odynokiy (odynokiy) wrote,
odynokiy
odynokiy

Валерий Шелегов. Оймяконский меридиан. (1)

На Ольчанский перевал поднимались в основном молча. Если говорили, приходилось кричать в голос, перекрывая рев мотора. Подъём на горную гряду долгий и тягучий.
В кабине нас трое, в ногах теснится лайка Соболь. Шофер Толя Табаков на слово скупой, Колька Кукса заикается, не говорлив. На зимнике в долине рассказывал им о Чукотке, откуда не давно вернулся. От мотора не так шумно было. Теперь, когда ползли по крутым серпантинам к седловине горного перевала, и я напряженно молчал.
Жарит спину радиатор – «радикулит». В двигателе антифриз. Но и он разогрет до кипятка при такой натуге мотора. Десять кубометров сырой лиственницы на лесовозе. Тяжелое дерево.
За кабиной стальной щит на ширину тягача. Между ним и кабиной «колымбак» на четыреста литров бензина. Щит защищает от наезда бревен при крутизне вниз, при перевороте машины спасает шоферов от верной гибели. Колымский лесовоз.

На тягаче одноосный четырехколесный прицеп на седле. Бортов нет, лесовозные стойки из стального швеллера. Но и они ломаются спичками от оймяконских морозов. Человек выдерживает минус шестьдесят, сталь становится хрупкой.
Выезжали из Лесной командировки на Кеонтии в ночь, спиртовой столбик на градуснике шкалил за минус пятьдесят. Морозы в конце декабря придавили, всё зверье попряталось.
Из Усть-Неры до Лесной командировки в оба конца четыреста верст по зимнику. На лесопункте заправки нет. Солярка только для бульдозера. Бензина для бензопил хранится в бочках, масло для трактора. Лесовозы заправляются в Усть-Нере. Пачка талонов, перетянутых резинкой, случайно бросилась в глаза, когда Табаков потянулся от руля к бордачку и нашарил там китайский фонарик. Готовились выезжать из лесопункта основательно.

Лесовоз с ревом в двигателе медленно заползал на Ольчанский перевал. Затяжной тягун дороги из долины к седловине перевала завершался крутым лобком, и казалось, что мороженые скользкие бревна дельфинами нырнут с воза. Цепи на стойках держали бревна. Подъем скользкий от шлифовки колесами машин на этом лобке, но Бог миловал, присыпан он дорожниками дробленой гравийной крошкой. И мы облегченно вздохнули, когда в свете фар высветились заснеженные склоны перевала и между ними пологая седловина с тесным пятаком для стоянки машин.
Распахнуто открылся восточный обвод звездного неба над далекой долиной реки Индигирки. На северо-западе в сторону Ольчана, полыхало северное сияние, там богатый золотодобывающий прииск. На перевале светло от сияния, как при высокой ясной луне.
Мы остановились и вылезли из машины.

Впереди за перевалом лежала темная падь в виде подковы: верховья глубокого ущелья, на дне которого глубоко внизу старательский участок едва различим. Теснится это ущелье до долины Индигирки восемнадцать верст. Лишь на выходе из гор, ущелье распахивается устьем и ширится.
По левому скату этого ущелья, извиваясь черным полозом, и ускользает в долину Индигирки долгая дорога с перевала. В целом через хребет тридцать километров.
Склоны белые от снега, с голубым отливом, леса нет, лишь кедровый стланик. Но и он, распластавшись ветвями по земле, укрыт в это время снегом. Бело кругом, глазу зацепиться не за что, кроме черной змеи дороги. Черная она от угольной крошки. Осыпается уголь за борта кузовов на крутизне, возы у всех углевозов с горбом.
До «тещиного языка», каких на Колыме добрая сотня, от перевала в ущелье прямой спуск метров триста до первой петли на прижиме. Падает он под углом сорок пять градусов. Дальше полка дороги крадется по подкове на верхотуре. За подковой опять крутизна метров двести и уже дальше не опасно: прямой лентой летит трасса наклонно до Индигирки.
Машины упираются от разгона на спусках на пониженных скоростях, на первой передаче тормозят двигателем и тормозными колодками. Вся жизнь в тормозах. Случается, и обрывает тормозные шланги высокого давления.
«Жизнь обрезало», - в таких случаях говорят колымские шоферы.
Возвращаются с приисков машины пустые, туда же везут все потребное золотодобытчикам. Когда идут с грузом на перевал, проклинают шоферы и себя, и маму и за то, что родились. Материть колымские перевалы из суеверия не принято. «Бабай» перевала накажет.
Горы падают на восток отрогами. Глухие, в лесах распадки, выполаживаются к матушке Индигирке.
И дышится непомерным счастьем в этой горной - неизведанной сказке под мерцающим голубизной светом. И ощущаешь в душе обновление и стремление жить, наполняешься любовью к этому покойному ночному колымскому миру, под высоким северным небом в ярких звездах.
Оймяконский район Индигирки на востоке Колымы, является Крайним Севером Якутии. Золотодобывающий горнопромышленный район. Полюс холода – Оймякон.
Подъем на Ольчанский перевал был тяжелый, протяженный по западным склонам горной гряды. Устали от нервного перенапряжения на подъёме. Дорога узкая, в распадках тесные разъезды и встречному едва разминуться. Приходится прижиматься, пережидая идущую снизу машину в карманах распадков.
На перевале шалеешь от вида земных красот и быстро забываешь о том, что было час назад. Не скоро приходят мысли, что ждет за перевалом. Вспоминается пугающая крутизна, когда вновь садишься в кабину, появляется напряжение от опасности: как в омут - дух захватывает.

Положено постоять на главных колымских перевалах, традиция такая. Убедиться в исправности машины, осмотреть сцепку, размять затекшие ноги, по-мужицки кряхтя помочиться.
Завершается трудовой год, необходимо закрывать наряды. С последними лесовозами я выбираюсь из тайги, где работаю мастером лесозаготовок в «Лесной командировке» в устье реки Кеонтия, что на левобережном притоке Индигирки в ее верховьях под Оймяконом.
Впереди Новый год…
С этого же перевала - на северо-запад скатывается русской горкой прямая дорога на прииск Ольчан. Три дороги на три стороны света. Одна из них наша. И вспоминается сказка, в которой на развилке трех дорог лежит большой камень, а на камне скрижалями по граниту выбито: «Прямо пойдешь…». Дальнейший наш путь лежит «прямо» на восток. «Налево» на запад - дорога в долину реки Ольчана. «Направо» - горы до небес. За спиной – прошлое… Прииски «Маршальский» и «Угловой».
Ольчанский перевал самый высокий и опасный на Индигирке. Но есть и круче его на Колыме. Из них самый обрывистый и заоблачный на Куле за Усть-Омчугом. Кулинский.
Возвращаясь на Индигирку после двух лет разлуки с семьей, уволившись из редакции, я ждал на Новой Палатке возле «Реалбазы» оказию на Усть-Неру. С собакой в автобус не берут. Соболюху я принес молочным щенком, вырастил его и любил, как родственную душу. И не за какие деньги не соглашался отдать лайку местным охотникам.
Наконец пришел с Индигирки дизельный Урал за комбикормом. Парень согласился взять меня с собакой
-Веселее ехать будет. Сам собак люблю, - развеял он мои опасения.
Вещей не много и мы растырили их между мешками, чтобы не растерять в дороге.
Однажды я мотался в Усть-Омчуг от редакции, там наслушался о Кулинском перевале, «каких страшнее нет на свете». Дорога до Сусумана через этот перевал от Новой Палатки на двести верст короче, если ехать по Тенькинской трассе, а за Усть-Омчугом перепрыгнуть Кулинский перевал.
И взбрело мне в голову сказать об этом водителю.
Парень загорелся:
-Рискнем! Мне самому интересно по этой трассе пройти до Сусумана. Ни разу не ходил.
Двадцать четыре года парню. После армии работает за рулем в Усть-Нерской автобазе третий год. Видом на цыгана смахивает. Зовут Михой. Он так представился при знакомстве.
Миха потрепал ухи собаке, после чего ткнул черную кнопку в авто магнитоле: из колонок по углам кабины заревело «ЛЮБЭ»: «Денег нет, но полно гуталина…»
-Атас! Веселей, рабочий класс, - шлепнул ладонями по рулю. – Ну, что? С Богом, - воткнул передачу Миха.
И мы поехали. В декабре это было.
Кабина свободная, и Соболюха не теснился, лежал в моих ногах - башкой на лапах. Мне свободно рядом с шофером, дремать можно.

Перевал на Кулу описывать не берусь. Страх высоты меня преследует с детства. Кулинский перевал мы проехали, бороздя кабиной облака. Вниз я старался не смотреть: при подъеме на перевал, дно бездонного ущелья, будто из самолета виделось. Миха оказался опытным шофером и серьезным человеком, хотя с виду рубаха-парень.
-Я с батей, с детства по зимникам катаюсь, магаданскую трассу знаю – с завязанными глазами проеду, - Посмеялся Миха над моими впечатлениями. Машину он вел уверенно.
-Кормилицу надо любить, смотреть за машиной, тогда и перевалы не страшны; высоты я не боюсь.
-А кровь все же играла, - сознался он позже. – Теперь этой трассой буду ходить из Магадана. Но только летом. А вот зимой и сыну закажу сюда не соваться.
У Михи в Усть-Нере свой дом возле Пивзавода, остался от родителей. Старики теперь на материке в Ростове.
-Батя у меня оттуда, - пояснил Миха. – Сидел на Индигирке, здесь на Колыме. Какого черта было его сюда тащить по этапу из Ростова. – Недоумевал Миха. – В шестьдесят втором освободился. Понравилось на Индигирке, да и женился. Мама по вербовке с мужиком приехала. Батя у мужика ее и отбил. Потом я родился.
Батя работал в автобазе, дом свой построил. Две сестренки еще есть, - словоохотливо делился Миха Моринеско.
Отец его молдаванин, почему и похож на цыгана. Сына растит, верит, что и он по стопам деда и отца пойдет. Колымская династия. Все правильно: отец за сына, сын за отца,
В августе довелось съездить с рыбинспекцией от газеты в рейд на Армань. В это время массовый ход кеты и горбуши на нерест. Подружился с мужиками, написал о работе. Готовясь на Индигирку, съездил к рыбинспекторам в поселок Стекольный: дали два мешка соленой кеты.
В Усть-Нере Миха подвез меня прямо к дому, в котором жила Наталья, рядом с клубом «Геолог». Понравился мне Миха Моринеско, дал ему мешок кеты. На всю жизнь не запасешься, семье и второго мешка хватит. Ехали мы в декабрьские морозы. И только сумасшедший рискует в такую пору сунуться на Кулу: снегу на перевале много, едва пробились на дизельном вездеходе. Мы и были сумасшедшими: до нас уже неделю никто через перевал не проезжал. Хорошо еще зима малоснежная выдалась. Страху натерпелись.
-Как ты работаешь геофизиком в горах, - дивилась первое время Наталья моему страху высоты.
-Так и работаю: зубы, сцепив, и перебарывая страх.
Однажды даже, Наталья выводила меня с альпийских лугов, куда я залетел с пылу-жару, охотясь за горными козами. А остыл, и сел. Наталья ждала в долине и наблюдала в бинокль. Поняла она все. Забралась на крутизну и как ребенка, за ручку, свела меня вниз. У Натальи два прыжка с парашютом. Училась в техникуме и ходила в парашютный клуб. Я в студенческие годы занимался спелеологией, ездил в пещеры Горной Шории в Кемеровскую область и в «Баджейку» и «Торгашинку» Красноярского края.
С годами страх пропал. И теперь, вспоминая перевал на Кулу, Ольчанский меня не пугал: страшен крутой прогон триста метров до первой петли, как «американская горка» висит дорога.


Мы стояли на перевале минут пятнадцать. Задержка вынужденная.
Мороз обжигал руки и ухи, выскочили раздетые. Толя полез под машину осматривать тормозные шланги, где-то травит воздух. Пришлось накинуть бушлаты и шапки. Соболюха сделал круг по пятаку. На склоне принюхался к следам белых куропаток, были до нас птицы, гравийные камешки их сюда привлекают.
Мужики обсуждали спуск, я не мешал им. Ходил смотреть дорогу за перевалом, прикинул, что нас ждет с таким высоким возом на спине лесовоза, когда будем спускаться до первой петли. По Ольчанскому перевалу я ездил много раз и всегда испытывал неприятные ощущения от подъёмов и спусков; затяжные они больно, мрачные в снегу и без леса на склонах. Крутой лобок, что миновали, хоть короткий. Но этот спуск, когда оттуда идешь на подъем с грузом, все нервы вымотает. Поневоле вспомнишь маму: кажется, еще немного и машина на дыбы станет и на спину опрокинется.
Толя Табаков пожадничал при погрузке на лесобирже. Сырая мороженая лиственница тяжелая.
Десять кубов леса грузят на «УРАЛы». Вывозка леса дальняя. Каждый стремится заработать, сделать больше рейсов. На «ЗИЛа» с площадкой положено шесть кубов, с горкой восемь; на прицеп с седлом вмещается и десять. Прицеп для «ЗИЛа» не родной, «ураловский». Сам по себе тяжелый. Не жалеет Толя машину, рвет движок.
На вывозке леса все хотят «пятьсот прямого». Восемь северных надбавок собираются за пять лет, плюс семь надбавок - районный коэффициент начисляется на заработок и получается зарплата не меньше, чем на госдобыче золота. До полутора тысяч. При средней зарплате в экспедиции до пятисот рублей. Я потерял десять надбавок на Чукотке. Зарплата мастера лесозаготовок вместе с районным коэффициентом всего триста рублей. Наталья получает больше, работая в Управлении экспедиции картографом.
Билет до Москвы с Индигирки обходился дёшево, до ста двадцати рублей. «Дешевле картошки». Картошка на севере не растет. Привозная, и стоит дорого. Закупали мы её мешками, тушами тащили из магазинов австралийскую баранину. Яблоки детям покупал ящиками. Все так делали.
Без мяса и рыбы семья не сидит, охотничаю и рыбачу. И на этот раз не с пустыми руками приеду: десяток замороженных зайцев в мешке, вязанка кедрового стланика для ёлки к Новому году.



В октябре белковали с Соболюхой, беличьи шкурки детям на шапки пойдут. Пару колымских соболей купил Наталье еще в поселке Палатка. Имеется у жены шапка из лисы-крестовки, благодаря Соболюхе; песцовый воротник она сама купила на новое зимнее пальто. Сохатиные камуса достал у ребят - выделал: справили Наталье модельные, модные с бисерным орнаментом по голяшке, торбаза на каблучке. Одета – обута бабенка.
На участке дал зайцев и мужикам. Кукса Колька приезжал пассажиром с Толей Табаковым поохотиться на зимнике, но раз на раз не выходит. Не встретился им лось. Зайцев привезут, не с пустыми руками к Новому году возвращаются.
На севере редко жадного человека встретишь. Скупые – тырят деньги «на старость». Живут, отказывая во многом себе, от отпуска до отпуска. В отпуске денег не жалеют. Кто-то, накопив, проматывает. Кто-то покупает машины и жилье. Возвращаются на Колыму, опять живут – копят, чего-то, выжидая, иные - до ста тысяч на книжках имеют. У таких людей, и дела и жизнь временные, абы как идут: день прошел и ладно.
Большинство же нормальные люди. Трудятся, растят детей. Не заботятся о старости, что и для них наступит день и час выбора. Кончится молодость; дети вырастут. Все проходит. Проходит жизнь человека и на севере. Время не стоит на месте. Надо родиться на Колыме, чтобы здесь умереть.
Приезжающих на заработки, тянет обратно на родину. Ибо сказано: «Где родился, там и пригодился». Отец давно зовет домой, в Сибирь. Но чем там заниматься, кем работать и где жить семьей? Вопросы. Здесь же все ясно и просто: живи и помни, откуда ты родом, время придет – кривая выведет. А пока наслаждайся молодостью и здоровьем. Живи среди людей открыто. За всё добро, плати добром, за всю любовь плати любовью. Воздастся и тебе. Что еще человеку надо для полного счастья?
В Лесной командировке за все отвечает мастер по лесозаготовкам. Я обмеряю шестиметровые бревна «кубажником», рисую на торцах углем цифры диаметра, потом в бараке плюсую, пользуясь таблицей, и выставляю кубометры.
Приписками не занимаюсь. Шоферам это не нравится. Не нравится моя честность и вальщикам леса, и бульдозеристу Лехе. В нарядах лишних работ нет. Правда, если посчитать длину «сварочных швов» на ремонте бульдозера, то получается иногда - «наварили» - пешком до луны и обратно. До меня на участке работал мастером Коля Маленький. Фамилия такая. Сейчас он простой вальщик леса. По жизни Коля рослый мужик, с глуповатыми хлопающими глазами. Но когда денег касается, соображает.
Первое время, зная мою неискушенность в закрытии нарядов, Коля Маленький помогал их составлять, отстаивая каждый рубль для бригады. И если кубометры заготовленного леса очевидны, то сварочные работы на ремонте бульдозера не учесть. Я жалел мужиков, работа на валке и трелевке леса тяжелая, ведется она до ноября. В декабре рабочие заняты погрузкой брёвен на вывозке.
-У тебя лес золотой из-за одной только сварки! Ё… мать, - отматерил прямо в эфире по рации меня начальник Строительно-монтажного управления Верхне-Индигирской экспедиции Брытков Иван Иванович.
«Иван Грозный» - из бывших заключенных. За тридцать пять лет на Крайнем Севере выбился из простых нормировщиков в начальники, не имея никакого образования, кроме колымского опыта. И начальник он был толковый.
Раз в году на пару недель Брытков запивал. И доходило до абсурда: нет «Грозного» - СМУ стоит, не ладится дело, хотя вроде все на местах. Неуправляемый становится народ.
Отведет душу за две недели, осушит пару ящиков водки, выпарится Иван Иванович в бане у своего друга Митьки Фомичева, отдохнет от застольного шума, от людей. И опять его везет с фомичевской усадьбы Сашка рыжий - на ГАЗ-69 до высокого крыльца конторы СМУ.
Маховик производства, будто и не ржавел: раз – и закрутится. Стоит только Брыткову появиться в своем кабинете: все как шелковые ходят. За суровый нрав и окрестили «Иваном Грозным».
К Брыткову я пришел, наслышан о его добрых делах. Кто-то и возмущался, что «Ванька» принял на работу уборщицей беременную женщину, одинокую и молодую. Старые колымчане одобрили такое отношение к человеку: бабенка декретный отпуск получит, деньги будут дитя растить - «до году по уходу за ребенком».
За милосердие и справедливость, рабочие любили и побаивались Ивана Брыткова. Ума он тоже был необыкновенного и лукавого, почему постоянно и находился в контрах с парторгом и высшими начальниками. Я пришел устраиваться на работу не с пустыми руками: журнал «Дальний Восток» опубликовал мой рассказ «Санька – добрая душа». Темнить в беседе не стал: в лесу буду готовиться для поступления в Литературный институт. Из трудовой книжки видны все мои пути-дороги по Якутии и на Чукотке. Последняя запись об увольненнии сделана в районной газете «Заря Севера».
-Напишешь потом тут про всех нас х… разную, - в выражениях Иван Брытков не стеснялся.
– Ладно, подойди завтра. Подумаю, что для тебя можно сделать. Журнал оставь, посмотрю.
-Учиться тебе надо, - вернул он на другой день журнал. – В преферанс случайно не играешь?
В преферанс играть я научился, работая геологом на разведочной штольне на Тане. На руднике мы расписывали «пулю» в «сочинку». В «классику» основательно играли геофизики на Мысе Шмидта, в тундре дулись в карты в пурговые дни. Зная «сочинку» - «классику» освоить не сложно.
-Ну, так и приходи сегодня вечерком ко мне. Живу я один, моя Нина Гавриловна в Иркутске на пенсии. В этом грёбаном поселке хер доброго мужика найдешь; все умные, интеллигенты – на х… послать некого. А «пулю» расписать не с кем. Я главврача кликну. Распишем. А в лесную командировку в тайгу отправлю тебя с бригадой вертолетом через пару недель. Мастером поедешь. Дело не хитрое. Освоишь.
Брытков жил в двухквартирном доме рядом с камералкой геологов. Юрия Егоровича Кондакова, главврача Балаганнахской туберкулезной лечебницы я знал уже более пполутора лет. Его и имел в виду Брытков, когда приглашал к себе на игру.
«Ничего случайного в этом мире не происходит», - подивился я такому стечению обстоятельств.
Пока я работал более полутора лет в Магаданской области, на Индигирке заболела моя жена Наталья. Телеграмму от товарища я получил, работая уже в газете: с Мыса Шмидта переслали. В телеграмме говорилось о болезне Натальи, о детях, которых хотят определить в детдом на время ее длительного лечения. Телеграмму послал мой приятель Володя Дубровин, местный стихотворец.
Редактор газеты Шалимов отпустил без оговорок: сколько надо времени, исправляй ситуацию.
Из поселка Палатка до Усть-Неры колымская трасса. Стоял прохладный северный сентябрь.
Я срочно выехал.
Наталью я не видел около двух лет. Со мной она развелась без моего присутствия и согласия. Я в это не мог поверить, пока не получил копию развода письмом.
Солнечным днем шел я к незнакомому пока еще для меня дому. Без меня Наталья получила благоустроенную квартиру от экспедиции после рождения второго ребенка. Оставил я их с пятилетней дочерью в трагических обстоятельствах для себя – после творческого запоя, когда «заболел писательством». Пил от смятения, решал: «Быть или не быть». Наталья была на четвертом месяце беременности. Жили мы тогда в общежитии полевиков на Трудовой.
Добирался из Магадана на перекладных около двух суток и все это время не сомкнул глаз. В общежитии у геофизика Славы Морозова выспался, прежде чем идти к семье. И вот шел. Шагал с больной душой и со слезами на ресницах.
Новый дом высоко стоял на насыпном грунте. Рядом с лубом геологов. Дом под штукатуркой в побелке – на четыре квартиры - два крыльца с разных сторон. Восточное крыльцо Натальино. Голая земля перед окнами.
Семилетняя дочь Александра сидела на солнышке в осеннем зеленом пальтишке, вязаная шапочка на голове, под кухонным окном; сидела на корточках боком ко мне, перебирая в ручонках сухие травинки, летние былинки цветов. Подняла головку, равнодушно посмотрела на меня. Опять опустила личико к своему сухому букетику в руках.
-Доча, ты, почему с папой не здороваешься? – поразился ее равнодушию в голубых глазенках.
-А я, папа, тебя не узнала, - всмотрелась дочурка.
-Мама дома?
Наталья смотрела в окно из кухни и в открытую форточку слышала разговор.
Встретила Наталья равнодушным отсутствующим взглядом.
-Ну, здравствуй. Поседевшая любовь моя, - хотел сгладить неловкость.
-Здравствуй.
Приехал я на легке, с «репортеркой» за плечами и, конечно, без денег.
Надбавки я потерял, зарплата фотокора в газете с районным коофициентом сто девяносто. Продал за 250 рублей новую колонковую шапку шоферу редакции. Вот и все деньги. Билет от Якутска до Красноярска 82 рубля. Детей я решил уже, увезу к маме в Канск, а вернусь в Магадан, поговорю с Шалимовой Марией Григорьевной, главврачом Хасынской районной больницы. Она жена редактора газеты, где я работаю фотокором, должна помочь. В поселке Дебин в Магаданской области, на берегу реки Колымы стоит лучшая лечебница на всём Северо-Востоке страны. Наталью лечить, решил, будем там.
Все это я обдумал, пока осматривал свободные от мебели комнаты квартиры.
На подоконниках пыль, кроме старой тахты и потертого дивана в детской, столов и стульев, да старенького паласа на полу, смотреть было нечего. Нищета и безнадега, полная разрухи жизнь - дорогой для моего сердца семьи – клято смотрела на меня изо всех щелей.
Я ушел в маленькую детскую комнату, даже не спросив, где годовалая дочь, рожденная в мое отсутствие. Откинулся затылком на спинку дивана и зарыдал. Безмолвно, стиснув зубы, проклиная свою отверженность к нормальной жизни и тягу к писательскому ремеслу.
И решил: выведу семью из разрухи, а дальше видно будет, как нам жить. Наталью я жалел до слез, детей любил. И интуитивно понял, что именно мое ремесло на этот раз поможет спасти Наталью. Болезнь излечима.
Облегчив душу от слез, вышел к Наталье на кухню. Наталья приготовила незатейливый обед, наполнила стопку и поставила передо мною:
-Спирт. Уколы сама себе ставлю, - проводила она мой взгляд на медицинскую склянку с жидкостью.
-С возвращением, любимый…
Она все поняла, и спорить не собиралась. Помочь ей кроме меня некому. Мать умерла рано. Росла в интернате. У отца давно другая семья и связи с ним нет. Мои родители Наталью полюбили, ровно свою дочь.
-Где Анна?
Я уже знал имя младшей дочери. Заходил в магазин на берегу Индигирки. Знакомые женщины скорбно поведали о беде в моей семье.
-В больнице. Пневмония. Через неделю выпишут.
Решение принято и переиначивать не стали. В тот же день я пошел к главврачу тубдиспансера. Юрий Егорович Кондаков темнить не стал: с Натальей крайне тяжелая ситуация. Оформлять жену надо на лечение, не медля.
На другой день и отвез Наталью на Баллаганнах в тубдиспансер. Неделю подождал, пока годовалая Анюта поправится, собрал детей и увез самолетом к родителям в Канск. Сам вернулся на Палатку в редакцию.
Месяцем позже приехал трассой и забрал Наталью с Балаганнаха, лечение там не шло ей впрок. Жена Шалимова согласилась помочь, хотя Наталья и не имела магаданскую областную прописку.
Устроил Наталью в больницу на Дебине в элитную палату. Главврач повертел солидные мои корочки корреспондента, перечить не стал; о «третьем» - «особом блоке» мне было известно от нашего корреспондента Стаса Казимирова. Он там лечился. Прописка у Натальи якутская. Главврач намекнул: мол, не положено из Якутии принимать. Но я был житель области. И в моем паспорте она числилась законной женой.
За три месяца в Дебинской больнице Наталья вылечилась от недуга окончательно и навсегда. Привезла детей от родителей на Индигирку. Я оставил работу в редакции и в первых числах декабря вернулся в Усть-Неру.
Привез домой и Соболюху. Зиму мы пережили трудно, я оставался без постоянной работы долго. Работать в редакции на Индигирке не захотел. Временно устроился грузчиком на нефтебазу. По ночам много читал и писал. Районная газета охотно публиковала мои небольшие рассказы. Но прав оказался Шалимов, когда предупреждал: «Задавит нужда…». На Колыме без северных надбавок – на голом окладе – выжить сложно. Но я не жалел о прошлом. Жалел Наталью и детей и старался жить для них.
Теперь дома я бывал наездами, и к празднику меня ждали. Легко ломить любые трудности, если имеешь дом, любимую семью, знаешь, что ты там нужен и тебя там всегда ждут.
«С любимыми – не расставайтесь. С любимыми – не расставайтесь! Всей кровью прорастайте в них. И каждый раз на век прощайтесь – и каждый раз на век прощайтесь! Когда уходите на миг».
Еще осенью, до снега, пока стланик не лег, я заготовил кедровых веток для ёлки. Дети наскучались по Соболюхе. Наталья ждёт....

(продолжение следует)

Tags: Индигирка
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments