odynokiy (odynokiy) wrote,
odynokiy
odynokiy

Categories:

Исаак Гольдберг. Закон тайги

Однажды ленский купец Бушуев плыл за первым льдом раннею весной к низовьям Катанги. Шитики[1] его были нагружены товаром и грузно сидели в воде и порою дробили своей тяжестью запоздалые льдины. Работники горланили песни, которые колко отдавались в хребтах, сжавших реку. Сияло молодое весеннее солнце.
Убегали назад грязные берега с нагроможденными еще местами серыми, рыхлыми льдинами. Было вокруг безлюдно. Последние русские деревни остались далеко позади, а река, к устью которой должны были выйти покручающиеся[2] у Бушуева тунгусы, была еще в нескольких стах верстах.
Не могло быть жилья человеческого в этих местах - и вдруг из-за поворота реки над сизыми издали тальниками закурился дымок.
На шитиках заволновались. Стали высказывать различные предположения. Сам Бушуев даже перепугался: не опередил ли его кто из купцов, не проплыл ли раньше его?
Но вот река сделала поворот, и с шитиков стала видна гладкая пабережка[3], сбежавшая полянкой к самой воде, и на этой пабережке - одинокий чум. На берегу какой-то человек махал рукой и что-то кричал.

С шитиков, которые не могли пристать к берегу, спустили берестянку, и сам Бушуев с работником Семеном отправились к кричащему человеку, а остальные поплыли не останавливаясь дальше.
Кричавший оказался тунгусом с дальней реки, вышедшим сюда навстречу к своему "другу" - купцу. Увидел плывущие шитики и, не разобрав, свои ли это или чужие, он и закричал. Да, кроме того, у него вышел весь запас чая, и он решил раздобыться у плывущих купцов.
Бушуев расспросил тунгуса подробно о его друге, о промысле, о покруте. Предложил выменять, не дожидаясь друга, у него все нужное за промысел. Тунгус отрицательно замотал головой:
-- Нет... Как же другу своему за покруту платить стану?..
Тогда Бушуев стал сердиться, что его зря, по пустякам, из-за какого-нибудь кирпича чаю, скликали с шитика - заставили к берегу плыть да от шитиков отбиваться. Тунгус растерянно и виновато поморгал глазами и, уйдя в чум, вынес оттуда гостинец - бунт[4] белки.
Щедрость эта заинтересовала Бушуева, и он попросился у тунгуса хоть поглядеть на его добычу.
Тунгус ввел их в свой чум и показал.
У обоих - у Бушуева и работника - разгорелись глаза. Они увидели груду белок и всякой другой пушнины. Они щупали руками нежный мех горностаев и лисиц, они вдыхали в себя тяжелый запах хорьковых шкурок. Они разбрасывали вокруг себя богатую добычу и беспорядочно хватали одно за другим, точно никогда не видали пушнины.
Разгоревшись при виде хорошего промысла, Бушуев снова стал сговаривать тунгуса произвести с ним мену. Но тунгус стоял упрямо на своем:
-- Как у тебя покруту возьму? А мой друг Акентий Иванович?.. Нет, нельзя!
На подмогу к хозяину вступился работник Семен. Они вдвоем насели на тунгуса. Они бились над ним долго.
Долго они мяли в своих руках мягкие шкурки. Бросали их на землю и снова брали в руки, точно лаская.
Наконец, увидев, что тунгус непреклонен, они обрушились на него бранью. Они ругали его родителей, его друга, его бога, и так, ругая молчаливого тунгуса, они спихнули берестянку в воду и уплыли. И долго еще с реки неслись на берег их яростные крики.
Тунгус молча курил и глядел им вслед.
II

К вечеру этого дня шитики пристали к берегу. Впереди должна была появиться шивера[5], и по ней опасно было проводить посудину ночью.
Весело разложили большие костры. Огласились весенние сумерки криками. Ожил берег.
После ужина работник Семен лежал у костра и молча слушал, как хозяин хвалил промысел тунгуса, к которому они с ним подплывали, как ругал того.
-- Рублей на семьсот пушнины вынес, стервец! - негодовал Бушуев.- Будет чем Кешке Самохвалову поживиться... Ну и вредный тунгус!
"Семьсот рублей!" - мелькнуло в сознании работника Семена. Эта мысль завладела им всецело. Дались бы ему, Семену, семьсот рублей, вышел бы он на Лену - вот зажил бы!
С такими деньгами он бы знал, что сделать. И куда дикарю столько денег? Все равно оберут купцы да водкой опоят. Все равно в другой промысел тунгус опять добудет столько же, а может быть, еще и больше...
С такими мыслями Семен уснул. Ночью он долго ворочался, просыпаясь не то от холода, не то от мыслей.
Утром проснулся, посмотрел на спящего хозяина и других работников. Почесывался в предутреннем холоде и беспрерывно думал о вчерашнем. И, когда мысли одолели его, он осторожно пробрался с берега на шитик, достал там винтовку и патронташ, набрал сухарей, снарядил себе поняшку[6] со всем тем, что необходимо в лесу, и осторожно же перебрался снова на берег.
Там по-прежнему крепко спали. Семен оглядел спящих, постоял немного в крепком раздумье, хотел что-то сделать, но не сделав, повернулся и крадущимися шагами пошел от костров берегом, в ту сторону, откуда они вчера приплыли.
Идти приходилось с трудом. То тропинку загромождали большие льдины, с тихим звоном ронявшие слезы, то на пути вырастали целые леса бурелома, и приходилось обходить их стороной, продираясь сквозь чащу кустарников. Ноги вязли в липкой, оттаявшей земле и скользили по прошлогодней хвое, ветви деревьев били по груди, по лицу. Но Семен, сжав зубы и отчаянно борясь со всеми этими преградами, шел без устали вперед.
Он не чувствовал ни усталости, ни голода, хотя солнце уже давно поднялось высоко над головой и отмечало полдень. Он не останавливался ни на минуту передохнуть. Большая и неистощимая сила влекла его вперед. Большая и неистощимая сила вливала в него бодрость и гнала усталость.
И он остановился только возле самого тунгусского чума.
Солнце уже опускалось на гребень хребтов. Длинные и густо-черные тени стлались по земле. Было тихо.
Семен подошел к чуму и вздрогнул: над конусообразным жилищем не вился дымок, двери были плотно приперты снаружи свежесрубленными стягами и колодами. Было ясно, что тунгус покинул жилище.
С искаженным злобою и обидой лицом Семен раскидал стяги и колоды, откинул дверь и вошел в чум.
И там, сладко обожженный радостью, в полутьме он разглядел, что все, как было вчера, когда они приходили сюда с хозяином, осталось нетронутым, что под скатами жилища лежат кули и связки, что вся пушнина цела и никуда не унесена.
И так же как внезапно явилось отчаяние при виде покинутого жилья, так же вернулась теперь буйная радость.
Семен вытащил на середину чума кули с пушниной. Трясущимися руками вытаскивал он связанные в пучки разноцветные шкурки. По-вчерашнему мял в своих мозолистых и грязных руках пушистую добычу. Пытался считать свое богатство, но сбивался и весь сиял давно не приходившей к нему радостью.
Успокоившись, он снова сложил все кули и вышел из чума на полянку. И здесь задумался.
Добыча далась в руки небывало легко. Точно кто-то нарочно надоумил тунгуса уйти из чума, оставив всю пушнину. Но вот беда - как унести с собой все это богатство?
И тут только Семен понял, как он сплоховал, отправившись сюда пешком, а не в берестянке.
Почти теряя надежду захватить с собой всю тунгусову пушнину, он вышел из чума и тщательно оглядел поляну. На ближайшей к чуму сосенке он только теперь заметил прикрепленный лоскут бересты. На бересте углем было грубо начертано слабое подобие человеческой фигуры с протянутой на юг рукою. Под фигурой темнели два кружочка.
Семен понял. Это бесхитростное письмо должно было оповестить кого-то, что владелец чума ушел на юг и вернется на другой день или же сегодня к вечеру. Значит, сообразил Семен, он ушел в глубь тайги пешком, и его берестянка должна быть где-нибудь поблизости.
Ожидания не обманули Семена. В тальниках он нашел новое суденышко, шест и весло.
Он перенес в берестянку всю добычу, которая отныне сделалась его достоянием, уселся сам и поплыл.
Он плыл по течению, задумав спуститься к устью реки, выплыть к Енисею и там сдать свою пушнину енисейским купцам.
III

Тунгус, хозяин чума и пушнины, уходивший в лес за берестой для новой берестянки, пришел в тот же день к своему жилищу и нашел разрушение. Он бросил с сердцем наземь свитки бересты, обежал вокруг чума, пнул с досады подвернувшуюся под ноги собаку и, опустившись на влажную прошлогоднюю траву, громко запричитал.
Он кидал в безмолвие весеннего дня самые обидные ругательства, самые жестокие проклятия посылал он на голову неизвестного вора.
-- Белка ободранная, змея дохлая! - кричал он, задыхаясь от ярости, и его слушали мутная река, голубое вознесенное так высоко небо и тихие тальники. - Чтоб тебя водили по тайге харги[7]! Чтоб тебя сожгла в лесу болезнь огненная!.. Пойдешь по тропинке, и пусть она тебя не выведет из леса!.. Пусть перестанет стрелять твое ружье и отсыреет порох! Пусть настигнет тебя пожар лесной и скует стужа нестерпимая!..
Насытив этим криком свою ярость, он сходил к тальникам, где была спрятана лодка, и нисколько уже не удивился, не найдя ее там. Он только внимательно разглядел следы на берегу и, заметив, в какую сторону ушла широкая борозда по песку, просиял.
Теперь он оживился. Он определил по целому ряду неуловимых и мелких признаков, в какую сторону уплыл грабитель.
И, перезарядив ружье большою пулею, какую всегда имеют в запасе на случай встречи с медведем, он пошел куда-то в сторону от реки.
Он знал свой путь. Река так прихотливо извивалась, что местами образовала петли и тем удлинила свое течение. Он же скрадывал дорогу, перерезая перешейки и мысы, идя напрямик. Давешние ярость и огорчение при виде грабежа пропали. В душе родилось то же чувство сосредоточенности и радостной тревоги, которое билось там в дни большой охоты за сохатым или медведем.
Так же, как и тогда, он теперь чувствовал, что добыча, за которой он гонится, идет где-то впереди и что с каждым шагом расстояние между ним и ею уменьшается.
С каждым мегом[8], который он пересекал по прямой, радость охотника разжигалась в нем сильней. В нем крылся и еще не вырывался наружу трепет напавшего на верный след охотника. Но молчал он, и, как у бежавших впереди него без лая собак, сверкали глаза у него и раздувались ноздри.
Он порою приостанавливался и, напрягая слух, пытался что-то расслышать. И рядом с ним замирали собаки и нюхали воздух и поводили ушами.
Он передавал собакам клокотавший в нем инстинкт хищника и сам заражался скрытою в них страстностью.
Собаки видели, что он осторожно и вместе с тем стремительно гонится за кем-то, и, в свою очередь, он чувствовал, что, раз выведенные и пущенные в погоню за тем, кого должно догнать, они уже не сойдут с верной дороги.
Так, объединенные одной задачей, они все - он и собаки - шли быстро вперед и все ближе подходили к Семену, который беспечно гнал берестянку по мутной, вспухнувшей реке.
Была необычайная для тайги эта погоня человека за человеком.
Может быть, тунгус, опьяненный погоней, и забыл, за каким зверем гонится, может быть, кровь охотника - горячая и трепетная - затуманила его голову, может быть, по иной причине, - но когда он, выйдя наконец из еловой чащи на берег, увидел на реке берестянку и в ней одинокого человека, то точно изумило его это, ошеломило.
Но длилось это так с ним мгновение-другое. Сразу вернулось сознание. Сразу радостно и вместе с тем злобно закричал он:
-- О-эй!.. Стой!.. Эй, люча[9], стой!
Семен оглянулся. Поняв, в чем дело, он стал усиленней грести и погнал лодку вовсю.
-- Отдай, люча!.. - повторил свой крик тунгус. - Карамон[10] отдай, хуллаки...[11] все отдай!.. О-эй!..
Но Семен все отдалялся, и не слушал, и не хотел отдавать. Лаяли собаки, вторя хозяину, рвались в воду.
И снова пошел тунгус мегами, скрадывая путь и замышляя какую-то хитрость. Снова затихли собаки и, вытянув морды, напрягая обостренный нюх и чутко вздрагивая ушами, побежали впереди него.
IV

Проплыв несколько часов после того, как его настиг тунгус, Семен почувствовал сильную усталость. Он положил весло на колени и отдался течению.
Он так размышлял о тунгусе: что тот ему может сделать? Их двое во всей тайге. Пригрозить хорошенько дикарю - он и уйдет ни с чем. А если и полезет очень, так есть на то винтовка, можно и отповадить.
Эти размышления успокоили Семена, и он, выбрав широкую прибрежную полянку, пристал к берегу.
Здесь он развел костер, навесил на таган[12] котелок и с большим наслаждением растянулся подле огня. Но ему не удалось долго предаваться сладкому отдыху. Вдруг залаяли собаки, и совсем близко снова закричал тунгус:
-- Отдай, люча!.. Отдай, ниру![13]
Семен вскочил. В десяти - пятнадцати саженях стоял тунгус, собаки вились около него, но далеко не отбегали.
-- Убирайся к чертям! - крикнул Семен. - Чего ты пристал?
- Карамон мой давай! Все мое дай!
- Сунься-ка! - пригрозил Семен кулаком. - Лучше проваливай, слышишь?!
- Все давай, ниру!.. Неладно, люча! Неладно! - кричал тунгус и даже укоризненно качал головой.
Семену надоели эти переговоры. Он взял прислоненное к ближайшему дереву ружье и нацелился в тунгуса:
-- Уходи, а не то угощу конфеткой!
Тунгус всплеснул руками:
-- Ой, люча! Не надо ружье, не надо! Худо будет, люча!..
- Худо? - насмешливо переспросил Семен. - Ну, так проваливай, если худо.
И, продолжая целиться в тунгуса, он пошел прямо на него.
Тогда тунгус хищно наклонился, быстро вскинул свое ружье и крикнул:
-- Брось, люча, ружье, брось!..
Семен, не останавливаясь, захохотал. Но хохот его сразу пресекся. Грянул выстрел, и он, выпустив ружье из безвольно разжавшихся рук, тихо повалился на землю.
Собаки рванулись вперед и, заливчиво лая, наскочили на труп. Но, увидав человека, мертвого, безмолвного человека, они поджали хвосты, ощетинились и завыли.
Тунгус подошел к трупу и наклонился над ним.
-- Э-эх, какой глупый русский, - укоризненно сказал он. - Сказал - ружье брось, а ты не бросаешь! В человека наводишь! Глупый русский!
Потом осмотрел рану, - великолепная рана, прямо в сердце!
Потом ушел к костру и, дождавшись, пока закипит вода в котелке, уселся пить чай, который готовил для себя мертвый теперь Семен.
И за чаем, изредка поглядывая на мертвеца, тунгус думал вслух. Небо подернулось полупрозрачной сетью и надвинулось в предвечерней дреме на хребты; мутная река плескалась о тальники и играла их гибкими телами; огонь костра растекался по золотым углям и нежил пушистую золу, и сизый дым кудрявился над костром, над тунгусом и таял в вышине. И этому небу, этой реке, и костру, и тальникам, и изменчивому дыму тунгус рассказывал свои мысли. Им всем и еще собакам, которые тревожно косились на труп Семена.
-- Глупый русский!.. У человека зачем ружье! Промышлять в тайге. Ходи да стреляй. Ищи следы зверей, гони сохатого, белку с деревьев снимай... В тайге всем хватит! Совсем, совсем глупый русский! Хе...
И тут тунгус рассмеялся. Но, кончив думать вслух, чтобы слышали духи лесные, которые непременно где-нибудь поблизости расселись безмолвно, он задумался иначе. И не мог спугнуть новых мыслей.
"Вот, - думал он, - зря мужик пропал. Какой харги сунул ему ружье в руки? Злой, поди. Сердился на него и нагнал на него мысль ружьем грозиться... Вот, - текла его мысль дальше, - как жадность его душу опалила! Теперь будет душа его бродить по тайге, и будут ею харги тешиться, и не сможет она спокойно промысел живого продолжать, жизнью прежнею жить. Потому что русский, который лежит теперь мертвым, не знал путей в тайге, потому что его обычай - не обычай тунгусов".
Забеспокоился тунгус. Как быть с трупом? Если б был это тунгус, то знал бы он, что сделать: снарядил бы его в дальний путь, дав ему и ружье, и нож, и поняшку со всеми припасами и, подвесил бы его меж высокими соснами, чтобы звери лесные не растаскали его костей.
А с этим как? У этого ведь - знает он - другой закон. Землю разгребают и туда кладут тело и еще что-то делают над ним.
И решил тунгус сделать так.
Прибрать труп и залабазить его, чтобы не тронули звери, а самому плыть с возвращенным добром в ближайшую деревню. Там сказать русским - пусть снаряжают убитого к предкам по-своему. А потом снова в тайгу, снова в тихие и влажные дебри леса.
Прежде чем залабазить Семена, тунгус присел над ним и, не глядя в лицо, тихо сказал ему то, что следовало сказать:
-- Ты, друг, зла против Бигалтара не держи... Бигалтар видит - ты целишь в него, ну и выстрелил... Бигалтар бы не выстрелил - ты бы в него свой заряд пустил... Так ведь? Ты уж не сердись да сородичам своим там расскажи, как было...
И потом сделал все, что надумал. Уложил труп в грубо сколоченный сруб, забросал его ветвями и колодником, надрубил вокруг по деревьям отметки и уплыл в деревню.
Там рассказал мужикам о случившемся и стал снаряжаться обратно к реке, ждать своего друга.
Но, к великому изумлению его, мужики отобрали у него пушнину, ружье и все, что было у него с собой, и посадили под замок в пустую баню.
И потом сказали, что увезут его в далекий русский город, где большое начальство будет судить его, где разберут, должен ли был он убить Семена или нет.
Тревожно слушал все это Бигалтар и молчал, но про себя думал:
"Как не стрелять в него, если он целит? Я не буду стрелять - он выстрелит! Кровь на кровь... Как не стрелять?!"
Приходили в баню мужики, курили молча или, жалея его, говорили:
-- Эх, Бигалтар, пошто ты из тайги своей сюда полез? Кто бы тебя там ловил? А теперь майся!..
Но не понимал Бигалтар их слов. Не понимал, почему не должен был выходить из тайги.
-- Худо ты, дружок, сделал, - говорили свое мужики, - худо!
"Как худо!" - кипело все внутри Бигалтара. Разве не всегда так в тайге: медведь подстерегает сохатого, и тот со всех своих последних сил отбивается от врага. Волки кидаются на добычу, и она, спасая жизнь свою, идет на все. Два коршуна бьются из-за утиных птенцов, и тот, кто половчей да посильней, одолевает. Человек идет на медведя, и если оробеет, то сгребет его старик и спасется... Так всегда в тайге... Русский сделал зло Бигалтару. Русский поднял ружье на него, и хотел стрелять, и убил бы его. Разве худое что-нибудь сделал Бигалтар, защитив себя? И разве Бигалтар, как волк, задрав добычу, бросил ее кости среди леса, на позорище другим зверям? Ведь вот убрал он труп и пришел сюда сказать - пусть почитают мертвого его родичи... Где худо?..
Было темно и скучно в бане. В тайгу бы обратно, к своей речке, к родному приволью...

Первая известная публикация - Иркутск, 1923 г.


Примечания
(авторские, вперемежку с добавленными)

[1] Шитик - шитая лодка; широкобортная лодка с нашвами, набоями, с нашитыми бортами, на Севере и в Сибири.
[2] Покрута, покручаться - договорные отношения, существовавшие до революции между охотником-тунгусом и его "другом" - купцом, скупщиком пушнины. Покрутой же называлось все то, что охотник получал от купца за сданную пушнину.
[3] Примечательно, что в интернете нет ни одного упоминания данного слова в такой транскрипции. Что такое "побережка" (через О) я тоже толком не смог найти.
[4] Бунт - связка, пучок.
[5] Шивера - каменистый перекат на реке, мелководный участок реки (Сибирь, Дальний Восток).
[6] Поняга - (сиб.) носилка из лучков на спину, коза, крошни (словарь Даля). Доска с двумя ремнями для плеч, множеством дырочек и веревочек, с помощью которых можно привязать к спине любую нужную вещь.
[7] Xарги - злые духи.
[8] Мег - (здесь :) речной полуостров.
[9] Люча - русский.
[10] Карамон - белка.
[11] Хуллаки - лисица.
[12] Таган (тюрк.) - железный обруч на ножках, служащий подставкой для котла, чугуна или иной посуды при приготовлении пищи прямо на огне. Треножник, козлы, к которым подвешивается котел.
[13] Ниру - друг.

Tags: Сибирь
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments