odynokiy (odynokiy) wrote,
odynokiy
odynokiy

Categories:

Исаак Гольдберг. Никшина оплошность (2).

8.
Есаул Агафонов -- человек, почитай, с детства военный. Есаул Агафонов -- человек решительный. Получив донесение, что партизаны проявились с той стороны, где им не полагалось быть, и сообразив, что против его отряда что-то замышляется неожиданное и коварное, он привел свою роту в боевую готовность и повел ее навстречу опасности.
Он строго-настрого приказал соблюдать тишину и осторожность, чтоб не вспугнуть неприятеля и застигнуть его врасплох.
-- Они думают нас застукать невзначай, а мы на них насядем, как снег на голову! -- злорадствовал он.
Отряд растянулся и пошел тихо и настороженно туда, где Никша встретил красных. В другую же сторону, туда, где должен был находиться Власов со своими людьми, есаул отправил заставу, наказав при встрече с Власовым передать ему приказание окружить неприятеля.

-- Будем мы его бить и в лоб и в задницу!.. -- решил Агафонов.
Когда передовые нащупали у Плишкиного бора неприятеля, Агафонов выставил пулемет и, выждав удобную минуту, начал обстрел. Неприятель ответил тем же.
Пошла катавасия. Началась пулевая музыка. Задрожали кустарники; затрещали, сшибаемые пулями, ветки, посыпались хвоя, листья. Дымом вонючим, пороховым понесло.
9.

Подпоручик Власов шарил в лесу. Агафонов получил сведения, что где-то поблизости собираются в отряд пьяновские, из полусожженного села Пьянова, крестьяне. Подпоручику надлежало разыскать этот отряд и, если он не особенно велик, разбить его. А в случае, если он окажется сильнее Власовского отряда, обложить его и гнать к есаулу вестовых за подмогой.
Подпоручик пошарил усердно по еланям, по боркам. Ничего подозрительного не встретилось. Только однажды застава наткнулась на пьяного, нелепого мужичёнка, который с пьяных глаз принял отряд за партизан, и от которого никаких сведений, ценных для подпоручика Власова, как доложил старший, добиться нельзя было.
Потом полурота Власова растянулась в лесу, недалеко от того места, где встретился мужичёнка пьяный, на отдых.
Солдаты составили в козлы ружья, собрались возле них в кучки, прилегли, закурили. Было тихо в лесу. Сосны млели в зное и пахли терпко и пряно. Разогретая палая хвоя мягко шуршала под ногами. Гудели протяжно комары. Они вились над людьми, жалили, беспокоили. Густые дымокуры отгоняли их плохо.
Солдаты лениво переговаривались, врали друг другу, хвастались, незлобливо переругивались. Власов в тени сосен клевал носом и досадливо отмахивался от комаров. Взводный услужливо разжигал ему дымокур, накидывая на красный огонь свежую траву и гнилушки. Грязно-молочный дым полз тяжело к верхушкам дерев. Ловя минуты вялого бодрствования подпоручика, взводный осторожно поучал:
-- Нам бы, ваше благородье, рази в эту сторону подаваться?.. Здесь никаких партизанов. Здесь спокойно. Вот ежели за Пьянову через хребты, тамока, может быть, и достигли кого... Неправильное направление дадено командиром...
Власов таращил сонно глаза и, стараясь быть внушительным, отвечал:
-- Ну, ну... Начальство, брат, дело знает... Не глупей тебя...
-- Да я знаю, что не глупей, а только никакого резону нет нам здесь шарить. Только комаров кормим...
И тут быстро сунулся, уминая траву, топча кустарники, солдат сторожевой: нагнулся к начальству, красное, возбужденно-веселое лицо показал и:
-- Вашблагородье! С долинки подбирается к нам кто-то!..
Вскочили, сорвали сон с себя, перешагнули через дымокур. Сразу движенье. Разобрали солдаты ружья из козел. Приказанье. Рассыпались, залегли, притаились. Ждут.
Хлеснуло по ветвям, шарахнуло, запело. Начался обстрел.
10.

Ребята, не заходя в улицу, остановились, посовещались меж собой и сказали Никше:
-- Иди-ка ты, дядя, от нас!.. Да лучше всего схоронись где-нибудь. Неровен час, вернутся белые, нагрянут в Никольщину и спустят с тебя шкуру, да не одну.
Удивился Никша:
-- Пошто же это хорониться?.. -- Но ребята засмеяли его, стыдно ему стало, он и ушел от них.
А они забрали солдата пленного, повернули к поскотине и пошли какой-то своей дорогою.
Подумал Никша: когда еще белые вернутся, можно успеть дома побывать, у соседей потолкаться, -- может, и самогонкой где угостят.
Побывал Никша у себя: неприглядно, пусто у него в избе. Кто-то с поветей жерди утащил, четыре жердины хорошие. Ругнулся Никша, разволновался. Обошел соседей, рассказал бабам про мытарства свои. Всюду застал беспокойство, тревогу; везде не до Никши. Горько ему стало -- пошел он, как к последнему пристанищу, к Макарихе.
У Макарихи изба на самом краю деревни, так же, как у Никши. Макариха тоже, как и Никша, бобылкой жила. И, как и он же, лекарила, только по бабьей части. Поэтому, может быть, и дружба была промеж них стариковская. Дружба, над которой в деревне посмеивались изгально:
-- Вот бы эту пару под венец!.. Наплодили бы они вшей!..
Застал Никша Макариху за суетней какой-то бабьей. Взглянула старуха на него, удивилась:
-- Чего это ты, Никон Палыч, ни тверез, ни пьян? Откуда?
Сморщился Никша, разжалобился.
К другу своему, можно сказать, единственному пришел, да и тут смешки да хаханьки.
-- Ты бы, Савельевна, с мое перетерпела, так тоже и протрезвилась-бы и опьянела! Да... Чем десны мыть, ты бы угостила. Я с зорьки ни пимши, ни емши. А тут еще мытарств сколько....
Добыла Макариха картошек, хлеба нарушила, насыпала соли горку на стол:
-- Кушай...
-- Эх, кабы чего-нибудь горяченького! А? -- заюлил Никша.
-- Нету, Никон... Утресь у Парамоновских остатки допили. Ишь, кумуха какая доспела -- боятся все начальства военного... Как Пьянову пожгли, ну и наши трусят.
-- Жалко, -- вздохнул Никша.
Круто соля хлеб с картошкой, Никша рассказал про свои лесные встречи. И как поведал он про то, что рассказал белым о партизанах, хлопнула Макариха себя по бедрам, закачала головой, застыдила:
-- Ах ты, неиздашный какой!.. Что же ты это наделал?! Теперь окружат их, бедненьких, ироды, перестреляют!.. Дурак ты, совсем дурак!..
-- Да это не я... -- оправдывался Никша. -- Это самогон во мне действовал...
-- Самого-он! -- передразнила Макариха. -- Ну, а потом што?..
Рассказал Никша, что было потом.
-- Вот теперь ребята наказали, -- кончил он, -- чтоб, значит, убираться мне, схорониться мне...
-- Зачем же? -- дивилась Макариха: -- Будут тебя партизаны наказывать за подлость твою, или как?..
-- Нет... Не от партизан убираться, от белых. Ты, говорят, Никон, уходи из Никольщины, а то белые шкуру с тебя спустят.
Макариха удивленно наморщила лоб:
-- Не пойму я, -- недоумевала она. -- Пошто же тебя белые будут трогать?.. Ну, да ежели ребята наказали, так, стало быть, понимают они, что к чему...
-- Да! -- вздохнул Никша.
Поев, перекрестил он торопливо рот, грудь перекрестил, попрощался с Макарихой и, вздыхая, ушел из Никольщины.
11.

А над лесом, над кустарниками, над еланью гул и треск. Насаживает из пулеметов есаул; старается пачками из цепи своей Власов. Постреливают, щупают друг друга, обнаружиться один перед другим не решаются: хитрят.
Распугали комаров, посшибали ветви у сосен, окровавили пахучей клейкой кровью деревья. Наделали делов.
У Власова в отряде заблудящая пуля сшибла бойца, просверлив голову. У есаула кого-то ранило.
Палят, изводят заряды (эх, если бы да это добро в промышленное охотничье время в ход пустить!) -- а по тропам неприметным, по кочкам, через калтусы, через релки, по кустарникам тянутся торопливо люди. Идут молчаливо, продираются сквозь чащу деловито. Тянутся они то гусем, то по-двое, по-трое. Тащат на себе пулемет. Обвешались гранатами, ловко приладили через плечо винтовки.
Идут и слышат перестрелку. Ухмыляются, веселеют, приободряются.
А вожатые, коноводы, а начальство партизанское на-ходу задачу себе задают и задачу эту, не останавливаясь, решают.
Зайдя Власову в тыл, обрушиваются на его отряд внезапно, обжигают неожиданностью, наседают свирепо и безудержно.
И есаул Агафонов, учуяв, что на его противника насели сзади (молодец Власов! -- радостно думает догадливый командир), двигается вперед и бьет в лоб врага, бьет без разбору, со-слепу, сгоряча, по всем правилам искусства...
12.

Никша уныло убрел обратно на Верхнюю Заимку к Акентию Васильевичу. Там он похвастался своими похождениями, но не встретил сочувствия, и самогоном, как втайне надеялся, угощен не был.
-- Уноси-ка, Никша, от нас ноги по-живу, по-здорову... Станут тебя искать, и нам влетит...
-- Да кто меня искать-то будет? -- горестно изумился Никша.
-- Это нас не касаемо! -- урезонил его хозяин: -- Может, белые тебя поищут, а, между прочим, может, и эти, красные, которые...
Ушел Никша с Верхней Заимки, добрался до деревни Медведевой. Там у Никши сватовьев целая улица. Переночевал Никша в Медведевой -- хозяева утром ему вежливенько:
-- Лучше тебе, Никша, в Моты податься. Переживешь там лихое время, а потом, даст бог, воротишься.
Вздохнул Никша, выпросил табаку у свата, подтянул штаны и опять пошел.
Этак попутешествовал Никша немало. А тем временем по заимкам, по деревням разнеслось, как белые друг друга с дуру насандаливали, как этим ловко партизаны воспользовались, и как потом карательному отряду с большим уроном пришлось отступать к линии, в город. Дошло это все и до деревни, где Никша унылое прозябание совершал. Но ко всему этому прибавилось и то, что всю катавасию, мол, завел немудрящий мужичёнка: пьяным, мол, прикинулся да и закрутил мозги белым.
Послушал Никша, охнул, обрадовался:
-- Ах, лешай!.. Да ведь это про меня, ребята!.. Я этот самый, который белых омманул!.. Ей-богу, я!
Не поверили, было, мужики, но стали прикидывать, вспомнили, о чем им Никша, как пришел, рассказывал, -- выходит, что и впрямь Никшино это дело!...
Оглядели они Никшу, словно и не видывали его раньше, осмотрели лицо его со слезящимися глазами, с бородишкой немудрящей, руки малосильные, грязные, мужицкие, брюхо, осевшее книзу, осмотрели-оглядели его -- такого давно знакомого, надоевшего, прилипчивого, пьяницу.
-- Да как же это ты так?.. Да откуда ты разумом просветлялся?!.
А Никша вскинулся, приободрился, хорохорится:
-- Я, думаете, совсем пропащий?! Я, думаете, -- Никша? Не-ет!.. Подымай теперь в гору: Никон Палыч!.. Да!..
Хохотали мужики. Но как-то опасливо, с оглядкой.
13.

Самый-то ядреный, настоящий смех позже был.
Перекинулись партизаны из никшиной волости в другую, за ними убрались и каратели. Тише стало по деревням. Вышло так, что и Никше домой ворочаться, хоть и с оглядкой, но можно. А Никша к этому времени фасон другой стал держать: голову выше вздернул, хмыкает, когда говорит, задается. Гордость в себе мужик держит, мужикам заслугу свою в нос тычет:
-- Вы, вот, возле баб торчите, а которые настоящие хрестьяне, те белых шпарят... Я по малосильству своему хошь оружьем орудовать не способен, зато голова у меня действует, пользу я приношу!..
Пробовали мужики отшучиваться от Никши, но Никша стал напористый, едучий, от него не отвяжешься.
Когда Никша вернулся в свою Никольщину, был у него вид победительный, слезящиеся глазки горели радостью, и пялил он вперед, вместо груди, свое брюхо. Обошел Никша односельчан своих, угостился, всюду порастабарывал, везде о себе повеличался. Пред Макарихой совсем распетушился он.
-- Ты знаешь, я теперь какой человек? -- наседал Никша на старуху.
-- Знаю, знаю! -- не сдавалась Макариха: -- Первейший дурень в волости и пьяница несчастный! И к тому же лодырь!
Никша ругался, стращал Макариху. Но бабу, если она упрется, не скоро перешибешь.
Так текли дни.
Как-то вернулись в Никольщину тайком ребята, которые партизанили в уезде. Было у них дело какое-то дома. Обделали они, что им надо было, а перед уходом зашли в крайнюю избу к Макарихе.
Уселись на лавку, покурили, со старухой толкуют. И является в это время веселенький Никша. Увидал гостей, обрадовался:
-- Ах, ребята, милые вы мои! Воители разлюбезные!..
Поздоровались с ним ребята, зубоскалят. Никакого уваженья Никше не делают. Обидно ему стало.
-- Какое вы можете право иметь насмешку надо мной делать? -- насел он на них.
Ребята удивились.
-- А что? -- говорят. -- Какая ты персона, что посмеяться над тобой нельзя?..
-- А такая вот! -- напыжился Никша. -- Я, можно сказать, цельный полк карательный погубил.
-- Ты-ы?!..
-- Я!!.
-- Это ты про что-же врешь?
-- Да вот про то самое...
Согнул Никша руки крендельком, в бока ими уперся, ноги расставил, расфасонился:
-- Вот именно так...
И давай ребятам про подвиг свой выкладывать.
Сначала ребята слушали его, ничего. Потом друг друга подтолкнули локтями, покраснели, понатужились, Никшу перебили, заржали:
-- Ах ты!.. Дак ты тот самый обормот-то?!.. Ты это с пьяных глаз белых за красных признал?.. Ну и герой!.. Xo-xo!..
Осекся Никит, закис. На ребят не глядит, на Макариху боится посматривать.
-- Вы это откуда, черти, все знаете? -- вздохнул он, когда ребята устали хохотать: -- Какой вам лешай всю гиографию размазал? А?
-- Да мы знаем!.. Нам ребята пьяновские в ту самую пору про все обсказали. Мы ведь только тебя пытали... Герой!..
Макариха прислушалась ко всему этому, вникла, поняла и радостно всплеснула руками:
-- Господи!.. Стало быть, вот он как геройствовал-то, воитель наш!.. Ах ты, ботало, ботало!..
Поглядела она весело на Никшу, качнулась -- и давай хохотать. Хохочет да приговаривает:
-- Господи! Вот ботало!.. вот ботало!..
14.

Горек был Никше хохот этот бабий. Прокатился он из избы в избу по всей Никольшине.
Завял Никша. Опять на прежний фасон перешел. Не хорохорится, не задается.
Но шли дни. Проскочили месяцы. Протянулись годы. Прошла кумуха эта самая с чехами, с Колчаком. Вернулись уцелевшие в партизанской страде ребята. Повернулась жизнь на крепкий лад.
И было так:
Проезжало через Никольщину какое-то начальство новое. Собирали мужиков на сходку, про жизнеустройство новое толковали. Толкался среди других и Никша. Слушал он, слушал, обидно ему стало: вот разговаривают люди, разоряются, чем же он хуже других. Как только приезжие поговорили, протолкался Никша вперед, к столу, кричит:
-- Хочу, товарищи общество, разговор иметь!..
Загалдели, зашумели:
-- Слезай, Никша! Катись, катись! Гоните его!..
Но приезжие посмотрели на Никшу, посмотрели на мужиков и говорят:
-- Допустите его... Даем ему слово.
Ну, Никша и понес!
А пока он под хохот и шум тянул свою канитель, заслугу свою выставлял -- начальство поспрошало знающих людей про Никшино дело и давай смеяться.
Но когда кончил Никша, выступил один из приезжих, речь держит:
-- Хоть, говорит, и бессознательный и притом беззаконно пьяный этот гражданин и хотя, как выяснилось, с пьяных глаз он тогда обморочил белогвардейщину, но по окончательным результатам выходит, что гражданин этот пользу Рефесере принес существенную, и смеяться над ним излишне не полагается... Вот!
Мужики молча переглядывались и прятали в себе хитрый смешок. Никша выпячивал брюхо и кивал головой: так, мол, так!..
* * *

Но, не взирая на речь эту, Макариха, а за ней вся Никольщина, никогда не упускала случая похохотать над пьяненьким, задирчивым, хорохорившимся Никшей.
Однако, самогоном, если случалось, угощали его всюду охотно.

Tags: Сиб
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments