odynokiy (odynokiy) wrote,
odynokiy
odynokiy

Categories:

Исаак Гольдберг Братья Верхотуровы (окончание)

VII.
Словно ничего не случилось. Снова плыла по реке, которая делалась все шире, лодка и в ней четверо: трое братьев Верхотуровых и женщина. Снова изредка всплескивал женский смех, мешаясь со всплесками воды. Правда, с Иннокентием Милитина не разговаривала, да и он сам не пытался заговорить с нею. Как привел ее Клим и молча и не глядя на Иннокентия уселась она к поджидавшему их завтраку, так молча и избегая встречаться с его глазами, обходила его Милитина, точно не было его совсем. Но так надо было и все это чувствовали и смирялись с этим. В остальном же все было по-прежнему. Тянулся день -- ленивый и неизменный, как эта река. Крутились темные воронки в следах от весел. Гнулись по течению и мелко вздрагивали тальники. А небо голубело сверху, тщетно стараясь отразиться в мутной зеркальности воды. Приходило время обеда. Загорался, а потом потухал покинутый, ненужный костер. Приходила затем и предвечерняя пора. И гулким становился воздух, точно насторожившись, впитывал он в себя все звуки земли. Катилось огненное солнце по ясному небу. Вставало на востоке, умытое легкими туманами, -- падало на запад в розовую дымку дневных испарений... Клим переживал странное волнение. С тех пор, как он догнал Милитину и, особенно, как узнал он, что брат Иннокентий обидел ее, он почувствовал какое-то острое любопытство к женщине. Этого любопытства не было еще вчера, когда они сидели у костра и глядели в огонь, и женщина говорила глухим от волнения голосом. А вот теперь Клима тянет оглядеть ее украдкой, и уже собирается в нем смутное желание прикоснуться к ней, сесть поближе и почувствовать хотя бы не надолго, хотя бы на мгновение теплоту ее тела. И рядом с этим волнением живет в нем вспыхнувшее также недавно озлобление на Иннокентия. Клим знает, что то, что сделал Иннокентий, вовсе не так ужасно, как думает Милитина. Он знает, что так бывает всегда. Но его сердит, что Иннокентий сделал это с Милитиной. С той самой Милитиной, которая сидела вчера возле огня такая далекая, чужая и неприступная. И еще знает он, что сам бы он не смог этого сделать, что сробел бы и сжался бы, как только встретил сопротивление и борьбу. Может быть, волнение Клима усиливалось еще и оттого, что Милитина стала относиться к нему по-новому ласково. Это еще не было резко заметно, но в мимолетных взглядах ее, которые он встречал, светилось столько мягкой нежности и благодарности. Словно ласкала его женщина, пока еще разделенная от него тюками и поклажей, наваленными в лодке, и вот-вот исчезнет это расстояние. -- Что-то говорили ему ее взгляды, которые она прятала от других. И вся такая свежая и здоровая, купающаяся в солнечных лучах, она тянула его к себе каждым взглядом все больше и больше.

А день катился и уходил. Река уносила свои воды, захватывая с собою тину и грязь берегов, к Ледовитому морю, в холодные и снежные страны. День мгновенье за мгновеньем уходил в вечность. Но он не уносил с собой ни мыслей, ни волнения, ни желаний... И наступил вечер. Снова устроили из брезента навес с наветренной стороны и постлали постели. Степан оглядел их и лукаво усмехнулся, но сразу же прогнал усмешку. Всем стало ненадолго неловко. Иннокентий отошел за костер, и его скрыла вечерняя тьма, такая непроглядная по ту сторону огня. Клим бесцельно потолкался у лодки. Тогда Степан подошел к Милитине. -- Ты с краю ложись... вот нарознь! С этого вот! -- сказал, он, указывая ей место, и отводя глаза в сторону. -- Не бойсь! -- добавил он тише: -- будь покойна... Не станет он... Милитина вспыхнула и отвернулась. -- Я спать не стану, -- глухо ответила она: -- Прокоротаю ночь-то... Не велика она. -- Опасаешься?.. -- Степан покачал головой. -- Ну, дело твое!.. Напугана ты, это верно... Твое, молодайка, дело, твое!.. Позже, когда ночь надвинулась окончательно и Верхотуровы улеглись спать, Милитина тоже прилегла с краю. Но она не спала. Широко открыв глаза, смотрела она в темную бездну неба, в котором слабо мерцали редкие одиночки звезды. Она ни о чем не думала. Ее охватила ночная полудрема, и отодвинулось от нее в сторону все дневное, беспокойное и тяжелое. Душистая сырость ночного воздуха прильнула к ней. От набухших тальников разливался слабый сладкий аромат. Пахло сырою землей и прошлогодней хвоей. Стояла та мимолетная пора года, когда заметен рост травы и набуханье почек. И каждый вздох ночи, каждый шорох и треск казался неизмеримо важным и полным глубокого смысла. Незаметно для себя Милитина задремала. Но сразу же она спохватилась и испуганно приподнялась на локтях. Кругом было тихо. Верхотуровы, шумно дыша, спали. Милитина успокоилась и, зябко кутаясь в свою шинелку, снова улеглась на постель. И снова сковала ее дремота. Так боролась она со сладкими порывами сна, вся настороже, вся в ожидании чего-то. К полуночи она услыхала слабый треск с той стороны, где спали Верхотуровы. Она осторожно повернулась туда и, притаившись, стала ждать. Вздрогнуло у нее сердце в предчувствии тревожного, неладного. Сверля зыбкую полутьму, она вглядывалась в мягкие очертания застывших тел всех братьев. И вот увидела: самый крайний -- Клим тихо зашевелился под решменкой. Осторожно приподнялась голова, осторожно высвободилось тело и поползло прямо на Милитину. Тогда, вся точно налившись тяжелой злобой, притаилась Милитина, вся подобралась и стала ждать. И, когда Клим мягко подкатился к ней и с неуклюжей ласкою охватил ее тело и почти нерешительно, -- она сразу кинулась на него, вцепилась проворными пальцами в его горло и стала душить. Но Клим успел глухо крикнуть... Крик этот как-то обессилил Милитину: у ней разжались пальцы, но в это время Клим, сопя и задыхаясь, изловчился и ударил ее по лицу.


VIII.
Шум борьбы разбудил братьев Верхотуровых. Вскочили на ноги оба -- Степан и Иннокентий; неуклюжие, хмурые они кинулись к катавшимся по земле в злобном объятии Милитине и Климу. -- Эй! Пошто это вы! -- крикнул Степан. Но Иннокентий отстранил его в сторону: -- Не тронь! Отстань! И, подойдя к борющимся, изловчился и изо всей силы ударил Милитину ногою в живот. Она охнула. -- Чего ты, чорт!? -- изругался Степан, но стоял, не двигаясь и приглядываясь в смутно вырисовывающаяся фигуры братьев и женщины... Потом он подошел к тлевшему костру и поправил его. Огонь вспыхнул и стало видно, что происходило. Клим бил Милитину. С широко раскрытыми глазами, с закушенными губами он наносил ей удар за ударом своими молодыми, но закорузлыми, словно из чугуна вылитыми, кулаками. Милитина тихо вскрикивала и все пыталась закрыть руками обнаженную грудь, на которой во время свалки была разодрана рубаха. Не было бы, казалось, конца этой свалке, если бы Милитина, как-то изловчившись, не успела выскользнуть из-под Клима и вскочить на ноги. А почувствовав себя свободной, она зачем-то бросилась прямо к костру. Клим, опьянев от драки, кинулся за нею, но внезапно остановился. При ярко вспыхнувшем огне костра мужики вдруг увидели в руках у Милитины сверкнувший жарко и весело хлеборушник. Степан встрепенулся. -- Ножом не балуй!.. Слышь, не балуй!.. -- Сволочи!.. -- ломко зазвенел тоскующий и гневный возглас Милитины: -- охальники!.. зарежу, подлецов вас!.. Зарежу!.. Трепетные, красноватые отсветы костра освещали ее. И было во всей ее фигуре, в измученном, но сверкающем гневом лице, в остром взоре блестящих глаз -- было во всем этом что-то дикое, почти безумное... Клим как-то обмяк. Он глядел на Милитину, и в нем уже потухла недавняя ярость. Но вдруг он вздрогнул, рванулся вперед. Незаметно для Милитины, обойдя ее сзади, Иннокентий неожиданно и вероломно схватил ее за локти и крепко сжал их. Милитина глухо ахнула, рванулась, но руки Иннокентия держали ее, как тиски. Иннокентий, свирепо напирая на нее, ворчал: -- Нож отдай!.. Чего за нож хватаешься!?. Отдай! Но Милитина не выпускала ножа из словно закоченевшей руки. Мало того, она не переставала биться в руках у Иннокентия, не теряя надежды вырваться наконец от него. На мгновенье ей удалось высвободить руку с ножом. Но в следующее же мгновенье Иннокентий схватил нож прямо за лезвие. Озверев от боли, он вырвал нож из ослабевшей руки Милитины. Она кинулась к нему, охватила его, взмахнула свободной рукой. И острый безнадежный крик вырвался из ее груди: уцепившись окровавленными пальцами за ручку ножа, Иннокентий наотмашь ударил им женщину. Она грузно рухнула на траву и забилась, изнемогая в предсмертной муке...


* * *
Угрюмые вернулись Степан и Иннокентий к костру. Устало опустились возле огня, задумались молчаливые и словно чужие. Нести труп было тяжело, а они его унесли далеко отсюда, в темный и густой ельник. Но, кроме усталости, ими овладело жуткое и неотвязное чувство страха. Они мгновениями озирались по сторонам, оглядывали реку, укутанную утренним ползучим туманом, тихо шелестящие тальники, неподвижного Клима. Тот, как унесли Милитину -- так все так и сидел -- встревоженный огненной тревогой... И было молчание троих так жутко и зловеще, что Степан, наконец, не выдержал. -- Закисли!.. -- угрюмо крикнул он: -- Ополоумели!.. Чего сидеть? Плыть надо!.. Плыть, сказываю, скорей надо!.. В голосе его не было обычной внушительности. Весь он как-то утратил свое тяжелое, но крепкое спокойствие: стал суетливым, не прежним. Иннокентий тяжело поднялся. -- И вправду, отправляться надо... -- сказал он почти спокойно: -- Того и гляди -- паузки пойдут... Оба они -- Степан и Иннокентий -- стали укладывать поклажу в лодку. А Клим все сидел. И так сидел он, застывший, не живой, до тех пор, пока Степан, уже сидя на корме, не крикнул ему: -- Климша, слышь, ступай в лодку! Отъезжаем!.. Тогда он, пошатываясь, словно повинуясь чужой воле, пошел на зов брата... Солнце выкатилось из-за хребта огненно-прекрасное. По реке запрыгали ослепительные огни. Уполз куда-то на низ утренний туман. С берегов зазвучал утренний радостный шум: свист и пение и кряканье. И лесные шорохи, неуловимые и милые этой своей неуловимостью... Лодку быстро несло по самой средине реки, разлившейся привольно и широко. Степан молча загребал рулевым. Иннокентий пристально глядел в открывающиеся впереди дали. Клим лежал на мешках с поклажей: притаился, укрыв лицо в мягкой рухляди. Давно уже так молча плыли братья. Не было слов. А может и были, но прятал их каждый от других. Степан, направив лодку, достал кисет и закурил. И когда укутал лицо свое синим дымом, окликнул Клима. Тот поднял голову. -- Вот, Климша, уговор какой... -- пыхтя трубкой, сказал Степан: -- ты, братишка, грех-то на себя примай, ежели что придется... Слышь, на себя... Клим промолчал, но голову не опустил, а неотрывно глядел на старшего брата, который отгораживался от него густым едким дымом. Потом, словно через силу поняв значение Степановых слов, он тихо, но твердо ответил: -- Слышу... Ладно... -- Ну, вот... -- облегченно вздохнул Степан и принялся огребать лодку, повернувшую к берегу: -- Так, братишка, и надо... И снова замолчал. И только позже сказал: -- Тебе опять, ежели подумать, рекрутчина предстоит... Работник ты в хозяйстве выбывающий... А Акентий -- он домашний... Он никуды не уйдет... Клим молчал. Молчал и Иннокентий... А по реке неистовствовали огненные пятна -- радостные, ликующие, солнечные...

------------------------------------------------------
Источник текста: Журнал "Сибирские записки", No 3, 1916 г: Красноярск; 1916

Tags: Сибирь
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments