odynokiy (odynokiy) wrote,
odynokiy
odynokiy

Categories:

Ис. Гольдберг. Поэма о фарфоровой чашке. (10) Глава 8, часть2.

Глава восьмая.
...
V

В первое утро, когда Степанида вышла на работу в укупорочную, ей казалось, что все глядят на нее с нехорошим любопытством, осматривают ее со всех сторон и за ее спиною шушукаются, перешептываются и пересмеиваются. И оттого работала она с опущенными глазами, сбивалась, сорила зря соломой и разбила до обеда две чашки.
Но никто на самом деле не пересмеивался и не перешептывался о ней. Женщины были заняты работой, помалкивали и думали о своем, о том, что каждую из них занимало и тревожило.
К концу дня Степанида освоилась, привыкла к многолюдью укупорочной, подняла голову и стала работать спокойней и внимательней.
После гудка, стаскивая с себя холщовый халат, Степанида долго стояла в странной задумчивости, к чему-то прислушиваясь, о чем-то соображая. Работницы проходили мимо нее, громко разговаривая, удовлетворенные, что рабочий день кончился, торопясь домой, к ребятишкам, к домашним, к роздыху. А она мешкала.
Кто-то окликнул ее:
-- Степанида! Чего домой не собираешься?
Степанида дрогнула.

"Домой"... это слово обожгло ее. Она сжалась. Она промолчала, и губы у нее задрожали. А спросившая прошла мимо, не придав значения тому, о чем спросила.
Медленно и устало вышла Степанида из дверей. На фабричном дворе замирала жизнь. Кучками поспешно проходили рабочие Двор пустел. Нехотя пошла Степанида, не глядя по сторонам. От расписного отделения из группки работниц вышла Евтихиева и почти побежала к Степаниде, за ней заторопилась еще какая-то женщина.
-- Задержалась я немного, Степанида,-- запыхавшись, сказала Евтихиева, поравнявшись с девушкой.-- Я думала, ты уж одна пошла...
-- Здравствуй! -- протянула руку Степаниде спутница Евтихиевой.-- Ты меня не знаешь, а я наслышена о тебе... Мы с тобой, девушка, одной судьбы...
-- Ладно, Надя! Будет! -- сурово остановила женщину Евтихиева.-- Ну, какой это разговор?
Степанида испуганно взглянула на женщину. Исхудалая, с блестящими беспокойными глазами, эта молоденькая женщина чем-то растревожила ее, она вздохнула, и вздох у нее вышел неожиданно громкий и болезненный.
-- Пустой это разговор! -- повторила Евтихиева и, как бы заслоняя Степаниду от Нади, придвинулась к девушке, заглянула ей в глаза и улыбнулась: -- Ну, поработала? Все в исправности?
-- Поработала... Что уж...
Все трое вышли на улицу. Надя снова протиснулась ближе к Степаниде и сначала молча оглядела ее. Потом улыбка изменила ее лицо -- худое и нервное и оно засияло мимолетной радостью, просветлело ласкою:
-- Ты ступай ко мне... Погляди на мое житье... На мою Верку погляди... Такая растет расчудесная... Честное слово, ступай!..
-- Погоди, Надя, ну, что пристала! -- уже менее сурово вмешалась Евтихиева.-- Дай девке отдохнуть. Надоедаешь ты всем со своей Веркой!
-- А что -- разве не хороша? -- хвастливо сверкнула глазами женщина.
-- Хороша, хороша! -- рассмеялась Евтихиева. Степанида изумленно прислушивалась к словам Нади. Она встречалась с нею впервые, но знала о ней и вспомнила, что это, видно, та самая девушка глазуровщида, с которой приключился грех и которая родила ребенка от неизвестного отца. "Господи! -- испуганно подумала Степанида.-- Да как же ей не стыдно?" И своя беда, свой собственный грех припомнились ей с невыносимой отчетливостью и новизною.
На перекрестке Надя сунула руку обеим девушкам и побежала в сторону.
-- Заходи, слышь! -- крикнула она на прощанье и скрылась.
Молча дошли Степанида с Евтихиевой до дому.
У Евтихиевой в квартире старшего семейного брата, с которым она жила вместе, была отдельная просторная комната. Когда утром Евтихиева встретила Степаниду у своего дома, она решительно устроила ее у себя, поставила койку в комнату, ссудила ее постелью, заставила занять свободный угол. Без улыбки с ласковой настойчивостью сказала:
-- Вот тебе покамест дом. К старикам своим не ходи до времени... Пущай не думают, что без них свет клином сошелся... Ты -- самостоятельная. У тебя заработок свой есть... Чего на самом деле!
Степанида осталась у нее. Было все для нее непонятно, неясно. Не знала она -- как же будет с домом, с родителями. Боялась отца. Боялась, что он придет сюда, заставит силою вернуться домой. Пуще всего боялась будущего.
Теперь встреча с Надей разбередила в ней ее страхи. Она пришибленно замолкла. Молчала до самого дома Евтихиевой. Молча и нехотя поужинала и после ужина прикорнула на койке, отвернувшись к стене.
Ей хотелось побыть одной. Она надеялась, что Евтихиева уйдет куда-нибудь на собрание. Но Евтихиева не уходила. Поделав что-то по хозяйству, Евтихиева подошла к Степаниде, тронула ее за плечо и присела возле нее.
-- Слышь, Стеша! -- тихо заговорила она.-- Надо бы о будущем, о том подумать... Покуда время есть...
Степанида подняла голову и наморщила лоб. В ее глазах появился испуг.
Словно в ожидании удара взглянула она на Евтихиеву и ничего не сказала.
-- Подумать надо...-- настойчиво, хотя и ласково и осторожно продолжала та.-- Куда ты, такая молоденькая, с ребенчиком денешься? Свяжет он тебя. Ходу тебе не даст... Надо с доктором поговорить... Тебе еще, пожалуй, годы не вышли... Может, тебя законно освободят от ребенка...
-- Ничего я не знаю! -- внезапно охнула Степанида и зарылась лицом в подушку.
-- Постой, погоди! -- подняла ее голову Евтихиева.-- Тебе разве от слез какая помощь будет? Плакать всегда успеешь, а вот подумать нужно... Ты скажи мне по совести: рожать тебе охота? Ребенчика иметь желаешь?
-- Ой, не знаю... не знаю, миленькая! -- залилась горючими слезами Степанида.-- Хоть убей ты меня, не знаю!..
-- Беда с тобой! -- досадливо сказала Евтихиева.-- Прямо наказание... Сущий ребенок ты... Как же ты не знаешь? Ты говори: какая из тебя мать может выйти? Тебе самой еще нянька нужна. Самое лучшее и разлюбезное -- это сходить к доктору, к акушерке, ну, и дело с концом. Понимаешь?
Евтихиева спрашивала настойчиво, но Степанида не отвечала и только молча плакала.
-- Эх!..-- махнула рукою Евтихиева и отошла от девушки.
Поздно в эту ночь уснули обе. Евтихиева все соображала о том -- лучше ли для Степаниды сделать аборт, или пускай рожает, становится матерью и несет тяжесть материнства на своих слабых, еще неокрепших плечах.
Степанида не могла спать от боли, от страха, от стыда.
От страха и стыда за будущее...
VI

Когда земля окончательно подсохла и паром стал по-прежнему перевозить с деревенской стороны на фабричную и обратно, из Высоких Бугров приехал Афанасий Мироныч, отец Степаниды.
Приехал он в предобеденную пору, прошел к фабрике и стал дожидаться гудка у контрольной будки.
На деревянном щите, на видном месте, рядом с приказами и объявлениями висела стенгазета. Яркие буквы заголовка весело манили к себе, столбцы текста прерывались раскрашенными рисунками и карикатурами. Рисунки и карикатуры привлекали любопытных, и возле стенгазеты, кроме Афанасия Мироныча, стояло уже несколько человек.
Афанасий Мироныч разжег трубку и придвинулся поближе к стенгазете. Читать он не был учен, но картинки его заинтересовали. На одной нарисован был грязный забор, под которым валялись с большими бутылками пьяные. У одного вино выхлестнулось на землю из опрокинувшейся бутылки, и он стал на четвереньки и лакал водку прямо с земли. Над картинкой и под ней было что-то написано. Другая картинка изображала молодого рабочего, поспешно убегавшего от длинной вереницы женщин со спеленанными детьми на руках. И эта картинка была обведена непонятными надписями.
Взглянув на вторую картинку, Афанасий Мироныч почернел. Сжимая зубами чубук, он засопел трубкою, задымил.
-- Надсмешки! -- сплюнул он.-- Галятся, язви их... Им смешки, подлым!..
-- Чего сердишься, дядя? -- весело спросил стоящий рядом подросток.-- Видишь, наших пьяниц да гулеванов прохватывают... А это вот,-- он ткнул в картинку с убегающим от матерей парнем,-- Ваську Безыменного нарисовали... Бабник он отчаянный... Хороших девушек скольких перепортил...
-- Будьте вы прокляты, черти! -- озверел Афанасий Мироныч и, изумляя стоящих пред стенгазетой неожиданным взрывом ярости, дико и срамно выругался. А выругавшись, отвернулся от стенгазеты, от картинок и быстро ушел в сторону.
Там он простоял, темный и злой, до самого гудка. Когда же гудок весело и озорно проревел и из всех дверей посыпались рабочие и работницы, Афанасий Мироныч насторожился и стал выжидать и высматривать свою Степаниду.
Степанида заметила его издали и, помертвев, остановилась. Ее товарки увидели, что с девкой что-то неладно, поглядели по сторонам, разглядели Афанасия Мироныча и все поняли.
-- Обожди-ка, девушка! Не ходи! -- обступили они Степаниду.-- Видать, отец твой пришел... Ишь, какой свирепый. Чисто медведь голодный!
-- Боюсь я,-- призналась Степанида, бледнея и озираясь по сторонам.-- Боюсь!
Женщины окружили ее, заслонили собою. Афанасий Мироныч вертел головой во все стороны и, видимо, не заметив ее еще, выискивал дочь.
-- Бабоньки! -- решительно сказала одна из работниц.-- Пошто же ей бояться его, этакого идола? Да разве мысленно это дело, чтоб он ей посмел какую обиду сделать? Пугнем его отседова, да и все...
-- Ой, не надо! -- охнула Степанида.-- Не надо, милые!..
-- Пугнем!.. Правильное дело!.. До какого срока они над девками и бабами изгаляться станут?
-- Она ему не раба!.. Слободная она... Трудящий человек!..
-- Гоните его, бабоньки!.. К чертовой матери!.. И, оставив Степаниду, которая замерла в жутком ожидании, женщины устремились к Афанасию Миронычу.
Мужик всматривался в проходящих работниц и не ожидал нападения. Он вздрогнул и отступил назад, когда пред ним остановилась кучка женщин и когда одна из них визгливо закричала:
-- Кого ждешь? Чего тебе надо?
-- Ты окстись! -- с хмурой опаской пробормотал Афанасий Мироныч и оглянулся.-- Кого жду, мое, значит, дело...
-- Дочь ждешь? -- продолжала наступать женщина.-- Так нечего тебе ждать. Так и знай!.. Оставь девку в покое!
-- Она блудить будет, а я, выходит, молчать должен? -- оправился Афанасий Мироныч и зло посмотрел на женщин.
Шедшие на обед рабочие приостанавливались и с любопытством смотрели на крестьянина и наступавших на него женщин. Женщины придвинулись к Афанасию Миронычу ближе и стали кричать все вместе, наперебой:
-- И замолчишь!.. Не такие теперь права!..
-- Теперь отошла вам воля над детями измываться!.. Она в полном своем праве...
-- Она как хочет, так и жить может!.. Вот!.. И ты ей не указ.
Женщины оглушили Афанасия Мироныча. У него зазвенело в ушах. Лицо его сморщилось, и в прищуренных глазах затеплился испуг. Толпа, окружившая его и все увеличивавшаяся, смутила его, он почувствовал себя неловко. Ему показалось, что он среди врагов. Голос его дрогнул.
-- Как же это, товарищи? -- взмолился он, пряча глаза.-- Рази я ей не отец? Неужто у меня душа об дите моем не болит? Как же это я не могу дочерь свою повидать и нравоучение ей исделать? Где жа такой закон? Товарищи!..
В толпе, сначала молчаливо присматривавшейся к происходившему, раздались возгласы, смешки.
К толпе подошли почти одновременно с разных сторон Евтихиева, Поликанов и директор.
Евтихиева протиснулась к женщинам из укупорочного, быстро спросила, в чем дело, усмехнулась и стала что-то говорить им. Поликанов молча оглядел Афанасия Мироныча и, наклонив голову набок и засунув руки в карманы, сказал случайному соседу:
-- К чему мужика обижать?
-- Да, его обидишь! Как же!.. Он девку, говорят, пришел учить, а бабы пристали за нее.
-- Напрасно бабы в семейное дело мешаются. Вполне напрасно!
Андрей Фомич прошел к Афанасию Миронычу, и толпа расступилась перед ним.
-- По какому поводу собрание тут? Ты что? -- спросил он Афанасия Мироныча.
-- Я ничего... Меня вот понапрасну задирают... Я, значит, по своему собственному делу, а они мешаются...
-- Он с расправой сюда прилез!
-- Характер свой показывать! Девку свою тиранить!
-- Родительскую власть кулаками доказывать!
Женщины взорвались возгласами, закричали, оглушили Андрея Фомича. Директор поднял голову и, сияя насмешливой улыбкой, показал руками, что он ничего не может расслышать и понять.
Тогда вышла Евтихиева и заговорила. А когда она заговорила, женщины успокоились и примолкли.
Евтихиева толково и спокойно объяснила, в чем дело. У Афанасия Мироныча от ее спокойного и уверенного голоса испуг в глазах разжегся ярче и сильнее. Рабочие кругом притихли. Женщины сбились в тесную кучку и как бы слились с Евтихиевой и кивками и короткими возгласами помогали ей растолковывать директору и остальным все дело.
А в это время Степанида стояла, прижавшись к стене, и чувствовала себя одинокой, беззащитной и брошенной...
Но она не была одинокой. Она только еще не понимала, что и ее товарки по работе, и Евтихиева, и директор, и большинство рабочих, задержавшихся возле Афанасия Мироныча и поглядывающих на него с насмешкой и неприязнью, что все они ей родные и близкие и что все они вот сейчас, в это мгновенье, чувствуют ее горе и готовы защитить ее, помочь ей...
-- Ну, вот что! -- громко сказал Андрей Фомич, выслушав Евтихиёву.-- Убирайся-ка отсюда! Живо!..
И Афанасий Мироныч, съежившись и пряча в себе ненависть ко всему этому месту и ко всем этим враждебным людям, быстро, без оглядки пошел от контрольной будки.

Tags: Сибирь
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments