odynokiy (odynokiy) wrote,
odynokiy
odynokiy

Categories:

Фашисты... Геннадий Бородулин

Наши войска одним броском прорвали немецкую оборону севернее, в километрах восьмидесяти от деревни. Последнее подразделение фашистов неспешно покинуло деревню после полудня. Но перед тем как уйти они без злобы, методично, со свойственной немцам аккуратностью, сожгли деревню дотла. Сожгли вместе с теми жителями, кто оставался в ней.
Алёне повезло, как повезло и тем трем её подружкам ушедших вместе с ней с утра в лес. Потом, еще в лесу, издали они заметили дым и, повернув назад, замерли на опушке леса. Густой, смрадный дым доносился от того места, где недавно была их деревня. И вскричав, как раненый зверь, рванула Алена в сторону своего дома туда - где оставались мама с сестрой и маленький Петрык, сын ее годовалый. Но, добежав до догорающей избы, замерла она, замерла она в крике своем надолго – на всю оставшуюся жизнь. И с этим обрушившемся на нее горем, навсегда изменилось ее сознание.

А потом, когда вернулся с «беженцев» народ, почти заново отстроилась деревня, Алена одна все еще продолжала жить в «бункерах», вырытых по северному краю не глубокого оврага в дальнем краю села у самого кладбища. Деревня свыклась с ней и с ее душевной болезнью. Так привыкают к болезни знакомых, но не близких, не родных людей. Её не обижали, иногда кормили, чем могли, но привыкшие ко всему за годы войны люди относились к ней обыденно и равнодушно. Для них Алена стала «блаженной» - местной дурочкой.
Никогда, никогда не понять нам чужого, чуждого, не пережитого нами горя, а потому не зная, и не понимаем, не можем мы понять, понять и осмыслить всего происходящего, всего того, что происходит не в нашей душе. Всего того, что происходит не с нами. И дай Бог, нам не знать этого.

И зимой и летом ходила Алена по деревне в рваной стеганной армейской телогрейке. Не знала она ни жары, ни стужи. Ничуть не заботясь о себе, бережно укрывала она от ветра или дождя большой сверток, который постоянно носила на руках, прижимая его к своей груди. Баюкала, качала его, пыталась давать ему грудь, да тот не брал. И тогда сначала тихо, а потом все громче и громче неслось над деревней: - Ешь Петрык, ешь мой любый. Бяры, бяры сиську. Не будешь есть - заберуть немцы.
Добрые люди пытались уговорить, успокоить ее, а не добрые отбирали сверток и гнали ее каменьями прочь. С диким визгом кидалась она на них, отбирала свой драгоценный сверток и, убегая от них прочь, оглядываясь, кричала: - Фашисты! Потом, убежав и спрятавшись от людских глаз в своей землянке, качала, баюкала свое сокровище. Пела Петрыку песни, что были более похожие на волчий вой. И от тех песен по ночам жутко становилось жителям ближайших домов.
И прятали тайком, и отбирали у Алены ее «Петрыка» и тогда страшная, растрепанная, бегала она по деревне искала и кричала: - Фашисты! Фашисты усих дзятей пакрали и спалили!
Кто плакал от того, а кто смеялся.

Однажды в один из таких дней, когда встревоженная Алена бегала по деревне в поисках своего Петрыка, дети, незатейливые деревенские дети, смеясь, указали ей на маленькую полутора годовую соседнюю девочку: - Алена! Дурная! Вунь ён - твой Петрык! И та, завидев ребенка, схватив его на руки, не оглядываясь, бросилась к «бункерам». Истошно кричал испуганный ребенок.
Осознав, что наделали, бросились в рассыпную по своим хатам дети. А Алена, слыша крик ребенка, бежала все быстрее и быстрее по длинной деревенской улице, радуясь тому, что ее все время молчащий Петрык, наконец заговорил. Светились, каким счастьем, светились ее глаза, и с губ срывалось несвязное: - Петрык мой… Любый Петрык. Зараз, зараз прыйдем да дому. Дома добра, дома вельми добра. Не плачь Петрык, не плачь.
Но недолго было Алёнино счастье. Отобрали. Опять отобрали её Петрыка, а ее избили бабы и мужики, прибежавшие на крики детей. Тряслось в лихорадке ее тело, а разбитые в кровь губы шептали: - Фашисты, фашисты, фашисты…

С тех пор началась в деревне «веселая жизнь». Алена, доселе безобидная Алена бегала по селу в поисках своего Петрыка. Теперь ей не нужен был тот молчаливый, неподвижный сверток. Испытав тепло живого детского тела, почувствовав его трепет, металась по деревне Алена в поисках детей.
И били и уговаривали ее, но что можно сделать, как уговорить сумасшедшего?

Длины июльские вечера. Вот в один из таких вечеров напылив на проселочной дороге, скрипя рессорами, прикатила в деревню машина с синей будкой вместо кузова. Не останавливаясь, проехала в дальний конец села к кладбищу. Остановилась в конце улицы. Из кабины вышел старенький местный фельдшер Изотыч, а из будки выпрыгнули на землю два милиционера. Они молча направились к «бункерам», а вслед за ними потянулся подоспевший люд. Алена заслышав шум, выскочила из землянки. Остановилась, внимательно вглядываясь в подходящих людей. Затем словно поняв их намерения, метнулась в сторону. Маленький щуплый милиционер кинулся за ней, но, запутавшись в оставшейся с войны валявшейся колючей проволоке упал, сильно поранив об нее лицо. Второй же сильный, рослый в два прыжка догнал Алену и ударом кулака свалил ее на землю. Два, два мужика милиционера не могли справиться с Аленой. Тело ее неимоверно изгибалось прижатое к земле милиционерами. Они пытались связать ее, но не могли, не могли до тех пор, пока подоспевший фельдшер прямо сквозь одежду не всадил ей укол. Лишь только после этого обмякла Алена и ее, уже связанную веревками, потащили в машину. Алена глядела на сельчан. Глаза ее были наполнены слезами, которые текли по грязным щекам.
- Петрык, Петрык. – хрипела она. Потом, обведя взглядом толпу, громко, пронзительно закричала: - Фа – ши - сты!

Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments