odynokiy (odynokiy) wrote,
odynokiy
odynokiy

Categories:

Гольдберг И. Г. Николай-креститель

Как только приплыли купеческие шитики с товаром к низовым тунгусам, вместе с другими пришел и Юхарца с дочерью Чупалой. Старики древние - обоим лет полтораста будет. Лица сморщенные, темные, рты беззубые, глаза выцвели.
Зашел старый на шиток, робко вслед за ним и Чупала. Низко кланяются, часто встряхивают седые головы, гнут разбитые спины.
-- Хозяин... Миколай Гаврильич?- окрикивает старый приехавшего купца.
-- А! За покруту принес?- оборачивается тот, и слабое подобие улыбки скользит по скуластому, опухшему лицу.- Давай, давай...
-- Покрута... это как же, Гаврильич! Покруту надо, надо!- торопливо говорит Юхарца, а в голосе его дребезжащем и в глазах мигающих трепещет беспокойство, какое-то недосказанное желание.
Но не слушает его Николай Гаврилыч, не замечает стариковского замешательства. Берет он белку из рук Чупалы, быстро считает ее, привычным движением отбрасывает в темную груду белок. Некогда ему. Долги собирает с тунгусов.

Знает это старый. Конечно, не надо мешать. Молча сходит с шитика, идет по берегу, садится на молодую травку и закуривает. Рядом с ним садится и Чупала. Тоже развязывает кисет. Тоже курит. Молча сидят оба и ждут. О чем-то думают, выпуская из беззубых ртов сизый дым. Щурят глаза, сплевывают, слюняво сосут трубки...
А Николай Гаврилович вместе с приказчиком Ларионом набивает белкой большие кули, зашивает их и складывает под брезенты.
Разошлись по берегу тунгусы, унесли с собою все, что нужно было, пьют где-то водку, поют однообразные песни и громко, с визгом ругаются матерными словами.
Снова подходит к шитику старый с дочерью. Нерешительно останавливаются перед Николаем Гаврилычем.
-- Хозяин!.. Миколай Гаврильич! - говорит он опять.- Маленький деля говорить хочу...
Смеются Николай Гаврилыч с приказчиком: дело! Какое дело у старика такого? Промышленник он уже теперь плохой, сам ничего не добудет, за покруту и то сородичи насобирают. Какое дело?
Тихо подтверждает и Чупала:
-- Деля сказать надо... деля! Тогда перестает смеяться хозяин.
Важно выпячивает он нижнюю губу, грудь вперед выставляет.
-- Говори дело-то! Да толком.
Обрадованно торопится старый сказать. Путает привычные тунгусские слова с тяжелыми русскими, заикается, брызжет слюной:
-- Шаманство мало-мало другой надо... Оксари вам хочу... Микола-годник... Мой шаманство совсем худой, совсем ничего не может... Твой ая-какун... всегда может...- Кончил старик. Все, что надо было, сказал, и нет больше слов.
Лицо Николая Гаврилыча раскрывается в широкую улыбку. Нос вздрагивает - так хочется без удержу расхохотаться; кривится и Ларион, веселым смехом зажигаются его глаза. Но оба сдерживаются. Гладит рукою подбородок свой Николай Гаврилыч, вздымает глаза к небу.
-- Да-а,- тянет он,- что правда, то правда. Николай-то угодник почище твоего шамана будет... Это верно... Да, понадежнее!..
Радостно кивают старые головы: ах, верно! Ах, верно говорит Гаврильич!..
-- Только совсем ли ты готов принять таинство крещения?- медленно и веско продолжает Николай Гаврилыч.- Приготовился ли ты, старик?
Никнут головами и Юхарца и Чупала.
Запинаясь, отвечает старый:
-- Будто готовился хозяин... Мало-мало белка есть. Бунта два будет, а то и больше...
Горят и переливаются искорки в глазах купца и приказчика. Уже не смех ползет по лицам их. Щурятся веки, и губы складываются, точно глотают.
-- Ага!- удовлетворенно мотает головой Николай Гаврилыч.- Что же, креститься можно. Вполне даже можно.
Радостной надеждой оживает лицо старика. Придвигается он ближе к купцу, дышит на него запекшимся ртом.
-- Крести, Гаврильич, ах! Крести, пожалста!..
И точно заученное, упорно заученное тянет за ним Чупала:
-- Крести, пожалста... Крести...
...Желтые старые тела. Сбежалась и отвисает ненужными складками иссохшая кожа на выступивших угловатых костях. Зябнут старые тела в холодной весенней воде. Но покорно склонились головы. Глаза глядятся в зыбкую воду и следят за изломленными чьими-то лицами там, внизу.
Над нагими, погрузившимися в воду стариками на самом краю берега стоит Николай Гаврилыч и читает "Отче наш". Рядом - приказчик Ларион с зажженной стеариновой свечкой в руках испуганно крестится и шепчет беззвучно молитву. А немного в стороне маленькая кучка пьяных тунгусов. Глядят они на стариков, на Лариона, и в их глазах отражаются отсветы стеариновой свечи, трепетные отсветы...
Кончил Николай Гаврилыч молитву.
-- Вот, кончено! Выходи,- коротко командует он.
Покорно выходят старые на берег, отряхиваются, жмутся, дрожат. Но спохватился Николай Гаврилыч: он забыл что-то. - Годите!.. Имена-то вам другие нужно дать...- Задумывается он ненадолго. Толстые морщины силятся удержаться на лоснящемся лбу.- Ну вот... ты теперь будешь Псоем, а ты Неонилла...
Подходит приказчик Ларион, подает два медных крестика... Ласково обхватывают гарусные гайтаны старые жилистые шеи. Одеваются старые. Меж собой о чем-то говорят. Оправляют на груди холодящие тело кресты.
Отдали белку Николаю Гаврилычу. За крещение. Смотрят, учатся, как нужно крестное знамение творить. Непослушные пальцы неуклюже складываются в щепоть. Рука прыгает по лбу, по плечам, по животу...
...Отъезжая с шитиком обратно домой, Ларион конфузливо говорит хозяину:
-- Как бы, Миколай Гаврилыч, тово... греха не вышло от духовенства?..
Долгим взглядом окинул его хозяин с ног до головы, взглядом, в котором отчетливо, без слов начертано: "Молод, несмышленыш!.."
II

Ревет и трещит осенняя гроза. Носится буйно грозовой ветер по тайге. Мгновенным пожаром зажигает молния лес. Шумит крупный дождь, бьет о бересту чума, ручьями скатываясь на землю. И жадно впитывается ею, еще не согретой, еще помнящей пленение зимней стужи.
Против Юхарцы в полутемном чуме сидит Николай-тунгус. Молчит старый и слушает долгую речь молодого. Голову опустил старый: точно учит его Николай-тунгус, молодой Николай.
-- Обманул, обманул Гаврильич!.. Как же. Крестить разве так нужно? Эхе-хе... Попа нужно - шамана русского: шамаск на нем весь золотой - так и горит... Волосы долгие, крест большой в руках, укладня больше будет, тоже блестит... Песни петь должен поп-то долго-долго... Вот как!.. Тогда хорошо... А Миколай Гаврильич обманул... совсем обманул!
Складываются в старой голове громкие слова, в понятную мысль складываются: "Верно, обманул, обманул".
-- Мазать голову нужно...- не останавливается Николай-тунгус.- Пахнет хорошо, чем мажут-то... Вот как!.. Чашкой медной на цепочках качать во все стороны: и на солнце, и позадь себя, и по обе руки... Огонь жечь в чашке да серу вкусную сыпать на него... Вот как... вот креститься нужно как!..
Горит ярче, все ярче горит обидная мысль: "Обманул, совсем обманул!"
И в темном углу чума, за инмоками [сумками] и патакуями, за оленьей постелью копошится Чупала и тянет плаксиво:
-- Обманул!..
Свернулся на постели старый Юхарца, голову от огня отвернул в темноту. Слышит он вздохи Чупалы и кипит злобой. Болью и обидой ударил по сердцу обман Гаврильича. Болью и обидой. И белки даром пропали, и к русскому богу не перешел...
Слышит грохот и вой грозы. И не знает старый, кто это гневается,-
шаманские духи или русский бог, Микола-угодник? И за что гневается?.. И не знает старый, кто огонь сверкающий посылает сверху, чтоб покарать старую голову?.. Страх заползает в потревоженную душу.
Чего бояться? Разве впервые гроза весной приходит? Разве погас огонь и нет вокруг покатых стен чума?.. Но непонятный страх вползает в душу.
И в отчаянии пытается старый Юхарца вспомнить шаманские заклинания, пугающие злобных духов... И в отчаянии силится он пальцы сложить в щепоть, чтобы оградить себя от страха крестом. И неумело крестится старый иссохшей, трясущейся рукой...
Свернулся Юхарца в комок... А старые кости плохо гнутся. Весь обвеян он страхом. Большим страхом. Большой обидой...
III

Поит водкой Николай Гаврилыч отца Митрофана. Каждый год так заведено - попа угощать. Уже много выпили оба. Красные глаза осоловели.
Вдруг хохочет Николай Гаврилыч. Вспомнил что-то. Смешное, должно быть.
-- Бать, а бать!..- окликивает он пошатывающегося батюшку.- Послухай... а я ведь заместо тебя тунгусов окрестил. Ей-богу!.. Ха-ха-ха!..
Смеется отец Митрофан. Трясется черная борода, прыгают волосы со лба на глаза, с глаз на уши.
-- Здорово!.. Ты, брат, этак и харч мой весь отобьешь!- Смеясь, слушает отец Митрофан. Только изредка одобрительно басит:- Ловко, ловко, брат!.. Ай да Николай-креститель!..
Толпятся в избе крестьяне. Тоже слушают: занятно Гаврилыч рассказывает; тоже смеются.
Выходит из толпы мужичонка. Совсем паршивый мужичонка: борода в клочьях, одежонка изодрана. Пьяный. Только глаза блестят не по-пьяному. Выходит и матерным словом, большим матерным словом бросает и в попа и в Гаврилыча.
А потом уходит из избы.

Tags: Сибирь
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments