odynokiy (odynokiy) wrote,
odynokiy
odynokiy

Categories:

Последний поход. Часть десятая. Коровники... Геннадий Бородулин (15)

Солнечным погожим мартовским днем, этапируемый отдельным конвоем, Пепеляев вышел на перрон Ярославского вокзала. Глубоко вдохнув пахнущий весной воздух, он, запрокинув голову, посмотрел в пронзительно-голубое, с редкими, высокими облаками небо. В небольшом привокзальном сквере, в ветвях берез и тополей ссорились между собой грачи и вороны. А еще выше старых деревьев, будто паря в вышине блестели золотом купола Ярославских церквей.
«Господи, как хорошо то, Господи!» - восторженно подумал Анатолий Николаевич, но, почувствовав на плече руку конвоира, поспешно перекрестился и, опустив голову вниз, двинулся вперед.
«Коровники» - знаменитая на всю Россию тюрьма, строительство которой началось в 1800 году в Коровницкой слободе, что на берегу Волги, по указу императора Александра Первого. Изначально централ предназначался для пересылки заключенных этапируемых в Сибирь. Позднее в 1830 году был преобразован в арестантскую роту. Затем в 1870 году централ расширился. В самом Ярославле, на Угличской улице было построено еще одно здание, рассчитанное на содержание в нем 340 заключенных. В отличие от «Коровников», в «Дополнительном» имелось два лазарета, тюремная церковь и даже две библиотеки. В 1910 году главная тюрьма - исправдом «Коровники» была преобразована в Ярославскую Временно-каторжную тюрьму, а «Дополнительное» так и осталось исправительно-арестанским отделением, содержание в котором было значительно лучше, чем в «Коровниках». С приходом Советской власти в «Коровниках» поменялся контингент. Вначале это были недовольные голодом и новой властью крестьяне с Украины, Поволжья и Тамбовщины. Мало помалу их начали вытеснять эсеры и меньшевики. За ними потянулись белогвардейцы, а вскоре к ним присоединились и сами большевики.

Огромные старинной ковки ворота Ярославского централа были закрыты. Пока один из конвоиров сопровождающий Пепеляева стучал в дверь, Анатолий Николаевич рассматривал тюремное здание, в котором ему предстояло прожить долгих десять лет в полном одиночестве. Постройка красного кирпича была огромна и своим видом скорее напоминала старинный замок или крепость, нежели тюрьму. Единственно, что делало ее похожей на узилище – высокие каменные стены, опутанные сверху колючей проволокой. Что бы хоть как-то сгладить жуткое представление о предстоящей жизни в этих стенах, Пепеляев отвернулся и посмотрел на реку. Не широкая, но уверенная в своих силах Волга, еще стояла скованная непрочным весенним льдом. Снег поверху льда был темным и ноздреватым, и уже кое-где в проталинах весело блестели зеркальца луж, отражая от своей поверхности игривые солнечные блики. Глядя на реку, Анатолий Николаевич вдруг вспомнил ту - другую, далекую теперь уже реку - реку Мая. И, как наяву увидел бегущую, нет скорее летящую к нему из пелены снега, маленькую женщину с темными, как сама ночь глазами. И услышал родной, срывающийся в крик голос: - Милый мой! Милый мой, это я!
- Проходите – грубым и усталым голосом произнес конвоир, и Анатолий Николаевич, тяжело вздохнув, шагнул за тюремный порог.

Одиночная камера размерами два на четыре метра, толстые, без малого, двухметровые стены, небольшое зарешеченное окошко под самым потолком, топчан, стол да табурет, привинченные к полу, вот и вся обстановка в которой предстояло провести долгих десять лет жизни Анатолию Николаевичу. Но не эта строгая обстановка пугала его. Его пугало одиночество. Проходили сутки, недели, месяцы, и никакого общения. Один раз в день молчаливый конвойный выводил его на полчаса в маленький прогулочный дворик, скрытый толстыми стенами от людских глаз. Откуда-то издалека, из-за этих стен доносились приглушенные людские голоса. Расхаживая по плацу, Анатолий Николаевич всякий раз останавливался в том месте, где наиболее четко слышались голоса. Замирал на месте и вслушивался, и всякий раз слышал голос охранника: - Ходить по кругу! Ходить!
И опять по кругу, считая шаги, шагал и шагал бывший генерал-лейтенант Пепеляев.

По истечении пяти месяцев проведенных в Ярославском политизоляторе Анатолий Николаевич изменился до неузнаваемости. Вряд ли бы кто из знакомых смог бы сейчас узнать в этом постаревшем с густой бородой и потухшими, глубоко запавшими глазами человеке, бывшего генерал-лейтенанта Пепеляева, которому лишь недавно исполнилось тридцать пять лет.
Одиночное заключение – пожалуй, самое из тяжелых наказаний придуманное человечеством. Постоянное пребывание наедине с самим собой, со своими мыслями угнетает сознание. Со временем человек отбывающий такое наказание начинает терять контроль над собой. Поначалу приходят видения близких и дорогих ему людей. И вот тогда он, забывая обо всем начинает общаться с ними, как с живыми. Со временем в его воспаленном мозгу укрепляется уверенность в том, что он не одинок в этих мрачных стенах. Что его окружают действительно живые люди, умело прячущиеся от чужих глаз. Постепенно стены его камеры наполняются другими, нередко посторонними, а то и просто чужими людьми. А иногда может быть и вовсе его врагами. Он спорит с ними, пытаясь доказать свою правоту. Ищет защиты у только видимых ему друзей. И постепенно сходит с ума.
Впервые ощутив, как продолжения короткого предутреннего сна, появление в камере Екатерины, Анатолий Николаевич чрезвычайно обрадовался. Изумленно улыбаясь, он смотрел, как в сером сумраке тюремной камеры сгустились тени. А, затем, словно раздвинув их руками, радостно улыбаясь, возникла Катя. Протянув ему навстречу руки, она скорым шагом бесконечно долго шла по маленькой камере.
- Милый мой! Милый мой! Это я! – шептала она, ни на шаг, не приближаясь к нему.
Лязг засовов отпираемой двери испугал Катюшу и заставил ее спрятаться, а вместо нее в камере появился дежурный надзиратель и громко произнес: - На оправку!
Захватив правой рукой полотенце, и взяв в левую руку «парашу», Пепеляев шагнул в темное чрево коридора.
Вечером того же дня безмолвно явилась Нина. Прижимая к груди маленького Лавра, она свободной рукой гладила вихрастую голову Всеволода.
- Нина! Проходи! Садись. – Анатолий Николаевич похлопал рукой по топчану, приглашая ее присесть рядом с собой. Но она, отрицательно покачав головой, осталась на месте. Злясь на темноту в камере, он вскочил, стараясь заглянуть в ее глаза. Но она, отступив на шаг, исчезла, забрав с собой сыновей.
- Нина! Сева! Лаврик! – мечась по камере, кричал Пепеляев.
- Чего кричишь? – вернул Анатолия Николаевича к действительности грубый окрик охранника. Пепеляев оглянулся на дверь, увидел откинутую «кормушку» и, смутившись, произнес: - Приснилось.
- Спать ложись. – последовал ответ надзирателя и «кормушка» захлопнулась.
- Господи, что со мной происходит! Неужто я схожу с ума? – в слух произнес он, истово крестясь в пустой угол.
- Отче наш еже еси… - тихо и проникновенно произнес Анатолий Николаевич.

На исходе второго года отсидки его неожиданно вызвал к себе начальник канцелярии Ярославского политизолятора Виноградов. Стоя у открытого окна, покуривая дорогую папиросу, он – улыбаясь, произнес: - Так вот заключенный Пепеляев. Советская власть, не смотря на всю вашу злостную контрреволюционную деятельность – добрая. Принято решение, - он поднял палец к верху и посмотрел в потолок: - изменить вам меру пресечения. С завтрашнего дня вы переводитесь на общее содержание. Будете работать, как все заключенные. Хватит дармовой хлеб жрать!
Обрадованный такой новостью Пепеляев открыто улыбнулся и произнес: - Спасибо гражданин начальник.
Последний день в «одиночке» тянулся нестерпимо долго. Различные чувства обуревали Анатолия Николаевича. Здесь были и печаль и радость. Радость оттого, что он, наконец, сможет общаться с такими же, как и он, людьми, слышать их живую речь, узнавать новости. Печаль же оттого, что больше уже не сможет так коротко общаться со своими близкими, и такими бесконечно далекими от него: Ниной, мамой, детишками и Катей. Не сможет поговорить и поспорить с Августом, не услышит дельный совет пропавшего без вестей Вишневского. Они останутся здесь в стенах этой маленькой камеры.
Утром следующего дня прозвучала команда: - С вещами на выход! – и Анатолий Николаевич глубоко вздохнув, шагнул за порог камеры. Обернувшись, он бросил прощальный взгляд в тот темный угол, откуда являлись ему, дорогие сердцу образы.
«Люди ко всему привыкают», - думал он, шагая по гулким коридорам Коровников - «не могут лишь привыкнуть к расставаниям и утратам».

Установившаяся по всей громадной территории бывшей Российской империи Советская власть, подобно весеннему паводку, смела в половодный сор все, что сочла ненужным для себя. Смела и выбросила из водоворота событий и правых и неправых своих граждан, уровняв их всех в единой, жуткой судьбе. И так же, подобно бурной реке, что бросает свои отбросы в яры да омута, бросила людей своих в лагеря и тюрьмы, откуда выхода для них не было. И таких яров по России стало великое множество. Но и там жили люди, жили своими заботами, страстями, правдами и обидами. Такой же жизнью жили люди и в Ярославском централе.

Ни во Владивостоке, ни даже в Чите, не представлял Анатолий Николаевич масштабов репрессий прокатившихся по России за первое десятилетие Советской власти. И только здесь в Ярославле, в этой большой камере под номером 138, осознал он в полной мере, что значит диктатура пролетариата.

Пройдя по длинному проходу, между двумя рядами двухэтажных деревянных нар, Анатолий Николаевич в недоумении остановился. Все места были заняты. Спросить о свободном месте было не у кого. Осторожно положив скатку с личными вещами на край длинного стола, он присел на вытертую до блеска деревянную лавку.
- Ну и что вы там расселись, как утренняя торговка на Привозе? – услышал он веселый голос со второго яруса нар. Анатолий Николаевич поднял голову, чтобы увидеть лицо говорившего. В метрах пяти от себя он увидел приветливо улыбающееся лицо человека, смотрящего на него сверху вниз.

- Залазьте сюда. Рядом со мной есть свободное место. Еще сегодня утром оно принадлежало моему товарищу - Михельсону. Но так как товарищ Михельсон сегодня утром, собрав свои вещи, ушел вслед за надзирателем, я имею полное право сказать, что назад он уже не вернется. А потому поспешите, пока еще не вернулись с работы люди, и не заняли, - поверьте мне, это совсем не плохое местечко.
Недолго думая, Анатолий Николаевич схватив свои нехитрые пожитки, взобрался наверх.
- Устраивайтесь, устраивайтесь поудобнее, если вы надолго. – произнес незнакомец.
- Надолго! На восемь лет. – произнес Пепеляев, расправляя на нарах тюфяк.
- Неплохой срок! Неплохой! Но, какой то не типичный для большевистской фемиды. Последнее время господа большевики все более тяготят к круглым числам: пять, десять, пятнадцать лет.
- Я уже два года отсидел здесь в левом крыле. – не оборачиваясь к собеседнику, сказал Пепеляев.
- В одиночке? – вопросительно и вместе с тем уважительно произнес сокамерник.
- В одиночке. – подтвердил Анатолий Николаевич.
- Однако, - незнакомец на секунду замолчал и добавил: - это делает вам честь. За какие же заслуги перед «родиной», отмечены столь солидным сроком? – поинтересовался тот.
- К.Р.Д. – коротко ответил Пепеляев, давая своим видом понять, что хочет закончить разговор.
- Ну, конечно же, КРД! – не обращая внимания на нежелание Анатолия Николаевича продолжать разговор, возбужденно воскликнул незнакомец. Присев на край нар и свесив вниз ноги, он – высказывая всем своим видом живейший интерес, спросил: - Вы кто? Монархист? Анархист? Бундовец? А, может, как и я - меньшевик?
- Я генерал-лейтенант Пепеляев. – прервав расспросы незнакомца, произнес Анатолий Николаевич.
- А я Коробков Виктор Михайлович – меньшевик. – протянув руку, произнес сокамерник. Анатолий Николаевич пожал протянутую ему руку и невольно удивился крепости пожатия этого щуплого с виду человека.
- Я, будучи в Москве в 22ом году, между отсидками, читал в газетах о вашем Якутском походе. Скажите, неужели вы с горсточкой ваших людей всерьез намеревались восстановить монархическое правление в России? И откуда? С Якутии! За тысячи верст от Москвы. Ведь положа руку на сердце, это – авантюра!
- Видите ли, Виктор Михайлович. Рассуждать о том, была ли это авантюра, будучи за тысячи верст от места событий, достаточно легко. Если коротко, то я скажу вам следующее: Призыв о помощи Якутского правительства был запоздалым. К нашему прибытию волнения народных масс в Якутии пошло на спад. Вы, как политик знаете, что любая война не может, длится долго. В конце концов, народ устает и любое движение ослабевает. Наша миссия пришлась на спад народного движения и поэтому оказалась невыполнимой. О нашем походе мы с вами еще поговорим, и не раз. Лучше расскажите о себе.
- А, что ж о себе. Право и говорить нечего. Я все по тюрьмам да ссылкам. В 1906 Одесским военным судом был приговорен к каторжным работам. Бежал. В 1910 Омский суд добавил еще два года
каторги за побег. Потом в 1917 году освобожден и даже был кандидатом в члены ЦК РСДРП от фракции меньшевиков. Затем наступил короткий промежуток жизни, в котором все было относительно спокойно. Поверьте мне, уважаемый Анатолий Николаевич, у меня даже появилось желание обрести семью. Но! После нескольких моих статей в газете «Южный рабочий», да забастовок на нескольких предприятиях Одессы в мою бытность председателем профсоюзной организации, с мыслью обзавестись семьей пришлось расстаться. В декабре 1920 года Одесский ВЧК приговорил меня к одному году тюрьмы. Не помогли ни коллективное ходатайство общества политкаторжан, ни слезы моей невесты. Затем, почти год довелось мне пожить в столице, но, увы, в апреле, я вам даже точно скажу – 24 числа, 23 года, был арестован за принадлежность к партии меньшевиков. Как вы думаете, сколько за это сейчас дают?
Пепеляев молча пожал плечами.
- Дают совсем немного: Три года ИТЛ и три года ссылки в северные края. В декабре того же 23 года я в легком плаще прибыл в СЛОН.
- Что это? – перебил рассказчика Пепеляев, и вопросительно посмотрел на него.
- Ах, да! Вы не знаете. Сейчас принято, очевидно, в целях экономии и чернил и бумаги, писать кратко, сокращенно. Абривиатура. СЛОН – это Соловецкий лагерь особого назначения. Места дичайшие, красивейшие, но жить там нельзя! Затем Тобольский политизолятор, и, наконец, я здесь, и судя по всему ненадолго.
- Почему Виктор Михайлович?
- Потому, что я четыре дня назад объявил голодовку в знак протеста против действий тюремной администрации. Четырех моих товарищей, поддержавших меня, забрали на второй день. Эсера Михельсона забрали сегодня, незадолго до вашего прихода. Теперь, стало быть, моя очередь.
И действительно, уже утром следующего дня Коробков Виктор Михайлович отправился вслед за своими товарищами.

По сравнению с одиночной камерой в левом крыле «Коровников», жизнь в камере 138 показалась Анатолию Николаевичу свободой. Свободное перемещение в пределах зоны, общение с заключенными, работа в местных мастерских, возможность посещать библиотеку, создавало ощущение почти свободной жизни. Плохо было одно то, что была запрещена переписка. По совету товарищей, он попытался передать с освобождающимся эсером Колесниковым письмо для Нины, но тот, испугавшись Харбинского адреса, сдал письмо начальнику канцелярии Виноградову.
В этот же день Анатолия Николаевича прямо из столярных мастерских вызвали в канцелярию.
Прищурившись, облизывая тонкие бескровные губы, Виноградов пристально смотрел на стоящего у дверей Пепеляева. Затем, медленно, словно пережевывая слова, произнес: - Заключенный Пепеляев, кому и с какой целью вы передали письмо на волю?
Памятую наставления Михалыча – бригадира столяров – краснодеревщиков, Анатолий Николаевич решил сыграть в «несознанку». Сделав недоуменное лицо, он произнес: - Я не понимаю, о чем идет речь?
- А речь идет о том, что вчера вы пытались отправить на волю письмо. – с этими словами Виноградов подошел к письменному столу и, взяв со стола вскрытое письмо, показал его Пепеляеву.
Издали, узнав свой почерк, Анатолий Николаевич стал лихорадочно думать о том, каким образом письмо попало к Виноградову.
- Не ломайте голову, как письмо попало ко мне. – усмехаясь, произнес начальник канцелярии.
- Освобожденный вчера из-под стражи Колесников, проявив благоразумность, передал его мне. Тем самым, подтвердил свою лояльность к Советской власти. А к вам у меня вопрос – что в этом письме?
- Гражданин начальник. Письмо вскрыто, стало быть, вы его прочли.
- Прочел. И хочу узнать, кому оно адресовано?
- Письмо адресовано моей жене.
- В Харбин?
- Да в Харбин.
- Значит, вы утверждаете, что ваша семья проживает за границей?

- Я этого никогда и не скрывал.
- А не является ли это письмо шифровкой, так сказать тайнописью. – подозрительно глядя на Пепеляева, произнес Виноградов.
- Уверяю вас, нет. – спокойно ответил Анатолий Николаевич.
- Смотрите Пепеляев! Я ведь отдам ваше письмо шифровальщикам, и в том случае если тайнопись будет обнаружена вам не миновать высшей меры наказания. А пока за грубое нарушение тюремного режима я буду ходатайствовать об увеличении вам срока наказания. Можете идти работать.
Раздосадованный на себя, на Колесникова, на Виноградова, Анатолий Николаевич медленно возвращался в столярную мастерскую.
Бывшему кадровому военному, которым был Пепеляев, нравилась работа в мастерской. Размеренно взмахивая рубанком, вдыхая смолистый запах стружки, Анатолий Николаевич незаметно для себя успокаивался.
«Ну и что! Добавят еще полгода, от силы год. Не все ли равно, выйти мне из этих стен через десять или через одиннадцать лет. Что, а главное – кто, тебя ждет там – за тюремными стенами? Семья в далеком Китае. Нина? Захочет ли она, после стольких лет разлуки, вернуться ко мне в Россию? Возможно, что и нет. Она на себе испытала все прелести тюремного содержания в Иркутске…. Катя!» - словно искрой вспыхнуло в мозгу Пепеляева.
«Да, Катя. Именно Катя! Она сможет преодолеть все преграды и придти ко мне». – уверился в этой мысли Анатолий Николаевич.

Близился новый одна тысяча девятьсот тридцать третий год. Заканчивался десятилетний срок заключенного Пепеляева, но в самый канун Нового года Анатолий Николаевич был вновь вызван в канцелярию Ярославского политизолятора. Дежурный помощник начальника канцелярии Арапов, низкорослый, неопрятного вида капитан, после доклада Пепеляева, протянул ему бумагу и ручку.
- Прочитай и распишись. – коротко бросил он. Анатолий Николаевич взял лист. Взгляд выхватил – «По ходатайству коллегии ОГПУ продлить срок заключения на три года». Гулко забилось сердце, прилившая к голове кровь стучала в висках. Боясь упасть, Анатолий Николаевич оперся рукой о стол.
- Да ты не горюй, - утешил его Арапов: - зато тебе теперь разрешена переписка с родными. А три года – это так, тьфу. Так что давай подписывай и иди к себе.

(продолжение следует)

Tags: Пепеляев
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments