Ис. Гольдберг Поэма о фарфоровой чашке. (2)

Глава первая
I

Крепкий каурый конь, горячась и приплясывая, вынес пролетку из узенького проулочка и, почуяв под копытами накатанную крепкую дорогу, весело рванулся в степную даль.
Станция с ее двумя водонапорными башнями осталась позади.
Седок, высунувшись из пролетки, сбоку полюбовался горячим и стремительным ходом лошади и тронул за узенький поясок кучера:
-- Неужто от Забавной?
-- Как говорите, товарищ? -- обернулся кучер, натягивая вожжи.
-- Спрашиваю: конь-то от Забавной? Хороших кровей кобыла тут раньше на фабрике была... От нее?
-- Не знаю. Я тут второй год только. Кто его знает, откуда да от кого. Должно быть, со стороны завели... А может и от той, стало быть, кобылки.
Седок откинулся на сиденье и глубоко вздохнул.

Дорога пошла увалами. Широкие пашни устлали землю лоскутными цветными половиками. Мелкие перелески шарахнулись по падям, кое-где взметнулись выщербленными гребнями на угорах. По сторонам вдали безлюдно и безмолвно лежали деревни. А сверху, в сгущающейся сини неба плыла тишина: ранний вечер шел мягко и осторожно.
Пустив лошадь шагом по крутому увалу, кучер закурил и уселся на козлах боком.
-- Прямо, конечно, из Москвы? -- выпуская струю едучего густого дыма, неожиданно сказал он.-- Экую путину отмахали... Неужто, значит, для посмотренья нашей фабрики?
-- Из Москвы,-- задумчиво ответил седок.-- Посмотрю фабрику. Погляжу на порядки, как работают.
-- Что же, посмотрите, посмотрите,-- одобрил кучер.-- У нас порядки ничего. Есть, конечно, баловные ребята, а вобче все аккуратно. Вот строить теперь надумали. По-новому, вишь, хотят фабрику заводить. Грехов с этими строителями, беда! Спорют, доказывают, а в обчем, может, и зря...
-- Вот и об этом разузнаю я,-- заметил седок.-- Зря ли, или не зря стройку надумали.
-- У нас прямо война с этой стройкой. Одни горячатся: давайте фабрику внове оборудовать. А иные не согласны: вишь, фабрика-то в этаком, в теперешнем, конечно, формате годов шестьдесят орудует и ничего, товар форменный выпущает! И выходит, что новую-то строить, может, и не резон.
-- Так, так...-- слегка заинтересовавшись, одобрил разговорчивого кучера седок.
-- В конце концов,-- подтягивая вожжи и делая пару долгих затяжек из крепкой папироски, продолжал кучер,-- стояла же она, фабрика-то, эстолько лет при хозяевах и ничего -- жили! Капиталы наживали и не шераборились, чтоб, конечно, старое ломать и многие тысячи на новую фабрику выкидывать... А вот теперь управители-то и мудруют... Большой у нас, товарищ, тарарам по этой причине происходит. Прямо сказать, сверхъестественный спор!
Каурый, взобравшись на угор, дернул и понес широко и весело по покатому спуску. Кучер замолчал и, подобрав вожжи, стал следить за лошадью.
Седок всунул руки в карманы и глубоко и плотно прижался к мягкому кожаному сиденью.
Дорога, широкая и гладкая, пылилась в умирающем сиянии вечера, взбегала с увала на увал и терялась впереди в далеких и смутных дебрях.
-- А что, Харлампий Саввич не служит теперь уже на фабрике? -- после продолжительного молчания спросил седок.
-- Харлампий Саввич? Это кто будет такой?
-- Конюх. Раньше в конюхах служил. Не знаешь такого?
-- Как быдто не слыхивал. Это не тот ли, при котором старого хозяина укокали? Не он?
Седок вытащил правую руку из кармана и нервно, поиграл пальцами.
-- Тот...-- глухо подтвердил он.-- Он самый.
Кучер круто повернулся к нему и убежденно заметил:
-- Стало быть, вам эти места знакомы... Что, проживали вы тут ранее, али как?
-- Бывал...-- односложно ответил седок и вдруг выпрямился, насторожился, застыл.
Впереди, под обрывом дороги, где-то далеко внизу и вместе с тем очень близко повисли белые огни: один, два, еще и еще. И между огнями, мерцавшими, как ранние вечерние звезды, всплыли вонзившиеся в небеса трубы. И эти огни и эти трубы, безмолвные в ясном и сладком затишье вечера, далекие и призрачные, вдруг изменили, казалось, самый воздух вокруг и разорвали безмятежность и ласковую пустынность дороги. Тишина оставалась прежняя, но оттого, что вдали возникла как бы из праха, откуда-то снизу фабрика, эта тишина сразу перестала быть невозмутимой, безмятежной и сладкой. Первым почуял это каурый конь. Он подобрался, вздернул голову, раздул ноздри.
-- Фабрика! -- не оборачиваясь, кинул кучер.-- Четырех верст не будет до нее.
-- Фабрика! -- повторил седок и сунул обе руки в карманы.-- Фабрика...
II

Хмурый конторщик, приходивший на работу раньше всех, раскладывал на столе книги и бумаги и побрякивал громадными счетами, когда мимо него быстро прошел в свой кабинет технический директор.
-- С чего это он в такую рань? -- удивился конторщик.
Технический директор захлопнул за собою дверь, и вскоре оттуда задребезжал нетерпеливый, назойливый звонок. Конторщик прислушался и помотал головою. Но звонок не переставал звать. Нехотя оставляя свои книги, конторщик подошел к кабинету, приоткрыл дверь и успокаивающе сказал:
-- Да ведь, Алексей Михайлыч, никого еще нету. Восьми еще не било.
Технический директор рылся в каких-то чертежах и недовольно посмотрел на конторщика.
-- Приходят-то по часам, а уходят с работы, так и не смотрят на время... Послушайте, Плескач, забыл я дома папку с расчетами, вы бы сходили. Маша вам даст. До зарезу мне они нужны. Сходили бы, а?
Плескач насупил брови и посмотрел на носки своих желтых дырявых сандалий.
-- Если спешка, конечно, я могу сходить. Если только в самом деле спешка.
-- Очень нужно. Ведь мне все обмозговать надо до прихода Вавилова...
-- Кого это?
-- Да вы что, Плескач, с луны свалились, что ли? Разве вы не знаете, что к нам консультант из Москвы приехал, инженер... Экий вы, право, странный!
-- Ничего не слыхал...-- развел руками конторщик.-- Не вникаю я в посторонние дела.
-- Хороши посторонние дела!-- досадливо усмехнулся технический директор.-- Тут от приезжего, может быть, судьба фабрики зависит, а вы... Ну, хорошо, сходите поскорее. У Маши спросите папку с расчетами. Она знает.
Плескач прикрыл дверь кабинета и мгновение простоял в нерешительности.
-- Вавилов,-- повторил он тихо и прислушался к звуку своего голоса.-- Чертовщина какая!
Он сходил на квартиру технического директора, которая находилась тут же рядом, быстро. Подавая директору папку с бумагами, он задержался и, поймав его взгляд, прищурился:
-- Это что же, однофамилец будет?
Технический директор раскрыл папку и стал выкладывать из нее на стол покрытые рядами синих и красных чисел листы.
-- Нет, Плескач,-- углубляясь в расчеты, ответил он,-- не однофамилец... Родственник.
-- Во-от что! -- широко раскрыл глаза Плескач, захлестнутый изумлением.-- Родственник. Ну, и чертовщина!
Плескач помялся на месте, но, заметив, что технический директор врылся в бумаги и не расположен беседовать, тихо вернулся к своему столу.
Конторские уже стали сходиться на работу. Скрипели стулья, отодвигаемые от столов, четко и звонко постукивали костяшки счетов, рокотал басистый кашель, летали из угла в угол сдержанные приветствия.
Плескач раскрыл большую конторскую книгу и, попробовав перо на ногте, а потом почистив его в волосах, осторожно вывел красивую цифру. Плескач приступил к работе. Но голова его была занята чем-то другими. Вторая цифра вышла кривой, с неряшливым нажимом; вторая цифра огорчила Плескача, и он отложил перо и отодвинулся от стола.
-- Консультант из Москвы приехал! -- громко сказал он, оглядываясь на сослуживцев.
-- Открытие! Новость какую сказал! -- насмешливо откликнулся второй конторщик.-- Об этом давно известно. Сколько дней ждали...
-- А фамилия консультанту Вавилов! -- не смущаясь насмешливых слов и смешка, раскатившегося по конторе, продолжал Плескач.-- Ва-ви-лов!
-- В чем же тут особенность-то?
-- Фамилия ничего: русская! Крепкая!
-- Какое вы, Плескач, открытие сделали, подумаешь!
Плескач отодвинулся еще подальше от стола и внимательно и укоризненно посмотрел на сослуживцев:
-- Фамилия ему Вавилов... И не однофамилец он, а родственник. Самый настоящий...
-- Кому?
Не отвечая, Плескач вышел на средину комнаты, прошел к стенке, занятой широким шкафом, где за стеклом белели кувшины, чайники, блюда, чашки и затейливые фарфоровые фигурки. Он раскрыл шкаф и, взобравшись на табурет, достал с верхней полки чашку.
С этой чашкой, которую он понес осторожно и торжественно, как драгоценность, как редкую и радостную находку, он подошел к замолчавшим сослуживцам и сказал:
-- Вот поглядите...
Он повернул чашку и показал им на донышко, на котором синей краской отпечатано было клеймо фабрики:
-- Поглядите: тут что стоит? Тут как обозначено? Обозначено здесь: "Фабрика П. И. Вавилова и Ко"! Понятно теперь?
-- Понимаете? -- спохватились сослуживцы.-- В самом деле, интересное обстоятельство!
-- Так это что же выходит? Родственник бывшего хозяина теперь в качестве консультанта от Весенха?
-- Да еще с широкими полномочиями...
-- Ай, какой случай!
-- Да верно ли это, что родственник? Откуда это известно?..
На Плескача накинулись, его обступили; закидали вопросами. Чашка пошла по рукам. Клеймо разглядывали и так и этак. А Плескач, скромно поджав губы, торжествующе помалкивал и только слабо и бледно улыбался углами запекшихся синеватых губ.
III

Приезжий с вечера не пожелал никуда выходить из комнаты в посетительской и, выпив три стакана чаю, которые подавала ему черноглазая веселая женщина, вытащил из чемодана объемистую пачку бумаг и стал пересматривать их. Он шуршал бумагами до поздней ночи, потом прошел к жестяному умывальнику в коридоре и всласть пополоскался, нашлепывая себя ладонями по голой, раскрасневшейся от холодной воды груди.
Умывшись, он осведомился у черноглазой прислужницы, когда на фабрике дают первый утренний гудок, и, уйдя в комнату, скоро погасил огонь и уснул.
Наутро он оказался на ногах раньше женщины, и когда она, сонная, с запухшими глазами, гремела самоваром, он уже успел пробежаться по пустынному поселку, растянувшемуся по берегу спокойной и ясной под утренним солнцем реки. Он успел сходить к фабричному пруду и постоять на мосту у плотины, послушать шум воды и грохот деревянных мельниц и поставов, размалевавших породу.
С прогулки он вернулся свежий, но чем-то взволнованный. Не умея или не желая скрывать своего волнения, он подошел к женщине, остановился возле нее и задумчиво сказал:
-- Мало изменилась Вавиловка!
-- Нонче ей название уже не Вавиловка! -- поблескивая глазами, поправила его женщина.-- "Красный Октябрь"...
-- Да, да! -- спохватился приезжий.-- Переименовали... Слыхал.
И он сразу как-то потускнел и ушел в свою комнату.
В восемь часов он спустился по улице, перешел ее и поднялся по широкой скрипучей лестнице к двери фабричной конторы. В руках у него был пухлый желтый с ремнями портфель. Лицо его было непроницаемо, шаги крепки и уверенны.
В узеньком коридоре конторы он оглядел закрытые двери, приостановился и коротко спросил широкобородого сторожа, крошившего на измызганной столешнице маленького столика табак-самосадку:
-- Директор?
-- Сюды! -- ткнул старик черным кулаком в первую дверь и, взглянув на пришедшего, вдруг раскрыл рот и замигал глазами.
-- Батюшки! -- выдохнул он из себя радостное изумление.-- Валентин Петрович!
Пришедший, уже взявшись за ручку двери, оглянулся на этот возглас.
-- Узнал? -- улыбнулся он и протянул руку.-- Ну, здравствуй, Власыч. Здравствуй!
-- Здравствуйте, батюшка! С приездом!... Болтали тут, а я было не поверил... Здравствуйте, Валентин Петрович!
-- Здорово, здорово! -- еще шире улыбнулся пришедший.-- Жив ты, значит, Власыч! Это хорошо.
Старик растроганно поглядел на посетителя и замолчал. Тот потряс его черную шершавую руку и повернулся к двери директорского кабинета. Властно стукнув в нее двумя пальцами и услыхав глухое: "Ладно. Входите!" -- он распахнул дверь и вошел к директору.
Широкоплечий человек, коротко остриженная голова которого, облитая утренним ярким светом, была низко опущена над какими-то чертежами, разостланными по большому письменному столу, оперся большими волосатыми руками о край стола и медленно вырос перед посетителем -- крепкий, неуклюжий, точно вырубленный из цельного дерева.
-- Отдохнули с дороги?
Маленькие серые глаза на скуластом веснушчатом лице сверкнули неуловимой насмешкой. Рука протянулась вперед, точно готовясь что-то крепко схватить:
-- Здравствуйте, товарищ Вавилов!
-- Здравствуйте, товарищ директор.
Вавилов сел на стул против директора и осторожно положил свой портфель на край застланного чертежами стола.
-- Я назначил на десять часов совещание. Будете знакомиться с материалами? -- медленно спросил директор, скользя взглядом по белым холеным рукам Вавилова, по его щегольскому портфелю.
Вавилов сморщил нос и покачал головой:
-- Напрасно... Я наметил на сегодня пройти по цехам, а потом уж, после обеденного перерыва, можно было бы послушать ваших техников... Ну что ж, если назначено-- соберемся... А сейчас на фабрику... Вы свободны?
-- Я лучше с вами Лексей Михайлыча отправлю,-- улыбнулся директор,-- Карпова, инженера. Он в технических директорах тут ходит. Пущай объяснит...
-- Мне все равно! -- пожал плечами Вавилов и встал. Директор тоже поднялся с кресла. Лицо у него вдруг
стало каменным, жестоким. Глаза налились холодным блеском. Волосатые руки, выдавая большую физическую мощь, упруго легли на стол.
-- Ошибка...-- холодно и неприязненно сказал он, упираясь взглядом в Вавилова.-- Ошибка, говорю, выходит в этом самом, что вас сюда командировали. По совести, прямо говорю: большущая может из этого выйти неувязка.
Вавилов сжал кожаную ручку портфеля и потрогал воротник тонкой, ловко сшитой толстовки.
-- Я с вами, товарищ, совершенно согласен,-- с деланным спокойствием проговорил он.-- Я понимаю некоторую двусмысленность своего положения. Говорил об этом в Москве, но там решили, что нужен человек, знающий местные условия... Потребовали, чтоб сюда поехал я.
Они вышли в коридор, куда по звонку директора уже пришел Алексей Михайлович.
Директор познакомил его с Вавиловым и вернулся в свой кабинет.
Вавилов и Карпов бегло, мельком оглядели друг друга и мгновение простояли молча, в странной нерешительности. Карпов смущенно усмехнулся и сказал:
-- Мне, пожалуй, и провожать вас по фабрике не нужно. Вы ее знаете вдоль и поперек.
-- Не скажите,-- запротестовал Вавилов.-- Меня не было здесь семь лет. За это время могли фабрику заново перестроить... Да вы вот и собрались заняться этим делом.
-- Обветшала она здорово,-- оживился Карпов.-- Старье! Инвентарь изношен, корпуса низкие, темные, того и гляди развалятся.
-- Работали же в этих корпусах и фабрикат выпускали замечательный,-- сухо и настороженно заметил Вавилов.-- Фабрика еще много лет в таком виде может проработать...
-- Поглядите,-- пожал плечами Карпов и пропустил приезжего вперед себя в дверь.
Они оба вышли на широкое крыльцо.
Жаркий день купал пыльную улицу в зное. Пруд сверкал матовым серебром. От плотины текли неумолчные плески. Со стороны фабрики неслись сложные шумы. Пыхтели паровики, грохотали мельницы, стучали тяжелые песты и медведки.
По мосту возле плотины гулко катились таратайки, наполненные глиной и песком. Фабричные трубы яростно выкидывали черные клубы дыма. Над горнами реяли высокие прямые дымные столбы. Задымленные, с облупившимися стенами, с плоскими грязными крышами и небольшими мутными окнами корпуса пугали своей заброшенностью и казались необитаемыми.
Улицы, пролегавшие меж корпусов, были заставлены ящиками, завалены горами битых черепков, штабелями бракованного товара. Заржавленные, изогнутые, вросшие в землю рельсы, по которым уже давно не ходили вагонетки, местами выгнулись горбом вверх и казались иссохшими жилами и нервами умирающего животного. Запинаясь за них, натыкаясь на зря разбросанные ящики, пробегали в разные стороны рабочие. Одни из них несли из цеха в цех на головах, на длинных досках сырые, необожженные чашки, чайники, тарелки, электрические изоляторы. Другие катили в тачках сырую массу. В стороне стучали топоры и визжала пила.
Вавилов прошел, не останавливаясь, по мосту, мельком взглянув на фабрику. Технический директор, всюду поспевавший за ним следом, на ходу сказал:
-- Нынче ставим здесь турбину.
Но Вавилов не заинтересовался, не приостановился и пошел дальше. Он оглядел с моста деревянные, обсыпанные белой пылью здания сырьевого цеха и повернул в одно из них.
В полутемном, пронизанном вздрагивающей и зыблющейся каменистой пылью здании, в грохоте и скрежете бегунов и колес, приводимых в движение водою, несколько полуобнаженных рабочих ходили с лопатами вокруг несложных машин и подгребали породу.
Вавилов подошел прямо к бегунам и захватил щепоть перемолотой породы. Ближайший рабочий на мгновенье приостановился, внимательно поглядел на него и пошел дальше.
Карпов тоже захватил щепоть породы и потер ее в пальцах.
Безмолвно вышли они отсюда и пошли дальше.
Они обошли так всю фабрику. Из цеха в цех шли они, и везде Вавилов, ограничиваясь только короткими, самыми необходимыми вопросами, всматривался и вникал в производство. И лицо его было напряжено и хмуро.
Когда они вошли в горновой цех к гигантским печам, где только что кончился очередной обжиг и где выбирали готовую, еще горячую посуду, старый горновщик, хлопнув вязаными варежками, громко воскликнул:
-- Эвона что! Валентин Петрович!.. Видал ты!..
Рабочие молча обступили старика, Вавилова и технического директора. Тишина, настороженная и выжидающая, легла у горна.
У Вавилова слегка дрогнули губы, но он промолчал. Технический директор деловито протиснулся к рабочим и предостерегающе сказал:
-- Товарищи...
Рабочие принялись за прерванную работу. Старый горновщик поправил варежки и вошел в горн, откуда веяло густым и томящим жаром.

Tags: