. Одна захотела связать Андрея Фомича крепко-накрепко и, когда у них родился ребенок, подумала, что наконец-то Андрей Фомич связан прочно и надолго. И были жалки ее скорбь и ее слезы, не столько из-за смерти девочки, но из-за того, что путы, которыми, как ей казалось, она связала Андрея Фомича, рвались.
У сильного, крепкого Андрея Фомича к тридцати двум годам накопилось много встреч с женщинами. И только здесь, на этой фабрике он еще сдерживал себя и не заводил связей с ними. Работа, в которую он ушел здесь сразу же, как только приехал, взяла его целиком. Некогда было подумать о чем-нибудь постороннем, некогда было подумать о самом себе. Дни шли в горячей сутолоке. И ночи после этих дней спускались свинцовые: сон был крепок и непробуден.
И то, что он сейчас в одиночестве, пустым и примолкнувшим вечером, вместо того, чтобы работать, думает о постороннем, о пустяках, показалось Андрею Фомичу немного зазорным и стыдным. Но не думать о постороннем, об этих пустяках он не мог. Мысли ползли вкрадчиво, вероломно и упорно. Никто не звал их, а они лезли, наплывали, росли.
"Видно, кровь бунтует!" -- подумал Андрей Фомич и отодвинулся от стола.
Память упорно выхватывала из тишины, из неспокойного затишья вечера живую девушку: Федосью. И девушка эта становилась все желанней и желанней.
Кругом было тихо. Поздний вечер развернулся широко и мягко. Поздний вечер кутался в сторожкую, зябкую тишину. Андрей Фомич прислушался. Всюду было безмолвно, и глухою пустынностью веяло от этого безмолвия. Только за стеной, где давно растаяла рабочая сутолока, кто-то тихо всхрапывал. Андрей Фомич знал, что это сторож Власыч борется со сном, и вспомнил, что пора уходить домой.
Когда Андрей Фомич вышел из конторы на улицу, над поселком, над фабрикой уже раскидывалось ночное звездное небо. Звезд было много, и они мерцали не по-летнему. Они висели в темном глубоком небе неподвижно и, казалось, источали вместе с блеском тонкий холод. С реки тянуло острою сыростью. Андрей Фомич быстро дошел до своей квартиры, которая находилась рядом с конторой, и увидел свет в окнах. Этот свет напомнил ему, что там находится приезжий из города товарищ, партийка, которой он уступил на время одну из своих комнат.
"Не спит еще!" -- сообразил Андрей Фомич и почувствовал усталость: придется, пожалуй, теперь беседовать еще час-два с нею, и все о том же, о чем так много переговорено уже на всяких совещаниях, заседаниях и собраниях.
Он поднялся к себе и тихо прошел мимо комнаты, где остановилась женщина. Та услыхала его приход и из-за двери спросила:
-- Вернулся, товарищ Широких? Погоди, я сейчас выйду к тебе.
-- Выходи! -- согласился Андрей Фомич, подавляя усталый вздох.
Степенная тихая женщина, которая сразу навеяла холод на ребят из бюро ячейки, скоро вышла, застегивая на ходу воротник толстовки, и подсела к Андрею Фомичу. Он сел в угол дивана и крепко прижался к мягкой спинке. Женщина закурила папиросу и, затянувшись несколько раз, следя за дымом, сказала:
-- Ну, вот... Передохнем немного. Замотался ты, вижу я. Впрочем, шея у тебя крепкая.
-- Крепкая! -- подтвердил Андрей Фомич.
-- Ребята у вас тут, что ни говори, хорошие,-- продолжала женщина.-- Только вот с девушками многие очень неряшливы! Безобразие!.. Я поглядела: в конторе на стенке даже целый список алиментщиков висит. Самым, видно, пустяковым делом это считается -- сошелся парень с женщиной, сделал ее матерью, а потом в сторону. И всего делов-то ему--в худшем случае десять или пятнадцать рублей в месяц. А то и меньше!.. Свинство!
-- Бывает похуже! -- оживился Андрей Фомич.-- Некоторые девчонки топиться со стыда бегут!
-- Знаю!.. Расспрашивала я, разузнала про этот случай. Нехорошо!
Женщина отряхнула пепел с папиросы и жадно глотнула крепкий дым.
-- Видала я ее. Как будто она ничего, в себя приходит. Теперь ей нужно помочь выкарабкаться, самостоятельным человеком стать. Занялась с ней комсомолка одна, хорошая деваха! Пожалуй, справится... А знаешь,-- женщина вдруг оживилась и потянулась к Андрею Фомичу,-- у вас тут есть прямо красавицы! Встретила я у комсомолки, Евтихиевой, работницу одну, глазуровщицу, что ли. Замечательно интересная! Вот, наверное, вы все закрутили эту девушку!
-- Красивая...-- подтвердил Андрей Фомич и почувствовал легкий жар на щеках, почувствовал, что краснеет.
-- Тяжело ей будет с красотою,-- задумчиво и с сожалением протянула женщина, не замечая легкого смущения Андрея Фомича.-- Со всех сторон вы, мужики, к ней потянетесь, развиться ей не дадите. Завалите вы ее, и будет она носиться со своим привлекательным лицом, как с писаной торбой. А все другое до нее не дойдет -- ни саморазвитие, ни общественная работа... В куклу превратите девушку... Уж и так, пожалуй, закружили ей голову. Жрете глазами. Помощник-то твой, технический директор, тоже, говорят, зарится на нее. Влюблен!
-- Карпов, Лексей Михайлович? -- изумился Андрей Фомич, выпрямляясь на диване и чувствуя, что щеки горят у него сильнее.-- Неужели?
-- А ты и не знал. Впрочем, это ведь к переоборудованию фабрики не относится!..
Женщина притушила папиросу, помяла окурок и бросила его в цветочный горшок.
-- Да...-- задумчиво продолжала она.-- По женскому вопросу много еще предстоит работать. Везде, не только здесь. И главное -- вас-то, мужиков, с опаской туда подпускать можно!.. Ну, скажи на совесть,-- тронула она Андрея Фомича за рукав,-- разве тебя, например, к этой красивой девчонке допустить не опасно? Ведь у вас, не успеешь оглянуться, и фактический брак выйдет, а общественная работа и все прочее насмарку пойдет!
-- Напрасно ты так думаешь! -- неуверенно усмехнулся Андрей Фомич.
-- Совсем не напрасно! Ты погляди на себя да на нее: ты здоровущий, видный мужик, а она, сам знаешь, какая!.. Нет, никак нельзя вас подпускать друг к другу.
Она засмеялась и поднялась с места:
-- Хотя, понимаешь, жалко будет, если она инженершей станет, женой спеца! Заделается барыней, расфуфырится, губы начнет мазать, чулки шелковые заведет... Заманчиво это ей покажется, не устоит, понимаешь, перед соблазном, как думаешь?
Угрюмые складки легли на лбу у Андрея Фомича.
-- Ну, и какая же беда! -- с раздражением, внезапно на что-то рассердившись, сказал он.-- Какая беда, если ее на шелковые чулки потянет? Туда ей, значит, и дорога!..
-- Очень ты легко рассуждаешь, Широких,-- наставительно заметила женщина.-- Если ее можно по другому, по настоящему пути пустить, так зачем же ее отпускать в болото?.. Не ладно этак-то... О-ох-ох-ох!-- потянулась она.-- Пора, пожалуй, спать. Я пошла!
Она вышла из комнаты и оставила после себя клочки тающего дыма и легкую тревогу.
Когда Андрей Фомич остался один, он стал ходить по комнате из угла в угол. Отмеривая широкими шагами короткий путь от углового столика с выгнутыми ножками до этажерки, на которой грудились. пухлые стопки книг, он с досадливым удивлением вдумывался в последние слова приезжей женщины о Федосье, о Карпове, о том, что инженер интересуется девушкой, что он влюблен в нее. Вдумывался и чувствовал, как в душе его нарастало какое-то возмущение, какая-то тревога.
Андрей Фомич отмерил в этот поздний вечер большой путь по своей тесной комнате. Много раз он натыкался то на угловой столик, то на этажерку. Много раз приостанавливался он посредине комнаты и словно к чему-то прислушивался. И на лице его в такие мгновенья лежало робкое, смущенное изумление.

Tags: Сибирь
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments