Валерий Шелегов. Прощание с Арктикой...

Эрике Лейбрандт, живущей в Германии.
посвящается

Заполярье.
В мае пошел массовый гусь. Тундра стыла под спрессованными снегами, лишь на редких буграх скупое тепло весны оголило землю. Тяжелые и безгласные косяки гусей держались на черных от бурового шлама разведочных линиях, оставленных в тундре геологами. Отдыхала птица.
Горный гусь шел из Канады. Шел молчаливым косяком на весновку, не орал как водится. Не крупный, но выносливый к холодам тундры, когда она еще укрыта апрельским стеклом снега. В тундре канадский гусь отдыхал. И отрывался к югу, к далеким на горизонте горам. Там уже тепло. Там на горных озерах гусь гнездился и выводил потомство. И кричал этот «канадец» осенью так, прощаясь с родиной, что хотелось плакать человеку, понимая этот протяжный гусиный крик.
Весной гусь не кричал. Оберегаясь, он не выдавал свое присутствие в местах скопления. Буровики птицу не жалели, добывали гусей в пуржистую пору «мешками». Его, гуся, можно в такое время брать и голыми руками.
Непогода давит птицу с небес. Гуменик переживает пургу, камнем свалявшись под белым одеяльцем. В стаде, однако, сторожем вожак. Сереет валуном, вытянув шею. При опасности, уводит бёгом стадо. Человек да песец – враг птице в тундре.

Другую неделю, находился в буровой бригаде. И никак не мог привыкнуть к «пойманным» гусям, варварству буровиков. В детстве, помню, в сильный снегопад приземлилась масса диких гусей на луг, перед «стрельбищем» Первого военного городка. Бабы из окрестных домов - сторожили этих гусей! От нас, подростков! Первый зазимок - густой и тяжелый снегом. Прояснилось небо, и гуси загоготали, вытянули шеи. Разбежались серой массой, и дружно взмыли в голубое небо. С благодарным криком русской женщине! Без милосердия, мир не устоит.
Буровики выделили нам пустующий вагончик на санях из буровых труб. Приехали с геофизиком Лопаткиным налегке, рассчитывая управиться за пару дней. А пурговали две недели. После чего, на дизельном вездеходе вернулись на Мыс Шмидта, ночью в общежитие.
В комнате мы жили вдвоем с Володей. Мыс Шмидта на побережье Восточно-Сибирского моря. От Мыса Шмидта до о. Врангеля 240 км, или 130 мор. миль. За поселком пологая тундра в снегах к горизонту. Белое безмолвие.
Барак общежития, под крышу в снегу. Прилетел на Мыс Шмидта в апреле из Магадана, по направлению «ГЕОЛКОМА» «Северо-Востока». Погранзона. Морское арктическое побережье за Полярным Кругом. Забраться не просто, без «направления» и «пропуска».
Время романтиков кончилось в восьмидесятых. И на меня, как на сумасшедшего, глядели коллеги. В Якутии оставил семью и махнул на «пуп земли». «Пуп» этот в Арктике ощущается. Небо рядом: рукой трогай. А при движении по тундре, рождается чувство катания с горки, будто по глобусу едешь.
Обычно «летунами» в экспедициях - «алиментщики». Кто работал до первого и длительного запоя. Народ на северах крепко пьющий. Бескорыстный. Люди в своем деле спецы. Их знали в лицо, легендарных людей, берегли. Прятали в тундре от «цивилизованных запоев». Терпели, пока сами они не «становились на крыло», одержимые переменою мест. «Горные гуси» Геологии Заполярья…
В тундре привычно жить и работать, имея терпение. Работал на побережье Моря Лаптевых. Жил в якутских поселках. Делал геофизику в колымских болотах Зырянки. Сезон отработал «гравиметристом» в тундре от Чаунской экспедиции в Певеке. На знаменитой «Территории» писателя Олега Куваева. Объехал на бульдозере Территорию вдоль и поперек. Своими ногами ощупал болотистую Чукотку, работая на Палявааме.
Нервная погода в тундре, дожди. Постоянно дует ветер. Сырость и холод в продуваемых палатках. Болото. Бульдозер тонет. Вагончики на санях зимой доставляются. В летнее время стоят «базой» на берегах рек и озер. Кругом топь. Куда их потянешь? Вертолет, роскошь для переброски. Передвижение бригады по тундре в «пене» - прицепом за трактором.
Мобильные отряды геофизиков живут в палатках. Щитовой пол устилается рубероидом. На консервных ящиках - «примусы» и «шмели». Работают на керосине. Греют пламенем помещение палатки. Спальные мешки влажные от сырости. Под сапогами чавкает вода. Вода в тундре везде. Оттаивает верхний слой «вечной мерзлоты». Спать приходится на надувном матраце. Спальные мешки впихиваются вкладышами в олений куколь. Трубчатая шерсть от оленьих шкур и в супе, и в каше. Лица чумазые от копоти керогазов, глаза лихорадочные от недосыпа. Кажется, сырость и холод вошли в тело навсегда. И баня не поможет. «Парная» на базе, в вагончике…
И становишься частью тундры. И начинаешь жить. Даже бываешь счастливым. Текучка кадров. Бежит народец.

На Мыс Шмидта упал прямиком с Индигирки…
Ключ от комнаты с Володей общий. Держали на вахте в отъезды. Володя бурил в бригаде через две недели. Ключа на вахте нет. Дверь комнаты заперта изнутри. На мой тихий стук отозвалась Валя. «Вьёт гнездо с Володей». Живет в комнате с Эрикой. Переночевать в общежитии тундровиков не проблема. Вечно кого-то нет. Постоянно люди в тундре на буровых. Место за геологами в общежитии закрепляется…
С буровиками выпил в дизельном вездеходе. Одежда пропиталась угольной копотью тундрового вагончика, дизельной соляркой вездехода. Кровь хмельная. Скинул бушлат в общем умывальнике. Оттер лицо и руки от сальной дорожной грязи.
«Значит, Валя у нас. Эрика, одна?!» - не давала покоя вздорная мысль.

«Или, я здесь сопьюсь.… Или? Друзья здесь женами обмениваются…»
Такие «шведские» отношения в Заполярье я видел впервые. Надоест бабам, родным мужикам роги крутить? Открыто договариваются и меняются мужьями. Мужики волком выли от подобной вольности баб. Шелковыми становились, когда жены возвращались обратно.
Известно: в чужой монастырь со своим уставом не ходят. Никто здесь баб и не судил: тундра – «страна народов». Так честнее, чем выделываться «другом семьи». Когда на одну бабу - девять мужиков. Царствует женщина в Заполярье. И правильно!
Мужики посмеивались: «чукотский обычай». «Невмуты» друзья среди чукотских мужчин, согласно обычаю обязаны женами делиться в гостях…
Нравилась мне Эрика. Работала она старшим экономистом в экспедиции.
-«Правильная по жизни женщина, - уважительно отзывались о ней буровики. - На Мысе Шмидта три года леди Лейбрандт. И не с одним мужиком не спуталась…»
В общежитии тесно для тайн. И «бабой» ее окликать, ни у кого язык не поворачивался. Тундровики выбирали, что проще – студенток, офицерских женок из погранотряда, друг дружке рога наставляли по-семейному.
Эрика никого к себе не подпускала, слыла человеком строгим…
Скрытная, как и все немцы, сама себе на уме. Эрика жила в общежитии по-русски хлебосольная и приветливая. В экспедиции на нее молились, как на специалиста и просто хорошего человека.
Сбежала она от мужа из города Каратау Джамбульской области Южного Казахстана. Тайком от родителей получила «вызов» в Магадан. От знакомых на Мысе Шмидта. И в двадцать два года рванула женщина из райской Азии в такие края, где с крутого бережка - за кромкой океана - в ясный день виден и Северный полюс!
Поступок тем и дивный, что геологи-романтики ехали в Заполярье по распределению. «Экономистками» - жены за мужьями. Даже за длинным рублем сюда редко кто приземлялся. Настолько суровая жизнь на берегах Северного ледовитого океана для европейца. В Арктике Эрику Викторовну, с девичьей фамилией Функ, мужу не взять…
В тундре, как и в тюрьме ничего не утаишь. Тайное все равно становится явным.
История Эрики была известна в таком изложении. Свой отъезд с Индигирки объяснил неудержимым пьянством. Потерей семьи. И желанием забраться туда, «где Макар телят не пас». Знакомая история. Моя легенда была правдивой во всех деталях. Кроме истинной причины - это «зуда писательства», овладевшего мной менее полугода назад. Этот факт своей биографии, первое время умалчивал. Легенду коллеги приняли.
«Исполнительный лист» нашел быстрее, чем успел заработать деньги.
И правильно: душа человека – привилегия поэтов. В обычной жизни, тундровик обязан быть мужиком, асом в своем деле и пить спирт, не теряя голову.
«Кто спирт не пьет, тот в тундре долго не живет».
Верная примета.
Коллеги не принуждали к выпивкам в застолье. Человек отдыхает. Не возбраняется в поселке жить трезвенником. До «защиты полевых материалов» в камералке сухой закон. В тундре же, будь бродягой, дели судьбу «корейку» наравне с другими.
Валя убежала к Володе от Эрики на пару часиков. Как водится. Дверь в комнату Эрики не заперта.
Эрика спала совершенно без ничего. Понял по обнаженным плечам, по кинутой на спинку кресла ночной рубашке. Спала глубоким и ровным дыханием, спиной к теплу от лампочки ночника, что рядом с диваном под абажуром на тумбочке. Молодые женщины купили вскладчину двухместный диван. И спали каждая на своей половине, под своим одеялом.
Палас на полу, ковры на стенах, окно затянуто пленкой. Полярная ночь долгие месяцы. Небеса в окно не видятся, стекло обморожено льдом. На улице сугробы под козырек барака. Типовые домики снегом заметены. По трубам определяются. К входным тамбурам вниз ступеньки снеговые вырублены. Обыденность жизни в Арктике. Поэтому и простенок с окном в улицу прикрыт ковром.
Эрика выросла в Каратау. После бегства дочери в Арктику, родители перебрались из Казахстана на постоянное жительство в Германию. Муж Эрики, казахский немец, сына родителям Эрики не отдал. Надеясь, что из-за ребенка жена вернется. И сын Эрики жил теперь в Джамбульской области с отцом.
«Мы даже не знакомы! Откуда такая наглость?»
Быстро раздевшись до спортивных трусов, змием заполз под одеяло к Эрике. Холодный, как змей…
От неожиданности, Эрика выгнулась упругой лозой, отпрянула от холодного тела и сонно буркнула:
- Валя! Сколько тебя просить? Я же не грелка…
Моя комната в бараке угловая, окном в тундру. Холодная, аки морг. Володя для Вали держал пару ватных одеял. Я же и постель не раскатывал. Спал в верблюжьем спальном мешке, сам следил за белизной вкладышей. Мешок собственный, не с экспедиционного склада. Купил у арктических полярников в поселке Черском. Правило: «Все мое – всегда со мной». Усвоил студентом. Имел ружьё - «вертикалку» и «винторез». Охотничьи торбаза, пошитые из камуса лося. Подошва мягкая, из кожи лахтака. В них выезжал в тундру. И сейчас они остро воняли у порога звериной шкурой и меховыми чулками. Бушлат пропитался соляркой, угольной копотью, тундрой.
Эти запахи пробудили окончательно Эрику, после фразы: «Я же не грелка».
Она напряглась спиной. Крутнулась с боку на бок. Наматывая на себя веретеном одеяло, она укуталась коконом.
Откатился на Валину половину дивана. Открылся до пяток. Заломив ладони рук под затылок, прикрыл глаза.
Тихо. Прошло достаточно времени. Стал подрагивать. Прохладно в комнате. В тундре трохи выпил. Спирт перегорел в организме, и запаха не осталось. Но от волос, от одежды и ватника у дверей на полу, остро воняло соляркой, снегами тундры и еще чем-то таким родным и ветхозаветным, чего не объяснить.
Рядом слышно её дыхание.
Лицом к лицу лежим. Встретились взглядами. Огромные, под рыжими ресницами удивленные глаза, уперлись пытливо в мой прищур. Золотистая прошва бровей, гармонично сочеталась с голубизной арийских её глаз в золоте долгих ресниц. Малозаметные издалека веснушки на греческом носике… Пухленькие губки гнули едва заметную усмешку.
Я любил женщину. Она так не умела умно, и все понимающе вглядываться в мою душу. Эрика не судила. Вглядываясь любопытно, глазами в себе посмеивалась: «Попал, мужик»…
И я отвернулся. Бесцельно уперся взглядом в потолок.
Эрика приподнялась, спиной выгнулась к стене, оперлась на ковер, подогнув под себя ноги. Укуталась одеялом до подбородка.
Теперь я видел ее взгляд. Он не изменился, обозначилось лицо. И вся миловидность созревающей молодой женщины. Эрика чрезвычайно высокого роста. Я маломерок рядом с ней.
Все в Эрике гармонировало с рослостью. Нет сутулости, так присущей рослым людям. Грудь? Под тонкой шелковой черной блузкой, какую она постоянно носила на работе под меховую поддевку с белой опушкой. Грудь тоже дополняла упругой зрелостью ее статность. При свете ночника ее волнистая шевелюра светилась золотистой медью. До этого видел Эрику не часто. В коридорах экспедиции, издалека и случайно. В общежитии ни разу не сталкивались. Теперь рассмотрел.
«Зачем приехал? Какого рожна мне здесь нужно, - размышлял. - Чтобы лазить по чужим кроватям? В Якутии на Индигирке остались жена и малолетняя дочь…»
Я любил. Меня - ненавидели?! Запил на пару месяцев. Дождался вызова письмом на Камчатку. Прилетел из Магадана сюда, вместо Корфа. Необъяснимая судьба привела в Геолком. И будто не со мной это случилось, оформился геофизиком на Мыс Шмидта. Что это? Всю жизнь мечтал увидеть Камчатку. И добровольно отказался от мечты? Ради «медвежьего угла», где бы мог работать и писать?.. Сомнения в истинности выбора, остались на Индигирке. Потому и пил там, не решаясь принять решение. Поверил в Божий дар Души, все определилось.
Душа наполнилась любовью к Слову, сравнимой с первой юношеской страстью. Талант – Благодать Божья. Талант властен и управляет человеком: захочешь, да не сопьешься. Не даст. Талант ревнив. Выйдет помехой твоя любовь к женщине?! Талант жесток. Он заберет у тебя женщину, которую ты любишь. И она возненавидит тебя и твой талант. От бессилья овладеть тобой будет беситься. Ибо ты – собственность таланта. А не ее предмет вожделения. И женщина тебя бросит.
Так и произошло со мной. И поневоле смиришься с утратой. И я смирился.
Талант не приемлет к себе иронии и шутовства, пренебрежения и предательства. Талант – наказание и проклятье, как и любимая, но деспотичная женщина. Трудно с Талантом ужиться. И когда человек поладит с собой, наступает умиротворение. Человек истинно становится Творцом.
Мало кто задает себе вопросы. Почему, «рука художника» - талантлива? Талантлива Рука – писателя? Талантлива Рука – композитора? Не слышащего музыку, но написавшего Рукой Бога ноты.
Талант – в крови. «Кровь волнует сердце» до учащенного сердцебиения. «Кровь волнует мысли», которые не формулируются. Талант – он же и Гений. Капризный, упрямый. Не злодей. Главное достоинство Таланта – Мудрость. Она, Мудрость - Мать Таланта. Мать смирения. Мать милосердия и всепрощения. Капризные люди - бездарные. Бессердечные. Рассудочно умные. Гордыня – их мачеха. Подменяют лукавым умом Истину.
Три Дочери у Сатаны рождались:
Гордыня. Жадность. Зависть…
Все три – замужние живут.
Гордыня, попирая труд,
За мужем, как «за каменной стеной».
Дочь средняя, что Жадностью звалась.
Купчихою богатой зажилась.
Лишь Зависть несчастливая живет.
По средам, ей никто не подает…

К осмыслению своих чувств и поступков, иной человек не обращается и до смерти. Живет, аки рыба с холодной кровью. Но кому положено испытание Провидением – берегись.
Мне это испытание - было «положено»! И от алкоголя отошел. И потянуло к общим тетрадям, в которых жизнь в процессе писания строк, расширялась до непознаваемых глубин. И осознал: чтобы познать эти глубины, для начала, необходим отдых душе и телу. Необходимо осмотреться. Опереться. На кого? Надеяться можно только на Бога. Кто надеется только на себя, тот глуп и самонадеян.
Геофизику я любил до прошлой осени, как первую женщину. Она, геофизика, открыла мне дорогу на Север. Она кормила, определяла отношение ко мне людей. Я трудился безотказно и много, делал работу качественно и красиво. Жил, не обижая людей и зверей. Прошлую осень, и от стрельбы по зверю отказался. Шел естественный отсев - зла от добра. И в этом сите жизни - после «просеивания». Остались – крохи добра! Из тридцатилетней пыли дней жизни.
Провидением назначалось: Жить начать сначала! Главные ценности определились: любовь и верность долгу. Заслуга родителей. С добрым взглядом на мир родили. И мама с отцом, не осудили за уход из семьи.
«Спасешься сам, рядом с тобой спасутся и твои дети, - рассудила мудро мама. – Бог тебе судья, а не мы с отцом. Внуков мы не оставим в беде»…

-Кто ты? – наконец нарушила Эрика общее молчание.
-Сам не знаю, - подумав, ответил.
На Индигирке осталась беременная жена. Но осмыслил – что я сделал? Только здесь и сейчас. Именно под пытливым и умным взглядом этой женщины. Стыдно признаться.
Хрипловатым баритоном, без утайки стал рассказывать.
Сама рассудит – «Кто пришел?!»

До приезда на Мыс Шмидта. Лето в Якутии, работал на «заверке аэромагнитных аномалий». Геофизиком в Геолого-посковой партии. Вдвоем с женой Натальей. В июне определились в отряд студенты. Парень и девица Людмила. Работа в гористой местности с «магнитометром». Геологическая работа, визуальное обследование рудопроявлений. Отбор штуфных проб и образцов из обнажений для химлаборатории. Много работы. Тяжелой работы. У рюкзаков лямки обрывались от загруженности камнями.
Техники нет. Пять участков в горах: там и коняги ноги калечат. Для перебазирования вертолет. В геологических отрядах имеются вьючные лошади. Объем каменного материала у геологов огромен. Каюры на вьючных лошадях собирают штуфные пробы, «металлку» с временных стоянок. Доставляют на базы. Мне с помошниками и лошадиный труд выпадал: тянуть в рюкзаках образцы из маршрутов на своем горбу.
Студент из Миасса, оказался не годен для работы с «магнитометром». Для самостоятельных поисковых маршрутов. Лодырь. Девица же Людмила приехала на преддипломную практику из Киева с ясным и крепким пониманием жизни. В девятнадцать годов, круто сбитая девка - хохлушка. Умная, подвижная и уважительная. Людмила и в маршрутах общалась только на «вы» и по «отчеству». Не принято.
«До отчества – далековато», - посмеивался.
Божьей помощью в делах явилась Людмила! Жену берег.
Людмила скоро освоила дело. Скоро могла самостоятельно работать. Приставил ей помощником студента. Парня она гоняла безжалостно. И тот, теленком на веревочке, шел за ней. Работала она сноровисто, по восемь - десять часов. Ухайдакала работой студента так, что убежал с профилей. Сам я вел одиночные маршруты, продолжительные и тяжелые по горным каньонам. В аномальных участках. Людмила справлялась на альпийских лугах.
Кружились в работе – не передохнуть. Лето в Якутии жаркое. Июнь-июль белые ночи. Делали работу белыми ночами. Благодаря второй группе, «план» за сезон получался. Подламывал, студент.
Поставил его к «вариометру». Жена засиделась на базе отряда. С энтузиазмом вышла на профили с Людмилой. Показала «класс» работы. В экспедиции лучший техник - оператор. Имела «грамоты».
Людмила вернулась с работы восхищенная: подменяясь у «магнитометра», сделали трехдневный «план»! Но выяснилось: студент, на базе у вариометра - проспал весь рабочий день! За прибором не следил, и данных геомагнитного поля нет. Брак без «поправки» на геомагнитные колебания - всей работе на профилях! Я зарычал. Отослал бездельника в распоряжение начальника партии. Замены не дали. Так и стали мы - «треугольником роковым» - работать одиночными маршрутами.

Леди Лейбрандт.
Из тундры на Мыс Шмидта, геофизики вернулись в ноябре. Разъезжались в мае. Полгода «на полярной орбите». В продуваемых палатках. Озвереешь от такой цивилизации.
Володя жил с Валей. Справлять свадьбу они намерились в Новогоднюю ночь. Примета счастливая. И стал я жить в пустующей комнате, рядом с Красным уголком.

Новостей много. Эрика ездила в отпуск. Привезла сына в Арктику.
В экспедиции проблема с жильём. «Северный завоз» от навигации до навигации. Стройки нет.
Благоустроенный дом. Наследство от «полковников» «Дальстроя». «Управление» добротное, в два этажа. Тоже, «гулаговское». Глядится оно окнами в океан. И чудятся пароходы. Черный дым из труб ледокола прогибается коромыслом ко льдам. Угольный дым - в зверином дыхании океана.
Ледокол на рейде. Людей, черными колоннами гонят из трюмов на лед. На верную погибель. От берегов Ледовитого океана не убежишь. «Отсюда, возврата уж нет…»
Время, похожее на «вечную мерзлоту». Вобрало в себя это Время события и судьбы тысяч и тысяч людей. Сковало холодным льдом мрачные тайны Гулага. Хранит. Помнит.
Крепкие черные от времени - в прошлом бараки зэка, «хуторами» гнездятся по каменному мысу, упертому быком в Ледовитый океан. Живут вольные люди. Геологи. Оленеводы в чукотском поселке Рыркайпий.
Рядом современность. Полярная Атомная электростанция «Восток», на плаву в заливе мыса. К скалистому побережью принайтована станция накрепко. Вся потребляемая электроэнергия от Атомной станции. «Восток» - «электрическое сердце» Арктики. Дизельные электростанции у пограничников. Аварийные.
Мыс пятится медведем от океана в тундру. На высшей холке загривка этого медведя высится «Орбита».

Панельные дома у военных. Служат пограничники автономно от гражданского населения, за бетонным забором. Спальный городок открыт. Пятиэтажки военных имеются и вдоль берега океана, и в глубь тундры к Аэропорту. Военные объекты закрыты. Госпиталь помогает «барачной больничке». В торжества, на плацу Погранотряда все жители Мыса Шмидта. Почта, телеграф и немногочисленная милиция – теснятся в бараках Дальстроя.
Эрика в бараке общежития временно с сыном. В «полковничьем» доме освободилась однокомнатная квартира. Выделили ее, Эрике. Текучка кадров. Руководство справедливо вырешило: геологов много, ездят туда сюда. «Старший экономист - редкость».
В общежитии Эрику не видно. «Красит» полученную квартиру, в доме напротив. Ромка, вернувшись из детского сада, без надзора болтается по комнатам буровиков.
В Красном уголке цветной телевизор и ряд жестких стульев. Холодный, хоть волков морозь, он пустовал. Пурга за пургой в тундре. Они хоть и теплые, эти «южаки», но из комнат все тепло выбивают.
Мыться негде, кроме тесного умывальника. Общественный туалет сооружен пристройкой над «выгребной ямой». Пресная вода для поселка хранится в «копанях». Внутри скалистого мыса. «Копани» выдолблены в скале зэками при Дальстрое. Возят пресную воду из тундры.
Спирт на Мыс Шмидта доставлялся в бочках и «танкерах» на ледоколах. И был этот спирт на вкус горькой «резиной», от шлангов при перекачке. Местный заводик этот спирт разливал в стеклотару, под градус водки. В овощах, продуктах, и в японских вещах, недостатка нет. Зарплата, с «полярной» надбавкой, увесистой пачкой в руке ощущается. «Дом в деревне купить хватит. Машину. На отпуск останется». Жить можно. Когда ты молод. Любишь жизнь, профессию и женщин. Деньги в Арктике не в цене. Тратить их негде. В экспедиции - одни спецы. Народ калиброванный, отборный. «Поэты по жизни»…
«Этак, каждый сможет... Ты, нам Мурку сыграй».

В полярном общежитии одиночке смерть. И вечерком, после Офицерской столовой в погранотряде, где кормили и гражданских лиц, стал посиживать я в Красном уголке. У телевизора.
В общаге свои, мужские спарринги. По профессиям и специальностям. «Однокорытничали» - «питерцы» и «москвичи». Я жил «одиноким волком». Замкнутым и мало кому понятным человеком. Ни с кем не застольничал, не пил.
Потрясение «открытием» в себе «писателя» на Иньяли?! И тем, что случилось после… И год спустя, не зарубцевалось. Страдал и по другой причине. В мае работал далеко от побережья. Радиосвязью сообщили, в Якутии родилась дочь. Второй ребенок в семье.
Коллеги недоумевали:
«Дети рождаются. Ты – здесь! Как так?»
«Так и получается…»
Не стал каяться. Как есть, так и будет… Истинная причина известна Эрике. И верил. Провидение предопределило Эрику в судьбе. Эту женщину полгода держал под сердцем. Любил жену. Для Эрики второго сердца не имелось. Вспоминались ее глаза, легкое дыхание. Рождалась в крови нежность. Желание. Нежность - истинное чувство. Любовь – временной обман. Иллюзия осмысленного текущего Времени необходима человеку. И я жил иллюзиями, поскольку настоящее разрушилось на Индигирке.
Страдал. И ясно понимал, возвращаться на Индигирку время наступит.
«Мурку» коллегам - «сыграл»!
Написал короткий рассказ о собаке. Назвал «Стёпкой». Брал щенка у чукчей в стойбище. За полгода Степан вымахал. Ездовая лайка. Размером и мастью в белого медвежонка. В общаге держать не позволят. Вернул пса чукче Омрыяту.
На привязи, «Степан» хрипел пропитым, мужиковатым голосом. Грыз веревку. Не верилось Степану, что за верное собачье сердце его бросает друг. Страдал и я…
Опубликовал рассказ в газете «Огни Арктики». И перестал коситься народ. Экспедиция – «режимное предприятие». Не положено «находиться на объекте». Ночью. Скрытничал с позволения военизированной охраны. Рассказ «Стёпка» покорил вахтеров.
Пишущую машинку негде купить. Пользовался отрядной «Башкирией». Эрика задерживалась на работе позже других. Ромка в садике до закрытия.
Она спускалась в кабинет геофизиков. Наваливалась плечом на косяк, облокачивалась на высокую спинку стула, и не слышно вила кудельку локона пальчиками у полной щечки. В забывчивости, прикусывая кончики волос. Я работал у темного окна. Полярная ночь. Под настольной лампой. В глубине помещения. Верхний свет пригашен. Эрика держалась полумрака дверного проема.
Она спрашивала, когда украдкой заходила в кабинет:
-Можно, посижу…
Эрика дежурила, будучи старшим специалистом. Дежурили все в целях пожарной безопасности Управления. Так заведено было в «Дальстрое».
-Можно, - соглашался.
Так и повелось. Черкаю текст повести. Пиджак на спинке стула. В светлой рубашке. Не постригался полгода. В круге света настольной лампы только руки на рукописи. Лицо за кругом. Свет не слепит. Эрика вьет кудри и молчит. Она не мешала. Присутствием дополняла покой в душе. Страдания касались рукописи и событий, которые пробовал запечатлеть словом.
- Не получается…- отвечал на ее немой вопрос.
Какая «изюминка» тянула ко мне Эрику? Ведь не «писательство» же? Не выделялся. Пригласил на танец в столовой, когда отмечали 7 ноября.
-«Под дулом пистолета – не пойду», - отказалась.
Рослая молодая женщина. В темном вечернем платье. Каштановые волосы рассыпаны на плечи и грудь. Отказ не оскорбил. Рассмешил. Дурачились геологи остроумно и весело. Пьяных не было. Много вальсировали. Сторонился застолья, не терпел трепа выпивших мужиков о «бабах». Коллеги мои, все это себе позволяли.
Покинул столовую до окончания банкета. Ушел в Управление. Не пил. Сел за рукопись. Эрика сбежала с банкета от приставаний. Пришла в расстегнутой шубе в кабинет. Шапка песцовая в руках, золотистые локоны волос вольно рассыпаны на черный ворот шубы. Роса на лице. Море за рейдом открытое ото льда, влажный воздух. В морозец воздух снежинками осыпается.
Хмельная. Хмель не раздражал. Забавлял. Я ценил ее внимание к себе. Дорожил этим вниманием. Облачился в свою шубу. Вышли на воздух.
Морозно. В тундре тихо. Звезды высокие.
Проводил Эрику в общежитие, на край поселка.
Вернулся в Управление. К океану. Он живой. Океан. Дышит во льдах. Звериное это дыхание, как бы мощный гул подземный, до дрожи в мышцах ощущается.
Арктика. Пили все. И мужчины. И женщины «крепленые вина» и «ликеры». В меру, изо дня в день. О чем можно молоть языком столько времени? Втянуться в полярный стиль просто. «Прозу» с хмельной головой не «родишь». Безмерна цена, сделанному выбору. Брошена любовь. На карту поставлена жизнь. Осознал, с геофизикой придется прощаться. Тянуло работать в газету. Вольная жизнь журналистов «Огней Арктики», их широта знаний и возможность проникнуть «хоть на остров Врангеля». Поражали. Загадочной жизнью тянула газета.
В «Огнях Арктики» работал Илья Логинов. Известный русский поэт.
С первой минуты знакомства, принял как брата. Прочитал рассказ. Сходу подготовил для печати.
- Зрелая мужская судьба, - составил он «гороскоп». – Все в тебе есть. Со временем, напишутся и книги. Технарь…
-Необходимо гуманитарное образование. Занятие литературой - дело не благодарное. Геологию – придется кинуть…
- И всю жизнь, читать Пушкина. Изучать русскую классику.
Илья окончил Литературный институт.
– Газета – школа...
Считал он. И прав был…
Не слишком ли много потерь? Судьба вела, не спрашивая угодливо…
По-мужски, жалел Индигирку. Жалел глупую бабу, которая успела развод оформить.… Близко ни с кем не сошелся. В Арктике, мужская дружба так же ревнива, как и бабья. Видно это навскидку. Из институтов едут в Заполярье, группируясь. И редко, одиночкой. На Мысе Шмидта - «москвичи» и «питерские». «Сибиряк» - редкость. Нет «томичей» и «иркутян». Романтизма и в Нарыме, и в Забайкальской тайге хватает.
Сибиряк – «лесной человек». Пологость тундры его угнетает, грибы подберезовики выше «полярной березки». Не серьезно. Лес – он большой должен быть. Тогда душе хорошо, и грибам можно укрыться. От оленя, где грибу в тундре укрыться?! Питерцы и москвичи - «дети асфальта». Сибиряка им - не понять.
Рабочий люд в Заполярье - «донецкие». Сезонники. И ты, третий лишний без земляков.
После армии, я поступил на заочное отделение факультета разведочной геофизики Иркутского политехнического института. И учился на третьем курсе. Рабочей практикой овладел. Но теоретически слабо был подкован. Стремился учиться. Нравилась профессия. На Иньяли, под Северным сиянием, вся любовь к геофизике перегорела.
На Мысе Шмидта, жил другой человек. С пеплом прежней любви к профессии. В пепле дней прожитой жизни. По-прежнему лишь бескорыстный. Славка-техник выклянчил сохатиные торбаза. Купил их у охотников в Оймяконе, и дорого. Подарил. Славка «о таких торбазах мечтал». Мечты должны исполнятся…
Из тундры привез оленью поддевку. Чукчи исстари живут на реке Кувейте. Геофизики там работали. Частенько в стойбище наведывался. Изучал быт, записывал обычаи. В друзья попал случайно.
-Дрожжей нет. Выпивки нет… - жаловался старик Омрыят, угощая чаем и вареной олениной.
«Томатная паста» у пастухов в избытке. В Чаунской тундре геофизики обходились без дрожжей. Двухведерная стеклянная бутыль хорошо подходит для такой нужды. На пять кило пасты – десять сахару. Пару суток, в тёплом тракторе, и брага готова!
Бутыль в отряде имелась. Поставил бражку для старика Омрыята. Принес в стойбище десять литров в канистре. Омрыят выпил кружку.
- Какомей! – одобрил.
– Научи нас….
В праздник «Молодого олененка» в сентябре, Омрыят чаатом изловил молодого олешку из стада. Подарил. Мясо оленя, чукчи привезли в отряд. Из осенней шкуры жена старика Эттырультыне пошила новую оленью поддевку в подарок. И теперь, эта оленья поддевка грела и спасала от леденящей кровь, холодной комнаты.
Общагу возненавидел. Не желал «Божатко» в ней поселяться. Не писалось, не читалось. Хоть волком вой. В собачьих унтах ноги стынут. Ледяной «каток» от половой тряпки! Расшибёшься, ненароком.
«Божатко» упорно уводил в Управление на берег океана. Там, ночами всё и вершилось. Под вой пурги, в уютном, теплом кабинете. Тосковал продолжительные дни, не повстречав Эрику. Ровной вечерней зарей освещала душу любовь к Наталье.
Часто навещать вечерний кабинет, Эрика стеснялась. В рабочее время, однажды поднялся на второй этаж. Эрика стояла в коридоре. Изучала «Доску приказов». Не поставлена дежурить…
«Ждала?!»
- Случилось что?.. – быстро и тихо спросила.
- Нет, - жаром обдало уши. – Ромки не стало видно в уголке…
- В круглосуточном детском саду. Ремонт надо закончить. Смотреть за ним некогда…
Слышал легкое дыхание. Нежность горячила кровь.
Она видела, ценила. Пережила «крах семейной жизни». «Первую любовь» к мужчине.

Люди из Управления обедали в столовой «Военторга». Рядом. Стал замечать нервозность Эрики, когда она присматривалась к офицерской жёнке, что за буфетной стойкой работала. «Женщина военных городков» слушала стихи интимно. Читал ей. От доброго слова, «женка» тянулась и дышала порывисто. В присутствии Эрики сторонился буфетной стойки. Иных стихов, там от меня желалось…
Читать стихи Эрике и в голову не приходило. Смущался леди Лейбрандт…

Ужин в пятницу, завершил рабочую неделю. Из столовой вышли рядом.
-Не возражаешь, если за Ромкой провожу…
-Не возражаю…
Дыхание океана напомнило, в каких мы широтах. От Управления шагать до Детского сада в Погрангородок. Улица одна по изгибу мыса. Тундра уже в глубоких снегах. Она рядом.
На горизонте! По меридиану на восток - Мыс Дежнева! По Нему проходит Полярный Круг. Там, алой зарей трепетало Полярное сияние. Там очеретом заканчивается родная страна. Роднее нет. И дальше бежать некуда.
- Я одна зайду?! - Смутилась Эрика моему желанию подниматься по крутым ступенькам Детского сада.
- Хорошо…
Одета она в добротную дубленку. Осанистый голубой песец на шапке и вороте. Седые торбаза, с бисерным орнаментом на голяшках. Залюбовался ею, пока она поднималась на верхнее крыльцо до дверей подъезда.
И тень сомнения от мысли, что могу исчезнуть из ее жизни, запечатлелась в лице и взгляде, когда она обернулась…
«Кто, есть?» Человек, за спиной которого Полярное сияние в глубине космоса…
Ромке я не чужой. Мальчишке в общежитии приткнуться не к кому. Нет ребятишек. И без Ромки, мне не жить. Первое время он вредничал, заслоняя собой экран телевизора. Дразнился в Красном уголке «рыжий», язык показывая. Я посмеивался, да покуривал. Сизый дымок в сыром холодном воздухе густел. Не комната, табачная «душегубка». Дверей навесных нет. И сизая полость дыма уплывала в дверной проем в коридор. Ромка нырял под полость дыма, отдыхивался.
-Ага, ты нарочно, - догадался он, заметив, что от окурка вновь прикуриваю цельную сигарету.
-Нарочно, выкуриваешь меня?! – Подскакивая, стал заглядывать в глаза.
-Нарочно, - согласился. – Ты ведь тоже, из вредности, не даешь смотреть кино. Заслоняешь экран.
Перестал вредничать. В моей комнате варили чай, смыкали сгущенку из баночных дырок, пробитых ножом. И, сглатывая смешки, хихикали над своим телячьим сопением и чмоканьем.
Однажды, Ромка поздно у меня задержался. Пурга в тундре утихомирилась. И комната потеплела от электроплитки. Пили чай. И Ромка, открыв рот, слушал стихи. Читал ему Блока из томика. За дверью позвала Эрика.
- Ромка?! Спать пора. Рано, в садик, подниматься, - не пыталась она войти.
Я отложил книжку, поднялся, распахнул дверь. Пригласил. Ромка сидел уже на моем месте под настольной лампой. «Рыжим» затылком к нам, щекой на стол.
-Не пойду. Не хочу…
-Может, ты здесь и жить останешься? – вспылила, ровная всегда Эрика. Ромка убрал затылок, шлепнулся щекой о стол. Распахнутые рыжие глаза вперил в нас.
- И останусь! И буду здесь жить!
Эрика мягко, для острастки, потянула пальчиками Ромкино ухо.
Тут уж загородил дорогу я.
- Зря ты этак…
Она разжала пальцы. Стояли мы грудь в грудь, и я слышал учащенное дыхание.
- Защитник?
Ромка охватил меня за пояс со спины.
– Ну и живите…
Вышла.
- Обидели мать. Ступай домой. Поздно. Тебе, игры. А у мамы, работы много.
-Хорошо, - ответил Ромка. – Мать, обижать не будем.
- Не станем. – Подтвердил я.
Ромка послушно ушел.
Не прошло и часа, постучалась в дверь Эрика.
Ночь на дворе. Спит общежитие.
Поверх ночной рубашки, на Эрике теплый восточный халат.
-Не засыпает. Тебя требует. Приучил его к сказкам. Иди, рассказывай…
Капли из худых кранов в умывальнике в пристройке гулко слышны в безлюдном коридоре мертвого сном общежития.
Эрика пропустила меня в комнату. Зашла следом, плотно поджав дверь. Сноровисто выручилась из халата. Осталась в ночнушке до пяток.
Ромка дрых без задних ног, подкатившись под ковер к стенке. Под своим одеялом. Я опустился в знакомое кресло, в круг света от ночной лампы.
Эрика юркнула босыми ногами под знакомое мне одеяло. И открыто, взглядом, «позвала». А во мне, неожиданно открылось лето в Якутии. Понял, почему, «Ромка не спит»…Не желал «этого».
Тихо, чтобы не будить Ромку, начал рассказывать.

(продолжение следует)