odynokiy (odynokiy) wrote,
odynokiy
odynokiy

Category:

Валерий Шелегов. Пальто для Валентины...(2)

Сыновья.
Улёженое сено на вилы бралось туго, и от дурной силы Петр сломал черен. Плюнул в сердцах. Успел и топтунец подобрать, навоз вытягать, и у свиней вычистить, зеленки с огорода наносил овцам. Сломал. Свинья и боров ревели в стайке над корытом, рявкали зверьем. «Порявкай, порявкай, - подумал про борова, - завтра приедут сыны…Доколи мучаться с вами Вале…» - по-хозяйски рассудил о свиньях. Притворил дверь сеновала, прошел через двор к крытому летнику, вытянул из-под крыши новые вилы, на их место вставил старые, со сломанным череном. Подумал, не последние и с починкой погодят. Вернулся к сеновалу. Забрался под крышу, наснимал оттуда пластами слежавшегося сена. Часть отдал корове с телкой, часть же уклал копешкой в свободном углу сеновала, на случай если Вале придется к скоту идти. Размотанное сено за стеной накатника топорщилось в щели и тёлка, оставив без внимания задачу, стала мусолить торчащие былки.
-Вот, дура, и есть дура. Тебе же дали, ешь, не хочу. Нет, быль те вкуснее, - оценил Петр телку. С продажи телки на мясо он решил в тот час справить Валентине новое пальто. Расчитывал: поохотится, сдаст пушнину. Теперь уж, какая охота? Похоже, свадьбу затевать надо…

Вернулся к летнику, достал все ж сломанные вилы. Сбил окороток, насадил вилы на добрый черен, про запас заготовленный. Только после этого вспомнил о паяльной лампе, веревках. Решил на завтра эту затею оставить. Пошел за ограду, будто гости там подъехали, и встречать их надо. Такое чувство.
От ворот мост над речкой, кажется рядом - за полотном дороги. Сеня Печенок видать, бродил по Егоровке и теперь возвращался в Зимник. Дошел он до моста, еле живой. Вернее, не шел, а брел, двигаясь рывками. От края тракта и до края его, Семена иногда так уводило, что, казалось, еще миг, и он улетит кубарем в ров под дорогу. За плечами у Сени свисала до задницы котомка в виде солдатского вещмешка, Валя Колесень ему из холщевого мешка сделала для вещей, куда поместились и катанки для матери Печенка, и хлеб с ломтем сала в холстине обернутые; телогрейку и шапку Сёма одел у них. Опосля, Семен добирал похмелье в Егоровке у людей. «Напоили, неразумного», - с сожалением подумалось Петру. Телогрейка с плеча Петра длиннополо висла на Семене ниже коленей и была распахнута, шапка закатана, и уши черными вороньими крылами порскали вязками по лицу. И казалось Петру, именно эти уши шапки и поддерживают Семена, будто парящего в коленцах и зигзагах, на кривеньких ногах - в его, Петровых резиновых сапогах, скользких по такому сырому времени. Петр застыл у ворот со щипающим чувством в уголках глаз. Как такую беду видеть? Время прошлое и настоящее, нищета и неоправданная безумная роскошь, как-то до дикости мирно соседствовали и уживались в непонятно каком времени, и непонятно в какой стране. Петр не знал высоких слов, не думал о стране в целом, как о родине, но он любил эту тайгу и все, что с ней связано, до замирания души, до истомы и скупых мужских слез. Слез Петра, никто и никогда не видел, слезы эти были внутри его, в сердце. А так, пощиплет глаза и уходит боль.…С чувством горечи Петр зашел в избу. Сынов он все-таки ждал почему-то сегодня. Поставил тарелку капусты на стол, наполнил, из сохраны самогону, опять граненый стакан по ободок. На кухне же и выпил, махом вылив в широко разинутый рот, высоко задрав бритый теперь уже подбородок с ямочкой. Оставил пустой стакан на кухонном столе, капусту же прихватил в прихожую к хлебу, накрытому светлым рушником, где недавно он хлебал щи.
Стол поставлен торцом к подоконнику, можно привалиться спиной к перегородке с горницей, отдыхая за чаем, посматривать на дорогу за окном.
Напротив дома на тракте, остановился оранжевый рейсовый автобус: из Абана в Апано-Ключи. Помедлил, уехал. Через дорогу к воротам рысью торопились Володя с Таней, Васька с дочерью Симоновича. «Сестра? Невестка будущая Петру?» Петр Васильевич отслонился от окна и стал поджидать гостей в дом. «И ведь не к матке с батькой – Зимник рядом, а сразу к нам. Сейчас там Симоновичу доложат, те, кто в Зимнике сойдут. На коне в телеге прикатит с бабой. И начнется тут такое…» Додумать Петр не успел.
-Здорово, батя, - первым ступил в дверь Володя. За ним его Таня. Васька пропустил невесту вперед. Столпились у порога, высвобождая ноги от обуви.
-Дорово-дорово, - поднялся и Петр навстречу. Ступил до них шаг, каждому сыну пожал руку, приобнял невестку Таню, приветливо поклонился Васиной невесте.
-Валя. Валентина, - тихо ответила она на поклон Петра.
-Хорошо, будут теперь две Вали, - пригласил жестом пройти в горницу.
-В бане все, полощатся, - понял Петр взгляд невестки Тани. – Скачи к ним.
Старший сын детьми еще не обзавелся. Но тяжеловесная поступь невестки Тани уже намечалась. Сын зовет Таню «Настей». Нравится и Петру имя Анастасия. И Петр иногда в шутку стал привыкать звать её «Настёной». Васька, второй сын после Володи у Вали. Рядом с кряжистым Володей он шибко разнится крученой прогонистостью, лицом вылитый дед Василий. И говорит также как он, помахивая в такт словам едва заметно головой, вроде как соглашаясь со сказанным. А девка у Симоновича, ладная. И чем-то напоминает молодую Валю Колесень. Сыны всегда ищут схожести с матерями в будущих своих женах. Природа такая.
-Рассказывайте, как добрались. Усаживайтесь к столу, - Петр любил говорить с детьми напевно, с расстановкой. – Та-ак, Василий Владимирович, знакомь ближе нас с твоей Валентиной, - нередко Петр звал детей и по имени-отчеству, чтобы подчеркнуть свое уважение.
-Часто жалею, что не могу вас собрать вместе. У нас ведь как, - обратился Петр к Валентине. – Вместе русская родня бывает только на свадьбах, да похоронах. А так, живут и недосуг о родне думать. Коля вот в армии, Надежда теперь в Абане, Любонька наша в Красноярске, на учителку учится. А так бы все вместе и порешили, как дела править.
-А чего решать? Все решено Васькой и без нас, Петр Васильевич. – Загорланил непутево Володька. Таня его ушла в баню к бабам. «Насти» рядом нет, он и сорвался с цепи.
-Все решено, батя! И сейчас запьем это дело – закрепим смотрины. Женится наш Васька! На ноябрьские праздники и свадьба: Валя на каникулах, Люба приедет с учебы. Самое время, батя. Тебя ждали с гуртов. Мы же - Шеляги! Решил – выполнил. Рак назад не пятится, так и Шелях. У мамки есть самогонка? Настя водку с собой унесла, чтобы мы без мамки не пили. - Хватился Володька объемистой сумки, которую нес из автобуса в дом.
Шалопутный, в отца родного, Володька быстро нашел на кухне банку с первачом. Васька помог ему сала напластать, из чугунка со щами выловил куски вареной говядины, поставил миску куриных яиц горкой, которые тоже нашел под занавеской в кухонном столе. Петра сильно задело, не дождаться Валентины Тимофеевны. Колесень недовольная будет таким заходом гостей. Но промолчал. Последние годы он сынам не перечил: их это дом, родовое гнездилище, пусть и поступают, как умеют. Будет того, что вырастил.
-Завтра кабана заколем, - веселился шалопутно Володька. – Свеженинки нажарим. А сегодня и такой закуски довольно. Люблю мамкин хлеб, - наполнив стаканы, потянулся он за долькой ржаного хлеба. Поднес хлеб к лицу, вдохул, закрыл глаза.
-За вас, батя с мамой, - вознес он стакан к центру стола.
-За родителей наших, Валя. Таких людей на земле больше нет. За их здоровье.
За братом к отцову стакану потянулся через стол и Васька. К Валентине Петр приподнялся сам. Выпили. Валя пригубила и отставила. Она деревенская, самогонкой не удивишь. Студентка, бывает, в городе, с вином отмечают. Но Васька перед батькой порисоваться решил.
-Пей, кому сказано: за родителей!
Валя спорить не стала, махом выпила из граненой стопочки на ножке, налитый в нее первач. Остервенело метнула взглядом громы на своего возлюбленного, замкнулась в себе за такое унижение. Петру тоже стало не по себе от поведения сына.
-Ты, Василь Владимирович, брось. Не жена она еще тебе, рано запрягаешь и понукаешь. А ты сестрица, не обращай внимания. Шеляги все беспутные.
«Сестрица» - вырвалось само собой. Но сыновья поняли буквально. Васька покраснел лицом, за столом создалось неловкое молчание.
-Я тоже, Петр Васильевич, пойду к женщинам, - вышагнула через лавку из-за стола Валя.
-Иди-иди, ты их знаешь. Мать тебя не обидит. – Хмуро зыркнул на Ваську Петр.
-Наливай, по второй, брат, - потребовал теперь уже Володя от Васьки. А говорил: «Захочу, на саночках привезет…» Шишь ты её породу сломаешь. Вон у меня Настя, золото. Шикну, и место знает…

Баня просторная и удобная. Женщины мылись без спешки. Скотина напоена, успеют повечерить, дневные заботы, вроде, на сегодня избыли. Колесень с любовью рассматривала невестку Таню, которая вроде как стеснялась своей беременности, чуть обвислого тяжелого живота. Была она на восьмом месяце. Володька работал в Канске в Райпотребсоюзе. Таню присмотрел в Нижнем Ингаше. Не местная она, как Валя, девка Симоновича. С невесткой проще и язык найти. Родители далеко, не на кого кивать. С Васиной Валей будет не просто…В бане тепло и не душно. Тане жар вреден, поэтому дверь в предбанник держали приоткрытой. Во дворе хлопнула дверь веранды, послышались голоса сыновей и Петра.
-Дай, батя, я…
Валя Колесень высунулась в предбанник и присмотрелась в щель на двор. Девка Симоновича сторонилась от крыльца, пропуская Ваську и Володьку с ружьями, за ними пересек двор к летнему свинарнику Петр. Завизжали свиньи, раздались один за другим выстрелы. Рев поросячий поднялся до небес. Опять раздались два выстрела почти одновременно. Валя Колесень обмерла: неужто и свинью порешили? И это, на ночь глядя?! Правда, фонарь над двором есть, в бане, в котле, горячей воды хватит для обмывки туши, когда осмолят. На выстрелы и утихающий рев подсвинка высунулись в предбанник и Таня с Маринкой.
Матрена осталась клуней на лавке и жевала беззубо губами, тускло смотрела на дочь.
-Ах, мама - мама, - ответила ей на взгляд Валентина. – Натворили наши мужики дел. Ох, натворили…
-Готовы! – Орал беспутно Володька. Рев свиней стих, но возбужденно копытили половые плахи хлева - корова с телкой, бились о деревянные жерди перекладин загона, отчего раздавалось тупое туканье и треск жердей от натиска.
Дробью копытили загон овцы, гоготали гуси, запертые в летней клуне у куриц.
В просвет щели показались все трое. И Валя Колесень чуть не заголосила: все трое были в умат пьяны. Валит самогон первач с ног коварно. Как же свежевать теперь будут? Валентина привычная, не осуждать действия Петра. И сейчас, она, спешно одеваясь, голоса не подавала на дворовую возню. Думала о нагрянувшей беде и заботе, решила уже, что без помощи брата Володи Зеленка, её мужикам с разделкой двух свиней не справиться. А на дворе темнеет, Маринку в Зимник не пошлешь, Таня гостья. Придется бежать за километр самой. Молчавшая Таня молвила, как выдохнула:
-Я ему, гаду, все волосы выдеру. И драть буду по волосинке, чтобы больнее, чтобы прочувствовал…
-Поздно ему драть космы, - понятливо отозвалась Валя Колесень, – Мне их надо было драть, когда за Володьку, его отца, замуж шла. Ты не ругайся с ним, с пьяным. Дурной, как батька. А ты в положении. Не дай Бог…Леший с ними, свиньями. Мясо не пропадет. Холода уже. Вырастим ещё…
Тем временем, бросив перебитых свиней, «охотники» ушли в дом.
Когда бабы пришли из бани, мужики говорили уже криком. Самогон стаканами посшибал их с ног. От трехлитровой банки с первачом и капли не оставили. Девка Симоновича сидела при Ваське и покорно внимала всему происходящему. Петр Васильевич был натурально готов. Таким его Валя Колесень не видывала уже сто лет. Упоить силача Петра Шеляга – бочки мало.
Валя Колесень и виду не подала, что недовольная таким заходом гостей. Хоть и дети её любимые – все же гости. Каждый своим двором теперь живут. Вася электриком в Абане работает. Вид сынов и мужа на миг заслонил заботу о свиньях.
-Хорошие вы мои. Сыночки вы мои. И чего же вы так срамно ругаетесь за столом. Богородица вас слышит. – Указала на икону в красном углу. – Бабушка с вами, Таня – женщина молодая, Валя теперь с нами. А вы ведете себя, будто одни, - стала она увещевать расходившихся сынов и Петра.
-И что же вы наделали? Свиней перебили и сидят, будто так и надо? Кто ж так из хозяев поступает? Когда ж вы успели напиться? И ты, Петр Васильевич, как табе не хорошо так поступать.
Маринка забралась Петру на колени, обняла отца за шею, вжалась в отца.
-Мамка, не ругай папку. Папочка мой любимый.
-Да не ругаю я твово папку. Твой папка, твой, только не реви ты, - повысила голос Тимофеевна. – Ну что ж вот хорошего: напились, свиней перебили, будто до утра подождать не могли. Да и зачем усех-то? Петра напоили. И ты тоже. Чо с тобой случилось?
-Папка, зачем ты напивси-и, - захныкала Маринка. – Я так табе ждала.
-Ничево, доча. Твой папка тверезый. А ну, Василий Владимирович, уважь отца, налей. Тимофеевна, ставь казенную. Пить так, пить,…Кто сказал, что на войне, водки не дают вдвойне? На войне, как на войне – дают водочки вдвойне. – Захрипел громко, неумело Петр. – А мы с тобой, Котик мой, как в той песне – у одной реки.
-Нету, Петр Васильевич. Отколь ей быть? – Говорила она о водке из магазина. Отвечала на просьбу Петра, и впервые за все их совместное жилье, лгала.
-Нету. Ей-богу, нету. Хватит пить. Делом пора заниматься. Я пошла в Зимник за братом.
Таня при Петре постыдилась ругать Володьку, причесывала в горнице Маринку и плакала. Там же находилась и Васина невеста.
-Нет, так нет. - Поднялся Петр над столом во весь свой огромный рост. - Кто сказал, что на войне, нет…Все, спать Петр Васильевич, - Приказал себе. Отслонил широкой ладонью стол для свободного прохода от окна, где сидел, вышагнул на середину прихожей. Постоял. Подумал. Добавил:
-На войне, как на войне. – Вяло махнул рукой. И рухнул с поворотом спиной на пол рядом с печкой. Вытянулся на животе во весь рост, раскинул локти, укладываясь щекой на руки. Заснул мгновенно, как умер, затих бездыханно.
-Теперь его не поднять, пока не выспится, - Васька был трезвей брата Володи.
-Иди, мама, за Зеленком в Зимник. Мы здесь пока свиней на двор вытягнем с Володькой, все подготовим.
Валентина закуталась в шаль, в телогрейку одетая, в резиновых сапогах подалась в Зимник за братом Володей Зеленком.


Изба обезлюдела. Даже Матрена не схотела лежать после бани, подалась на двор вместе с остальными. Оставили Петра в покое. Спит. Пусть спит.
Васька нашел в кладовке паяльную лампу и возился с ней. Володя спустил кровь, застреленным свиньям, в тазы, принесенные бабами, и все рушил пьяный в кладовке в поисках веревки для вытяжки туш из свинарника во двор, где безопаснее с огнем и просторнее смалить на кабанах щетину.
Тем временем молодые женщины дополнили водой котел в бане и растопили печь. Там же и горевали о случившемся, Таня ругала Володьку на чем свет стоит. Валя Симонович благоразумно помалкивала, не желая перед Матреной злой показаться. Маринка покрутилась возле бабки и поскакала в дом.
-Папка мой любимый. Напивси, и никто табе не жалеет. Я так табе ждала, - присела пятилетняя девочка у изголовья отца.
-На руках вить жестко, спать. Щас я табе подушку положу, - пошла Маринка в горницу и волоком за углы притащила большую Петрову подушку. Петр любил спать высоко головой. Потому и подушка объёмом в две обычные. Петр Васильевич и допрежь любил повалять косточки на жестком полу, полусидя - полулежа. Погреть спину от горячих кирпичей печи. И дочке невысоко ползать по батьке, на его носок ноги забираться. Марочке нравилось трехгодовалой качаться на ноге отца, держась за его пальцы рук, тянущимися к нему ручонками.
Подбить подушку под тяжелую голову не удалось пятилетнему ребенку. Спал Петр головой к перегородке в горницу, вытянувшись ногами до кухонной двери. Маринка навалила подушку отцу на голову. Решила, спине теплее будет. Присела, щекой от пола стала рассматривать лицо спящего отца. Дышал он ровно, раскинув локти – переносицей и лбом на руках. Подушка на спине его нисколько не тревожила. На дворе выл, подгавкивая Байкал.
На выезде из Зимника, Валя Колесень с братом, на «Жигулях» обогнали телегу лесника. Симонович катил в Егоровку с женой. Будущие сваты разъехались без взаимных поклонов.
Еще от ворот Валентина Тимофеевна увидела, что дела идут, хоть и не споро, и не умело. Петра не видно. Вышли из теплой бани Таня и Валя Симонович, Матрена. Маринка выскочила на крыльцо веранды.
-А папка спит, - сообщила она весело.
-Слава те господи, угомонился, - вздохнула облегченно Валя. - Пусть отдыхает. Итак, весь день не свой, - пояснила она брату. – Справимся и без него. Не станем тревожить.
Подкатил Симонович, послышалось недовольное фырканье остановленного уздой коня, скрипнула, облегчившись от грузных седоков, грядка телеги. Калитка в улицу распахнута, Володя Зеленок выбирал из багажника пару паяльных ламп, заправленных бензином у себя на дворе.
Симонович, следом жена, зашли во двор.
-Здорово, сватья. Никак уже к свадьбе готовитесь? – увидел он дочь.
-А што нам? Чем наш Васька не жаних, чем он забракованный…
-Руки-ноги в кандалах, весь, в цепях закованный, - ехидно продолжила Сима, мать Вали Симонович. – Да он у вас больной, с одной почкой. Долго не проживет. Сирот плодить? Не дам!
Крик поднялся, ругань между бабами, туши свет. А свет в небесах пригас уже и без этого крика, и спешить с разделкой свиней следовало.
-Цыть, вы…Хозяин-то, ваш где? Сынок-то мой, Петр Васильевич…
-Спит твой сынок, пьяный. – Огрызнулась бабка Матрена, стоявшая тут же.
-Ежели вы с добром к нам, люди добрые, - опамятовалась Валентина Тимофеевна: при сватовстве позорятся. – То и мы, тоже - добрые люди, добром встретим. И неча в наши прожитые годы детей впутывать. Было и прошло, быльем поросло.
-Мы думали она на учебе, учится, а она с Васькой вашим крутится. – Не унималась Сима.
-Та, цыть те, сказал, - замахнулся кнутом на жену лесник. – Скандалом – дело не сробишь. О расходах подумай, дочка одна. Без помощи молодых не оставим. Сынок мой выспится, завтра потолкуем.
Прошло не менее часа споров и раздоров, прежде чем Валя Колесень решила посмотреть Петра. Рядом с двором добрая времянка с печью, Матрениной кроватью – кухня и летняя и зимняя. Толкуться всегда там без Петра Васильевича. В избе Валентина только хлеб печет. Отдельная рубленая клуня без окон, дверью - к двери времянки. Крытый переход между клуней и времянкой. Там и сепаратор, и бочонки с огурцами и грибами. Клуня холодная, без печи. В ней и в жаркое лето прохладно. Теперь ноябрь. Мясо в клуне складываться будет. Рассудив таким образам, уже без опаски оставила сынов и брата у свиней. Гудят две лампы, щетину кабанам смолят.
Валентина ступила через порог в избу, увидела под лицом Петра его любимую «думку» и обмерла. Рухнула от порога на его босые ноги: остыл человек, задохнулся в глубоком сне Петр. Инстинктивно, во сне, после ухода Маринки, Петр сам завернул под себя подушку, уткнулся в нее лицом.
-Ма-а-ама-а-а, та што ж вы наделали…Не уберегли… - задохнулась Валентина Тимофеевна Колесень глухими рыданиями. Сердце отбилось, отлюбило.
Истинно: «Праведник гибнет в праведности своей; нечестивый живет долго в нечестии своём…»

Пастушок.
Пятнистый, красно-пегий телёнок, едва виден в зеленых овсах. Теленок поджинает колоски живым языком. Мыкает мордой глянцевитые стебли, сочно перемалывает зелень. Зеленая крупка мокро пузырится в слюнявых губах.
Бродит красно-пегий теленок в зеленом море овсов рядом с полевой дорогой. Я намеренно покинул автобус, не доехав деревни Егоровки.
Ушел с тракта на колчеватый проселок, набитый копытами деревенского стада, вдоль полураскрытого бора.
Теленок покосился в мою сторону. Острекал едкого мокреца с бурых ушей. Выставился темными глазами в долгих ресницах. Потянулся к человеку, и заревел - «му-у-у?». Отревелся, изогнулся становищем, порыл безрогим лбом белый пах под брюхом. Успокоился и продолжил кормиться.
Время к полудню и солнце высокое. Стадо коров ушло прохладным сосновым бором недавно, пастух просмотрел телёнка. Городскому человеку не ведомо, что «зеленка» - скотине смерть. А пасущегося красно-пегого теленка в зеленях, хоть сейчас на холст художника.
Я подобрал сухую ветку и выгнал неразумную тварь из зеленей. Пустил бычка махом в бор. Высокие травы примяты проходами стада, найдет свою матку. Сам в этих местах деревенских коров пастушком водил …
…Перед обеденной дойкой стадо делается ленивым. В это время мы с Полелеем сидим где-нибудь под березой. Он пристает:
-Дай квасу…
У него свой квас в бутылке, но просит мой. Клянчит всегда на первом привале за деревней, когда стадо сбавляет ход и принимается за работу. Квасу мне не жалко, но бутылка у меня одна.
-У тя же свой есть, - делаюсь я непонятливым.
-Жалко? Значит, жалко… - вздыхает. Полелей. – А ешшо – племянник! Все вы так, городские, муху из шчей за крылышки выкидываете! Деревенский человек он щедрОй! Ложкой - вместе с шчами выплескнет… Вот и батька твой: с чакушкой приедет, а неделю бабкину самогонку дрищет...
За самогонку власти штрафуют. Дядька гонит первач на Павловской зАимке от чужих глаз подальше. Отец приезжает в деревню раз в год. И, конечно, с братьями пьет. У Полелея в женах отцова сестра Танька. Поэтому и племянник ему.
-Дай махры, - подкатываюсь осторожно. – Тогда и квас получишь!
Все подпаски покуривают. Полелей, мужик квелый. Опасаться его нечего, не продаст бабушке. Худющий, будто Танька не кормит. Зубы гнилые и черные от махры. Нос вислый и с широкими ноздрями. Картуз натянет на глаза и посмеивается над подпасками, кругля и без того веселые свои глаза. Чуб редкий, светится. Уши, как у летучей мыши торчком в разные стороны, шея зобастая, черная от загара и грязи под белесым пушком. Редкая щетина на подбородке, будто рыжая махра. Совсем заволохтел мужик. Глянешь на него, так и курить хочется.
-Не жрамши с утра. Танька, на дойку чуть свет убралась… - подкрадывается он к салу и ржаным пирогам с картошкой в моей котомке.
Дразнится - кычет зозуля: «ку-ку», да «ку-ку». Зуд от комаров такой – воздух ходуном ходит. Махорочным дымом только и спасаться.
Меняемся: я ему свою котомку, он мне кисет с махоркой.
-Свертать-то смогешь?! – щерится черными зубами. – На-а, гумагу-то! – Лезет он куриными лапами в нагрудный кармашек рубашки за складышем из газеты.
Опыта вертать самокрутки маловато, но козью ножку на указательном пальце скручиваю лихо.
- Махру так мне всю изведешь…
Он подтягивается спиной к стволу березы, запрокидывает бутылку с квасом.
- «Глок! глок! глок!» - глыкает горлом.
Я отворачиваюсь: опустошил бутылку, варнак.
-Зачем весь-то выдул? Договаривались на глоток, - отдаю ему кисет.
Полелей, шкодливо хихикает, напоминая этим, что в деревню бежать мне придется. Водим скот по березнякам мы с ним не впервой, история с квасом всегда повторяется. После курения, во рту горчинка, и хочется напиться теперь уже мне.
-Дай твоего квасу, - канючу. – Ведь договаривались же, штаб не весь мой квас. Выдул…
Полелей хитрый, свой квас в бутылке, держит в котомке. Пока я курил, он умял и мои ржаные пироги с картошкой под сало, какие бабушка положила работнику.
-Так моей махры, зато покурил, - доволен он. – Мне у бабки квасу нальешь? Тогда дам, хошь весь мой пей.
Квас у Полелея не то, что у бабушки: незрелый какой-то, вода водой с тухлинкой. Бабушкин квас из березового сока. Брат Петр в мае подсачивает березы и флягами привозит домой. В темных сенях огромный чан на сто ведер. Из широкой кедровой клепки чан, в старину люди в таких «банились». Квасу на все лето хватает: суровЕц! Ребенку пить без сахара невозможно, скулы водит. А на меду - шипучий! Не оторваться от ненасытной прохлады.
- Налью и табе, - соглашаюсь.
Стадо от села далеко. Коровы на водопой к озерку гоняются. Полелей угонит и без меня. Их много в низинах, водных колков на подземных ключах, удобных для водопоя скотины.
В обед коров из своих дворов в стаде никто не доит. Все бабы деревни доярки и на «летниках»: в пять утра уезжают в кузове грузовика, в сумерках их привозят. Летние лагеря у Апанских озер.
Бежать в деревню лень, и я медлю. Полелей, лежит на пиджаке под березой. Картуз козырьком на глаза насунул, рубашку в клеточку расслабил до пупа, худоба тела похожа на кожуру печеной картошки. Моется он от бани до бани. В лесу вроде и пыли нет, а придешь вечером со стадом, будто у черта на куличках побывал. Тетка и рубахи ему из-за этого редко меняет.
Валяется он на спине, сложив долгие ноги сапог на сапог. Кирзачи на сгибах в дырках, глянцевитая подошва без каблуков. Какой человек ходит в такой обуви? Я и сам в рваных братниных штанах, веревкой подпоясан. В кедах. Кепка тоже великовата, но от комаров хорошо помогает стриженому загривку; ношу ее долгим козырьком назад.
Зато рубаха у меня, что надо: байковая и комарам ее трудно шить. Комары едят настырно, и мажемся от них дегтем. Не помогает! Оттого и черные, как черти.
Полелей пастух добрый. Дерганого человека не поставят, изведет стадо суетливой пастьбой, коровы набегаются. Молоко в вымени покой любит. Корову тоже с умом кормить надо. Полелей спокойный мужик. Сытно кормит коров: каждое лето нанимается пастухом. Подпасками ходят дети. Последние годы бабушка живет тихо. Дед умер. Младшая дочь Валентина вышла замуж. Внук Петр скотником на летних гуртах. Держит бабушка корову, да десяток овечек.
- Ну, пошто за квасом не бежишь, – гонит дядька.
- Бегу…
Зелено-оловянные поля гороха, перепутанные алым мышиным горошком, дышат степным вольным простором. В деревню не миновать гороха. Пасусь на ходу, набиваю тугими стручками пазуху. На речке дружки: Валерка Демкин и Мишка Грешников. Братья. За полями шумят березовые леса и перелески. Ах, как хорошо жить в детстве!
…За дальними зеленями, по низинам молочно розовеет гречиха.
Полураскрытый сосновый бор светел и тенист. Какой воздух! Запах гретого мёда разлит в позолоте лета. В соснах и в густых травах. «Жж-ум! Жж-ум!» - ощупывают цветы лохматые шмели. Полянку и высокий муравейник стадо коров и телята краем обошли. Мураши чекотят травку, бегут в золотистой сосновой коре. Слава Богу, что в Сибири не плодится жук Ламехуза. В южных широтах, этот паразит откладывает личинки в муравейник. Выделяет алкогольные трахомы! Фермент трахомы отключает у муравьев коллективный разум. Муравьи «хмелеют», и начинают откармливать личинки Ламехузы! Все, как у человеков. В муравьином, царстве-государстве…
Зеленая косынка полянки полна разноцветных бабочек. Золотистый трилистник на тонких стебельках пчелы облетают, подсаживаются на бархатисто-лиловые «медвежьи ушки». Светло-розовый клевер, вперемешку с алым мышиным горошком, кипит пчелой. Время главного медосбора на пасеках!
Стрельчато-розовый Иван-чай шевелится от рабочей пчелы, в остинках соцветий искрятся на солнце горьковатые капельки нектара. Пчела перерабатывает этот нектар в мед «мандибулой». Нижняя пчелиная «губа» так зовется.
К дороге жмется, греется на солнышке – развалистый от корня целительный подорожник, матово зеленый - широколистый и ребристый прошвами.
Полевой межой шагаю к дедовским покосам.
Старая береза склонила над темной водой грузное свое меловое становище. Её крона высоко круглится серебристой зеленью. Дерево глядится в озерко на подземных ключах. Травы не тронуты косой, хотя зреют и сорят семенем. Время стрекоз. Обезлюдела деревня. И сродникам дедовы покосы теперь без надобности. Вымерли…
От цветов на покосах празднично. Перепархивают от цветка к цветку различного окраса мотыльки. В воздухе зуд от рабочей пчелы на белых, синих, розовых и фиолетовых соцветиях. Часто торчит по покосу зеленым шероховатым бамбуковым стеблем пучка, крепкая стволом для острого ножа, с венцом зонтика - как у огородного укропа. Под березой вольно невестится шиповник, отцветает он в июне и ягода уже розовато наливается.
С ночевкой никогда крестьяне не оставались на покосах. Ехали мужики в телегах заранком, когда на речке плотный туман, а в лугах роса. Косы и грабли от первого дня не увозились домой, прибирались в таборе на суках деревьев. И махали по росе мужики косой так, что травка стоном ревела под острыми литовками, будто прутом ее секли. Шик – ой! шик…
Опустела земля без отцов. И с болью в сердце приходят на память картины жизни. И никак не смириться сердцем за уходящих летно людей. Умерших своим чередом, покинувших лицо земли. Из памяти не выкинешь отцовские крупные руки. Надежные, крепкие и родные. И в смертный час, эти же руки - ледяные и каменно-тяжелые…
И неумолчно слышится комариный зуд в медовом воздухе, покойный и мелодичный. Музыка в сознании возникает глубинно, тихо, ширится охватом застарелой тоской по отцу, брату, бабушке Христине. По дедам и прадедам. По людям жившим рядом, и любившим тебя. И ты любивший, и любишь их пока живой …
За хлебными полями березовые перелески. Проталины голубого неба между деревьями. Воздух наполнен маревом гретого мёда. Звонко и с коленцем зорюют, невидимые в густом подлеске, птички. Овсянка-птаха журчит хрустальным голоском. И ссорятся в дальнем ельнике молодые дрозды. А из вершин ближнего березняка, время от времени, высоко взмётываются парой дикие голуби в дымчато-голубое высокое небо. И рушатся в прохладу осанистых от листвы берез.
Уже и небо остыло красками до водной мутности. И горизонт задымился далекой и угасающей узкой полоской закатной зари. И сухой воздух стал молочно-голубым, перед тем как упасть росе. Загустела ровная синева неба. И, в святой час, на южном небосклоне живым светом уже мигала яркая первая звезда. А мне все вспоминалась минувшая жизнь людей Егоровки.
После смерти отца, далекой стала родина родителя. От усадьбы деда в Егоровке сохранился лишь высокий дом темный бревнами и черный тесовой крышей. Дом первый от речки в улице, на солнечной стороне. Дом его младшего брата Демьяна Павловича тоже сохранился за дорогой супротив дедовского. Тоже первый к речке, высокими окнами на север. Один двор жилым и сохранился, не порушенный путными Демьяновскими детьми и внуками. Остальная северная сторона улицы вся в пустошь ушла. Умерли хозяева, потомки вывезли избы срубами в Абан, в райцентр. Не схотели егоровские потомки жить при земле…

(окончание следует)

Tags: Индигирка
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments