odynokiy (odynokiy) wrote,
odynokiy
odynokiy

Category:

И. Г. Гольдберг. Человек с ружьем (1)

I
-- Парнишка, а, парнишка! В весеннем гулком воздухе этот окрик прозвучал ломко и неожиданно. Кешка вздрогнул и оглянулся. На поляну, еще влажную от недавно стаявшего снега, из еловой рощицы, тихо сгрудившейся у пригорка, вышел человек. Затасканный короткий полушубок солдатского образца, рваная шапка ушанка, на ногах заплатанные перезаплатанные ичиги. Но на плече, на желтом ремне ловко сидит винтовка и весь пояс укрыт под подсумками, а грудь перекрестили две ленты, усаженные поблескивающими патронами. Кешка было сразу оробел, но набрался храбрости и, подражая старшим, солидно сказал: -- Чего тебе... парнишка?.. Зачем кличешь? Человек с ружьем усмехнулся и подошел вплотную к Кешке. На молодом еще, но измазанном грязью и копотью лице засветилась усмешка и сверкнул белый ряд крепких молодых зубов. -- Ты пошто такой сердитый? Здравствуй-ка! -- И закорузлая рука опустилась на кешкино плечо: -- Из Максимовской? Кешка мотнул головой: -- Оттуда. -- Чей будешь? -- Авдотьин... Вдовы. Батька позалонись умер... Акентием меня зовут. -- Грамотный? Кешка гордо надулся: -- Второй год к учительше бегаю... По письму читать нынче начал. -- Здорово! -- Веселая усмешка сильнее заиграла на запачканном лице и задорные серые глаза лукаво прищурились: -- А белые у вас еще валандаются? -- У нас. А ты... -- и вдруг Кешка пугливо оглянулся вокруг на елки, на прошлогоднюю траву, еще не согретую как следует солнцем и еще не позеленевшую, точно боясь, что они подслушают его, и, подавшись ближе к человеку с ружьем, приглушенным голосом спросил: -- А ты из красных? Партизан?.. -- Вот, вот, брат! Он самый!

-- Видал ты!.. -- Оживился Кешка: -- То-то у тебя ружжо такое ладное... и патроны... Стреляет поди здорово! -- и он робко и почтительно потрогал ремень и приклад ружья. Потом Кешка вдруг нахмурился и, опять оглянувшись кругом, как будто елочки все-таки не внушали ему доверия, опасливо сказал: -- Тебя бы, паря, не поймали те, белые... Ух, и злые они... -- Шибко злые, говоришь? -- Не дай бог! Поймают -- так сразу из ружей застрелют. Да тебя, -- спохватился Кешка, -- не поймают! Человек с ружьем удивленно поглядел на Кешку: -- Почему ты знаешь? -- Да у тебя ружжо. Ты сам сердитый. Сам отстреляешься. Кешка говорил важно, толково, но взглянул на человека с ружьем, а у того глаза так заразительно искрятся задорным смехом, что у него самого заерзал круглый подбородок и все курносое пухлое лицо задергалось от отраженного веселья -- и он прыснул. И так, поглядывая один на другого, они стояли и пересмеивались беспричинно веселые, налитые задором, который словно излучался от всего: и от ясневшего по весеннему неба, и от елочек, которым Кешка еще минуту назад так не доверял, и от травы, которая скоро-скоро зазеленеет и расцветится весенней радостью. Человек с ружьем, не переставая улыбаться, опустился на кочку, топорщившуюся прошлогодней травой, и стал шарить за пазухой кисет с табаком. -- Садись! -- мотнул он головой Кешке. -- Садись, Кеха, потолкуем! И оба снова беспричинно засмеялись. -- Ты мне, Кета, спервоначалу скажи: язык за зубами ты умеешь держать? -- спросил человек с ружьем, старательно сворачивая из газетной измятой и измаранной бумаги цигарку. -- Болтать на деревне не станешь? -- Нет! -- надулся Кешка. -- Я, брат, не маленький... Понимаю. -- То-то! -- стряхивая крошки махорки с колен, удовлетворенно сказал человек с ружьем, и лицо его снова осветилось ласковой и веселой усмешкой. -- Ну, так ты вот что мне расскажи, Кеха... И он стал обстоятельно и толково расспрашивать Кешку о его деревне, о мужиках, о лошадях, а потом, словно невзначай, о солдатах, которые вот уже вторую неделю почему-то стоят постоем почти в каждой избе... Кешка слушал и охотно отвечал. Человек с ружьем покуривал цигарку, мотал головою и время от времени солнечно улыбался...


II
Авдотьина изба стояла недалеко от церкви, на пригорке, среди богатых домов. До смерти Степана, кешкиного отца, семья жила зажиточно и сыто. Изба была пятистенная, на две половины. Раньше ее занимали целиком сами: в одной половине жили бесхитростной, но прочной крестьянской жизнью, другая же, чистая стояла прибранная от праздника до праздника, восхищая бобылей и бедняков простеночным зеркалом, гнутым диваном и затейливой громоздкой керосиновой лампой. Но со смертью Степана ушли из дома довольство и сытость, и теперь эта половина отошла под земскую квартиру, которая кормила Авдотью и ее двух детей -- десятилетнего Кешку и тринадцатилетнюю Палашку. Каждый наезд начальства приносил Авдотье и Палашке много беспокойства, но вместе с тем давал ей лишний заработок теми чаевыми, которые перепадали ей, а особенно бойкой и лукавоглазой Палашке. Но в самое последнее время, вот с тех пор, как в далеком губернском городе, куда увезли однажды мобилизованных парней, завелось что-то темное и беспокойное, с тех пор, как часть этих парней убежала из грязных, нетопленных казарм в сырые пахучие дебри тайги, авдотьина чистая половина была заселена постоянными жильцами. В Максимовское пригнали две роты солдат и начальство поселилось на земской квартире. Для Авдотьи и Палашки началась страдная пора. Офицеры, а их было трое -- поминутно гоняли их то с самоварами, то за молоком и яйцами на деревню. Вечерами, когда после дневных шатаний по деревне солдаты забирались в избы, где они потеснили хозяев, и там гнездились ко сну, авдотьины постояльцы заводили игру в карты и до поздней ночи томили то ее, то Палашку яичницами-глазуньями и розысками по соседям кислой капусты или соленых огурцов. Кешка в этих хлопотах вертелся без пути. Его постояльцы пользовали порою днем, когда нужно было послать какую-нибудь записку к рыжему коренастому ефрейтору Охроменке, почему-то поселившемуся на другом конце села. Поручения эти Кешке давал самый молодой из офицеров, Семен Степаныч, который покрикивал на него полудобродушно, полустрого и часто невесело шутил с ним. В первые дни, как пришли в Максимовское солдаты, деревня нахмурилась, насторожилась, и стала как-то вся сразу на-чеку. Мужики попрятались по избам, солдаты молча приглядывались к максимовцам и все как будто чего-то ждали. Да и максимовцы притаились и приготовились ждать -- что из всего этого будет. Кешку приход солдат обрадовал. Грозное оживление, которое они принесли с собою в село, серые группы их, слоняющиеся по широкой улице, и незнакомые странные повозки с какими-то еще более незнакомыми, еще более странными ящиками на них будили в нем волнующее любопытство и заставляли его вертеться возле них, расспрашивать, слушать и глядеть широко открытыми глазами. Вскоре Кешку знали уже почти все солдаты, а Охроменко начал его часто кой о чем расспрашивать. Хитрый ефрейтор, в говоре которого было мало украинских певучих тонов и который только изредка сбивался на "хохлацкое" произношение, ловил Кешку где-нибудь за избой, подальше от взрослых и расспрашивал как будто о пустяках, о чем-то нестоющем, но глаза его впивались в Кешку и точно буравчики сверлили его, и тот чувствовал безотчетную жуть, оставаясь один на один с ефрейтором. -- Ты, малый, -- сказал Охроменко однажды, наступая на Кешку, -- бачь мне правду... Бо в нас разговор краткий -- врать будешь -- отдеру, за правду же дам полтинник!.. А потом, приглушив свой резкий крикливый голос, прибавил: -- Старшой наш, Семен Степанович все знает. Лучше ты и не ври!.. И долго и нудно он тянул из Кешки жилы: ходил ли кто из "агитаторов" в Максимовское до постоя солдат, где тот или другой из молодых мужиков, куда-то исчезнувших с приходом войск, где собираются молодые парни бунты обдумывать и прочее. Особенно Охроменко упирал на последнее: -- Я, малый, хорошо знаю, як парни сбираются. Меня не проведешь. Не-ет... Только вот мне бы поглядеть хоть разок, где это они табунятся!.. Кешка ничего не знал и не мог ответить толково ни на один из вопросов. И это сердило ефрейтора. Он кричал на парнишку, запугивал его, стращал офицерами, а то принимался сулить Кешке гостинцев и всяких благ и старался быть ласковым, веселым и обходительным. Охроменко при вечерних секретных рапортах Семену Степановичу жаловался на свои неудачи. Офицер хмурился и ворчал. -- Ты, Охроменко, не умеешь контр-разведку ставить! Чего ты с мальчишками возишься? -- А как же, господин капитан! Из малого-то можно лучше, чем из взрослого вытянуть... Малый, у его ум слабый: не сдержит, да выложит все, как есть... -- Что-то твой малый не многое тебе выкладывает. -- Так вин же болван!.. Но я из него вытяну! Я узнаю!.. И глаза Охроменки делались острее, лицо багровело и широкий квадратный подбородок тупо и упрямо выдавался вперед.

* * *
После неожиданной встречи в лесу Кешка стал избегать Охроменко. У парнишки завелось свое какое-то дело и он стал еще больше тереться возле солдат, прислушиваться и приглядываться. Но он прислушивался и приглядывался теперь не так, как прежде, до лесной встречи; теперь он словно впитывал в себя все то новое, что пришло в деревню с солдатами, и запоминал. Шныряя возле ящиков с патронами, он зубоскалил с часовым, который рад был побалагурить с озорным веселым парнишкой! И так, балуясь и играя, Кешка понемногу узнал сколько патронов в ящике и сколько всего ящиков привезли с собой нежданные гости в Максимовское. Шутя же и озорствуя, он узнал, что обе роты захватили с собой сюда три пулемета. И даже точное число солдат не поленился подсчитать Кешка, бродя от избы к избе и пошвыривая камни и палки в облезлых, зевающих на весеннем солнышке, собак. А потом как-то в дообеденное время, когда постояльцы на земской куда-то ушли на деревню, Кешка забрался к офицерам в комнату через окно и стащил лист бумаги и карандаш. И в этот вечер долго возился он в кути, марая что-то, неуклюжими буквами выводя нелепые, неясные цифры при свете потухающего солнца, лучи которого лениво проползали через загрязненное окошко.


III
Утром Кешка урвался от матери, которая хотела заставить его исполнить какую-то работу, и ушел за деревню в сосновую рощицу, которая взбежала на широкую релку. Там побродил он недолго меж вытянувшимися, как желтые свечки, соснами, похрустел стоптанными порыжелыми чирками по прошлогодней траве и вышел на знакомую полянку. На поляне было тихо. Желтела прошлогодняя трава, поблескивая тусклым золотом в утреннем солнце. Тянуло весенним холодком и влажностью. Кешка потоптался на одном месте, крякнул, а потом зааукал. На крик его сначала никто не отозвался. Кешка повторил его. Тогда с релки, с дальнего краю ее, где она сливалась со склоном сопки, отозвался чей-то голос. А потом на поляну быстро вышел человек с ружьем. -- А, Кеха!.. -- весело, как старому знакомому, закричал он Кешке. -- Пришел? -- Пришел! -- радостно отозвался Кешка. -- Я, брат, на слово крепкий! -- Крепкий!.. -- расхохотался человек с ружьем. -- Ну, здравствуй, Кеха, на слово крепкий! Рассказывай, что знаешь! Они сели так же, как тогда, в первую встречу, рядом. Кешка разул правую ногу и вытряхнул из чирка скомканный клочёк бумажки. Человек с ружьем глядел на Кешку и ласковая, немного растроганная улыбка засветилась на его молодом лице. -- Молодчага... -- тихо сказал он, беря записку: -- Давай теперь разбирать твое донесение! -- И он снова засмеялся задорно, показывая крепкие белые зубы. Разглаженная бумажка, на которой плясали хмельные буквы и цифры, слегка дрожала в руках человека с ружьем. Он с трудом разбирал кешкину грамоту и поминутно справлялся у того о значении того или иного знака. Когда вся записка была прочитана и Кешка дал подробные объяснения всему тому, что заприметил и чего не смог записать своими каракулями, человек с ружьем похлопал его по спине и спросил: -- А ты хвостов за собою, часом, не притащил сюда? Кешка, было, не понял. Тогда человек с ружьем пояснил ему: -- За тобой никто на деревне не поглядывает? Из солдат тебя никто ни о чем не пытал? Кешка рассказал об Охроменке. -- Так... -- раздумчиво протянул человек с ружьем: -- Надо, брат, нам с тобой поопасаться. Не люблю унтеров да ефрейторов: хитры они больно, скрытны... Потом, словно вспомнив о чем-то, он весело тряхнул головой и спросил Кешку: -- Большедворских знаешь? -- Каких -- низовых, али верховских? -- Вот уж этого я и сам не знаю, -- рассмеялся человек с ружьем. -- Про одних я слыхал -- про тех, у кого парня после Рождества Колчак забрал. -- Это низовые, -- обрадовался Кешка, -- у низовых Митрофана угнали, а он убежал из городу! -- Ну вот... они самые. Ты вот к Большедворским сходи, да потихоньку старику скажи, что Митрофан его поблизости бродит. Понял? Кешку так и подбросило: -- С вами он?!.. -- догадался он и глаза его заблестели. -- Поди, недалеко?! -- С нами, с нами. -- А Тимшин Матвей? -- Тоже... -- А Тетерин Николай? Степша Митрохин?.. Егорша Максимовский? -- С нами, с нами!.. И Кешка высчитывал имена парней, которых так недавно забрали в солдаты, и которые исчезли куда-то из казарм, -- а человек с ружьем посмеивался и мотал головой: -- С нами, с нами! И Кешке казалось, что вся деревня, весь мир с теми, там, откуда пришел этот веселый человек с ружьем, такой крепкий, ладный и смешливый. Потом человек с ружьем рассказал Кешке, что нужно ему сделать в ближайшие три дня, в которые он не велел выходить ему из деревни. И на прощанье сказал: -- Ты, гляди, хвостов сюда не приволоки за собой. Ефрейтора своего опасайся. Дурачком прикинься, да не вздумай хитрить: он хитрее тебя, глядишь -- и поймает. А если он как-нибудь заметит что за тобой, да станет поглядывать, да выслеживать, ты старику Большедворскому скажи... пусть он придет в Лиственичную падь и станет там сушняк собирать, там он уж сам увидит да поймет. Понял? Кешка мотнул головой. -- Ну, ступай, -- сказал человек с ружьем, подымаясь с земли, и странно взглянул на Кешку. -- Не надо бы тебя путать в эту кашу, да вот, видишь -- судьба такая... Будешь ты у нас службой связи...


IV
В эти три дня Кешка обделал все, что ему заказал человек с ружьем. Старик Большедворский, выслушав Кешку за гумном, перекрестил его, затряс пожелтевшей бородой и сказал: -- Побереги голову, Кеха, побереги, родимый!.. И у Кешки от этой неожиданной ласки сурового замкнутого старика стало как-то тепло на сердце и он стыдливо зарделся. В других семьях опасливо ахали и вздыхали и все уговаривали Кешку не болтать. Но Кешка обидчиво смолкал и гордо закидывал голову, встряхивая белокурыми взлохмаченными волосенками: -- Я знаю. Вы-то помалкивайте. К концу третьего дня Охроменко, который уже давно не трогал почему-то Кешку, вдруг поймал его после ужина на пороге избы и сладко заулыбался: -- Ты, малый, пойдем со мной чай пить с лампасе. Кешка, помня наказ человека с ружьем, хотел было увильнуть, но Охроменко положил шаршавую тяжелую руку на кешкино плечо и потянул его за собой: -- Пойдем, пойдем! Лампаде сладкий, чай китайский! Побалую тебя!.. В чистой горенке у лавочника, где Охроменко облюбовал себе логово, он усадил Кешку за стол и начал угощать его чаем и сластями. Кешке было неловко, он обжигался горячим чаем, который хлебал из блюдечка, но конфекты весело хрустели под его зубами, а мягкий пшеничный калач исчезал с невероятной быстротой. Сначала Охроменко молчал и солидно пил чай, посапывая и дуя в блюдце. Но после второй чашки он искоса поглядел на Кешку и словно невзначай сказал: -- Нынче я уеду в город, малый. Кешка оживился: -- Один? Охроменко взял в руки отставленное блюдце, обмакнул в чай конфетку и не торопясь ответил: -- Нет, возьму с собой команду... Он отхлебнул из блюдца и стал обсасывать конфетку, но глаза его с боку впились в Кешку и весь он насторожился. Кешка заерзал на лавке. -- Надолго поедешь-то? -- несмело спросил он. Охроменко с видимой охотой ответил: -- Ден на пять, а то и на усю неделю. У Кешки отчего-то стало весело на сердце и он безотчетно засмеялся. -- Ты, что это? -- нахмурился Охроменко. -- Чему смеешься? Кешка сконфузился. -- Так я... -- То-то!.. -- в голосе Охроменки прозвучала какая-то жестокая угроза. Но он спохватился, вспомнив о чем-то, налил Кешке еще чаю, придвинул к нему калач и бросил возле его чашки несколько конфеток. -- Пей, пей!.. Кешка уткнулся в чай, Охроменко снова взял блюдце растопыренными пальцами и медленно дул в него. Так молча пили они чай, и не было ничего необычного и странного в том, что громоздкий, весь квадратный пожилой солдат делил компанию с шустрым светлоглазым и светловолосым мальчишкой. В горенке было тихо, маленькая лампочка слабо освещала стол, отражаясь огнями в самоваре и чашках и оставляя углы в мягких сумерках. На хозяйской половине плакал ребенок и чей-то бабий голос уныло тянул: -- Ну-у, дитятко!.. Ну-же!.. Внезапно Охроменко грузно поднялся с лавки. -- Напился? -- отрывисто спросил он Кешку. Тот торопливо отодвинул чашку и мотнул головой. -- Ну, ступай домой. Дела у меня до городу-то. Кешка вылез из-за стола, по привычке перекрестился на поблескивавшие в углу иконы и поблагодарил солдата за угощенье. -- Не на чем, не на чем! -- буркнул Охроменко, но вдруг прищурился и хитро сказал: -- Я тебе, малый, гостинцев из городу привезу. -- Спасибо, дяденька, -- смущенно поблагодарил Кешка. Дома, укладываясь на лежанку, Кешка долго ворочался. Он что-то все силился сообразить, но никак не мог. Где-то в уголке его сердца ныла какая-то неиспытанная еще им боль, а в голову лезли непонятные, неуловимые, но тревожные мысли. Засыпая, Кешка видел перед собою то хитро прищуривающегося Охроменку, то человека с ружьем, который предостерегающе грозил пальцем и что-то говорил, чего Кешка не мог ни понять, ни расслышать. А на чистой половине на земской, у офицеров поздно ночью сидел на краюшке стула Охроменко и длинно и запутанно что-то рассказывал внимательно слушающему начальству. Порою Охроменку перебивал Семен Степаныч, вставляя какое-нибудь замечание, и тогда Охроменко почтительно хихикал, прикрывал широкой волосатой рукой свои пожелтевшие зубы, впиваясь в офицера преданный взглядом. Под конец офицерам, видимо, надоело слушать Охроменку. Семен Степаныч зевнул и кинул: -- Ну, следи... старайся!.. -- Да я изо всех сил стараюсь! -- встрепенулся Охроменко. -- Ладно, ладно... Только, пожалуй, зря ты все это. Никаких красных поблизости здесь нет. Ты это от усердия, Охроменко... -- Так точно, от усердия!.. На счет красных, так беспременно воны тут где-нибудь бродят... -- Ну, ну, ищи!..

(окончание следует)

Tags: Сибирь
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments