odynokiy (odynokiy) wrote,
odynokiy
odynokiy

Хрустальный... Юрий Зорько (1)

Геологический поселок, до этого живший десяток лет кипучей жизнью, враз захирел и обезлюдел, как будто здоровый полный сил мужик неожиданно слег на нары от скоротечного недуга и отдал Богу душу.

Ничто не предвещало грядущих событий. Большая страна жила своей жизнью, маленький, затерянный в северных далях поселок – своей. Наступающий Новый год таежники встретили как обычно: много ели, пили без меры горькую, горланили песни и дрались, «по пьяной лавочке» приревновав жену к соседу. После боя курантов, донесенного телеканалом «Орбита», вывалили с криками и смехом под звездное небо и расцветили его сигнальными ракетами. А вдогонку сыплющим искрами красным, белым и зеленым огням ударили нестройной канонадой из дробовиков и карабинов. Но не успели в морозном воздухе раствориться дымные шлейфы сгоревших ракет, как из динамика над крыльцом клуба раздался хриплый баритон Высоцкого: «… Гуляй, рванина, от рубля и выше!» Вот только двое бродяг, приодетые по случаю праздника в костюмы и штиблеты, слов песни уже не слышали. Сраженные «северным сиянием», они спали тут же, где и пили, прямо на широком крыльце клуба. К их счастью дежурный, обходя территорию поселка, наткнулся на коченеющих от якутской стужи, франтов. Остаток ночи не состоявшиеся интеллигенты проспали в дымной кочегарке на дощатых полатях.

После всех новогодних праздников, как дурной сон на больную голову, пополз слух о скором закрытии «градообразующей» добычной партии. «Не могут ОНИ этого сделать! Наша сто седьмая уже столько лет копается в недрах Якутии. Мы – кадры Севера!» – горячились оптимисты. «Да бросьте, вы! Слышали, что сказал «а….ш» в Якутске?! Мол, берите столько суверенитета, сколько проглотите! Что им наше сырье! Вот алмазы да золото! С ними номенклатуре можно припеваючи жить. Они сейчас волками начнут республику, как живого сохатого, рвать», – откровенно резали пессимисты.

В феврале главбух развела руками: «Деньги за сырье на наш счет не перечислили. Зарплату выдавать нечем». После этих слов всполошился народ, ломанулся в единственный магазинчик, сметая с полок не только съестное, но и прочий ширпотреб. Кто-то выкладывал из кошелька оставшуюся наличность, а кто - дальновиднее заглядывая вперед, отоваривался под запись. Через неделю мыши бегали в поисках пропитания по пустым полкам и прилавку. Им было невдомек, что перестройка кончилась, началась разруха.

В начале марта встало производство – кончилась солярка. Горючего нефтебаза больше не давала, потребовав рассчитаться по долгам. Начальника сто седьмой партии, ввалившегося по старой дружбе без приглашения в кабинет председателя райисполкома за помощью, тот встретил, как подобает другу, но проводил словами: «… ты сырье для Союза добываешь, так Союза уже нет! Чем могу помочь, так это соляркой и транспортом, чтобы вывезти людей с пожитками и ценное оборудование. Поселок свой консервируй. Оставь пару – тройку сторожей. Будут у района деньги – может, дом отдыха откроем. Места у тебя чистые, красивые. Большая река рядом».

От такого приговора загудел Хрустальный пьяными проводами-расставаниями с песнями, слезами, и опять же, с драками. Покатил кто куда, таежный люд из поселка. Первыми налегке уехали немногочисленные холостяки. Следом за ними подались в родные края выходцы из европейской части бывшего Союза. Семья Лактионовых была из их числа, но с отъездом не спешила, надеясь подыскать работу и жилье в районном поселке. Две причины заставляли это делать. Первая – всего один месяц не хватало им до полного северного стажа, вторая – сын Алешка этой весной заканчивал школу. И когда на прощальном вечере в клубе начальник партии «под занавес» спросил: «Не желает ли кто из семейных остаться зимовщиками в Хрустальном?» – то Александр и Шура, не сговариваясь, в один голос воскликнули: «Мы остаемся!» – За столами по залу прокатились смешки: «Во, дают! Как по команде! В сторожа-охранники геологи подались! Ох, рано встает охрана!» Точку дурашливым насмешкам поставил Долин, пророкотав басом: «Правильно! Единая семья на зимовке – первейшее дело. Да и пацан у них школу без дергания закончит. Похвально разумное единодушие!» На том последнее коллективное застолье и закончилось.

До конца марта, пока держался зимник, к автомагистрали уходили груженные выше бортов вездеходы. Каждый из них тянул за собой тяжелый прицеп, набитый под завязку всякой всячиной. Северяне, те, кому некуда было ехать на Большой Земле, обстоятельно расселялись на рудники золотого Алдана и в старый районный центр. Везли все – срубы бань и лодки, узлы, коробки и ящики с домашним скарбом, бочки, кирпичи и доски, вплоть до последнего гвоздя, не забывая прихватить и что-нибудь «партейное». Резонно полагая, что при нынешней «прихватизации», охватившей страну, грех оставаться в стороне от разворовывания народного добра.

Последние дни стали пробным для тех, кто еще не вывез свои вещи. Дело в том, что зимник, размятый рубчатыми колесами, все больше и больше расплывался от влажного весеннего воздуха и тяжести груженых автомобилей. Еще немного и укатанное за зиму полотно дороги прорежется глубокой колеей, в которой УРАЛы и КРАЗы будут садиться на мосты и никакой дежурный трактор-тягач им уже не поможет. Понимая это и зная, что из Хрустального до следующей зимы, кроме как по воздуху – не выбраться, вчерашние друзья-товарищи начали сходиться грудь на грудь. Каждый хотел уехать раньше другого. Матерная ругань повисла в воздухе, случались и драки, но «петухов» быстро разнимали. Руководивший погрузкой Долин до хрипоты сорвав голос, в конце концов, махнул на все рукой и ушел к себе в опустевший дом. Смахнув грязную посуду, выставил на стол последние консервные банки тушенки. Из хлебницы извлек полбуханки подсохшего хлеба, а из рюкзака, собранного в дорогу – бутылку спирта. И запил горькую в одиночку. Он пил и ревел хриплым, порой пропадающим голосом: «То..о..о не ве..е..е..тер ветку клонит, не..е..е дубра..а..а..вушка шумит, то мое..е..е сердечко стонет, ка.а..к осенний ли..и..и..ст дрожит». – Дальше слов песни он не знал, поэтому замолкал и долго сидел, подперев голову руками, покачиваясь и бормоча нечленораздельное. Очнувшись, булькал себе в кружку глоток – другой спирта, глотал как воду и снова, нещадно фальшивя мелодию, тянул бесконечный куплет.

Тридцатого марта ушла последняя автоколонна, увозя в кабине КРАЗа бесчувственного Долина. Тот, обмякнув большим телом, спал, свесив голову на плечо.

Первое апреля Хрустальный встретил пустыми, без занавесок, окнами, распахнутыми дверями и умолкнувшей дизельной электростанцией. Он, как человек, переставший дышать, с остекленевшим взглядом и полуоткрытым ртом, безмолвно распростерся пустыми улицами под весенним солнышком. С этого дня в Якутии на один заброшенный геологический поселок стало больше.


Александр возвращался в Хрустальный в приподнятом настроении. Объезжая на снегоходе заброшенные участки работ ликвидированной сто седьмой, он высматривал, что из оставленного может сгодиться в его теперешней жизни. И как по заказу, в самом дальнем наткнулся на уцелевший от разграбления балок. От такой удачи хотелось петь. Ведь как раз на Владимирском он собирался на будущую зиму заняться промыслом. Уж больно хороши были вокруг таежные угодья. А тут еще и готовое жилье, зимовье рубить не надо. Чем не подарок судьбы. Выжимая из видавшего виды «Бурана» все подкапотные силы, он спешил, планируя сегодня же вернуться к обнаруженному балку с груженым прицепом. По всем признакам, весна через неделю перевалит через Становик и погонит зиму дальше на Север. Снег сойдет, и если не поторопиться, то не на чем будет завезти «бутор» на предстоящий зимний промысловый сезон.

Широкоплечий сорокалетний мужик с лицом, будто высеченным из камня, управлял «Бураном» как каскадер, лавируя между сугробами, прикрывающими большие валуны. Вся речная пойма, насколько хватало глаз, хаотично бугрилась снежными шапками. Только по закраю тайги, вдоль обрывистого берега, виднелась узкая полоса, свободная от них, но и ее, то тут, то там перегораживали стволы упавших лесин.

Сбавив скорость, Александр покрутил головой, оглядывая небосвод, тайгу и искрящийся на солнце снег. « Красота! А еще говорят, Зима – старуха. Да какая она старуха! Бабенка белотелая! А-а-а-х! – и он втянул полной грудью чистейший воздух с еле-еле уловимым ароматом уходящей зимы, прихорашивающейся, прямо как женщина, перед тем как выйти за порог. – Да, деваха, дня через три-четыре ты верховодку, как прощальную слезу, по всему Алдану пустишь. Однако надо поторапливаться!» – привстав на полусогнутые ноги, Александр направил снегоход ближе к опушке и нажал на рычажок газа. «Буран» рванулся вперед, с хрустом давя наст, в плотной тени коренного берега и, ныряя, как крохаль-луток в размякшую на солнечных просветах снежную перину.

За считанные дни зимы Александр успеет сделать на Владимировский два рейса с грузом бензина, спальников, крупы для собак и всякой «мелочевки». Оставит у балка (зимовья) под навесом снегоход и вернется на лыжах до того, как верховодка полностью закроет лед Алдана. За оставленную в тайге до следующей зимы технику и промысловое снаряжение он не беспокоился. Места глухие, проходных речек вблизи нет, да и с воздуха охотничью стоянку трудно разглядеть – в густом высокорослом ельнике укрылся балок от ветра.

Солнце, перевалив зенит, полого скатывалось к гольцам хребта Западные Янги. Легкое марево слегка размывало очертания далеких белоснежных вершин. До заката оставалось еще часа четыре.

Спустившись по Чуге, Александр выехал к ее забитому торосами устью. Своенравная речка, всю зиму рвавшаяся через ледяной затор, с ослаблением морозов выплеснула темный язык верховодки вдоль левого берега Алдана. Не останавливаясь, приняв только правее, чтобы объехать воду, он перемахнул Большую реку по проседающему снегу и направил снегоход к просвету в стене прибрежной тайги.

Утробно ревя двигателем «Буран», как оранжевый жук, пополз в сопки, карабкаясь по серпантину зимника, заметенному многомесячной пургой. Петляя по извилинам лесной дороги, снегоход вскоре вынес человека из сумрачной тени деревьев на залитую ярким солнцем плоскую вершину. Летное поле таежного аэродрома, девственно чистое, белело под синим небом. Ни одного следа. Самолеты перестали летать сюда еще в ноябре, а вертолет с районной комиссией приземлялся в этом году внизу в поселке у конторы. Тогда же Лактионовы и подписались год проработать зимовщиками, доглядывая обезлюдевший Хрустальный, а Александр еще заключил договор на промысел пушнины, мяса и рыбы. Из вертолета для них выгрузили рацию, генератор для зарядки аккумуляторов, бочку бензина и, в счет аванса будущей зарплаты, продуктов на четыре месяца. Так они из геологов превратились в сторожей.

Солнечный свет и щекочущий ноздри и душу талыми испарениями воздух, как глоток спирта, ударили в голову. Шалея от простора и ребячества вспороть «Бураном» снежную целину, Александр вырулил на поле и погнал на полном газу к его дальнему краю. Подъехав к зеленому вагончику, бывшему когда-то диспетчерской и залом ожидания, он заглушил двигатель и, сняв шубенки, сдвинул малахай на затылок. Посидел, приходя в себя. Над разгоряченным лбом струился легкий парок. С бороды и усов, подтаивая, сползал куржак. Торопясь избавиться от него, он запустил теплые пальцы в пышную растительность на лице и принялся соскабливать оледеневшую изморозь. Стряхнув последние капли, Лактионов встал с сиденья и, шагнув с подножки, провалился в снег чуть ли не до пояса. До высокого крыльца «аэровокзала» шел как вброд против течения, буравя коленями и бедрами сыпучий снег. Поднявшись на широкое крыльцо, повернул щеколду и открыл обшитую войлоком дверь вагончика. Вовнутрь не пошел, не захотел заносить снега на унтах, а с порога осмотрел откликнувшееся эхом холодное помещение. Чисто и все на месте – дощатый стол, лавки, печь из железной бочки и даже дрова лежали рядом с ней аккуратной поленницей.

Сколько же разного народу перебывало в этих старых стенах. Теплые чувства воспоминаний разлились в душе, напомнив, как они с женой, прилетевшие пятнадцать лет назад молодыми специалистами, ждали тогда здесь вахтовку из поселка. Это было в начале апреля. Всю ночь накануне мела пурга. «Аннушка» (АН-2), обутая в лыжи, приземляясь, подняла целое облако снежной пыли. Сын, выскользнув из рук матери, побежал вдогонку за снежинками, но, не сделав пяти шагов, упал, увязнув в не укатанном полотне летного поля. Было солнечно и тепло, они смотрели и смеялись, как их «бутуз» нырял и кувыркался в ослепительно белой снежной перине. Три километра от аэродрома до поселка вахтовка пробивалась полчаса, и жена все это время сушила у печки маленького непоседу, успевшего набрать снега во все дырки.

Давно это было, как будто в другой жизни. Все эти годы он ходил в маршруты, «бил» шурфы, канавы и бурил скважины, кочуя со своим отрядом с одного разведочного участка на другой. Начальник отряда, он был и «жнец, и кузнец, и в дуду игрец». Жену его Шуру, миниатюрную красивую женщину, геологиню с характером, из-за нехватки на добыче специалистов, назначили горным мастером. Через неделю один из приблатненных «перекати- поле» вздумал ее в забое штольни «полапать», но получив коленом в пах и удар головой в каске по подбородку, оказался неспособным стоять смену. Через три дня, не выдержав насмешек в бригаде, уволился и в тот же день уехал на КРАЗе, привозившем уголь для котельной.

После того случая Шуру на участке, а потом и в поселке стали называть «Александра Македонская». Гордо посаженной головой с белокурой короткой стрижкой, греческим носиком и большими серо-голубыми глазами, она и впрямь напоминала образ полководца на рисунке из учебника истории. А уж стремительностью, с какой принимала решения и упорством доводить начатое до конца, превосходила многих в мужском коллективе. Через полгода Шура уже руководила участком. Сын Алеша зимой учился и жил в районном интернате. Летом, пока был маленьким, как хвостик ходил за матерью по поселку, карьеру, штольням, а повзрослев, вел полевую жизнь с отцом в отряде. Последние два летних сезона работал маршрутным рабочим, таская за батей рюкзак с образцами и харчем.

Александр медленно, как бы переворачивая последнюю страницу прочитанной книги, закрыл дверь, секунду помедлил, потом достал из полевой сумки молоток и большой гвоздь. Примерившись, замахнулся. Звуки хлестких ударов, похожие на пистолетные выстрелы, покатились над заснеженным полем аэродрома, но, не достигнув противоположной стороны, растворились в круговороте воздушных потоков.

Отраженные от снежного покрова солнечные лучи нагревали воздух и он, насыщенный влагой, дрожащим маревом струился в синеву неба, прорываясь сквозь поток холодного, падающего вниз. А там, в вышине унесенная влага конденсировалась, образуя легкие переменчивые облака. Южный верховой ветер подхватывал их и, лепя причудливых белых барашков, гнал отарой к побережью студеного океана.

Забив до половины гвоздь, Александр двумя ударами загнул его на дверное полотно и, пробуя надежность запора, подергал за дверную ручку. – «Нормально, ветром как щеколду не откроет, а кому надо – в любое время могут зайти», - с удовлетворением отметил он про себя и, развернувшись, хотел было спуститься с крыльца, но задержался. Солнце било прямо в глаза, его тепло, отраженное от стен, плавило снежную поверхность с заветренной стороны вагончика. Но холод, исходивший от полутораметровой толщи снега, превращал растаявшие снежинки в причудливый лабиринт из тончайших пластинок. Время от времени сказочное кружево с тихим шорохом осыпалось, вспыхивая на мгновения бриллиантовыми искорками. Александр, постояв еще недолго на крыльце, спустился к «Бурану», но садиться не стал, а обошел его по кругу, уминая сыпучий снег. Снегоход, слегка кренясь, осел вниз – вот теперь можно садиться в седло, не боясь, что «конь» завалится на бок. Круто развернувшись, Александр выехал на дорогу и, привстав на ноги, лихо погнал «железного скакуна» в поселок.

Шура ждала мужа в полушубке и валенках на босу ногу у широко распахнутых ворот. Собаки, встретив снегоход с хозяином еще на окраине поселка, сопровождали его по улице до самых ворот шумным эскортом. И как только Александр, словно лесной царь на троне, восседая за рулем «Бурана», въехал во двор, Найда, подскочив в прыжке, лизнула его в нос, а Учур, запрыгнув на заднее сиденье, басовито загавкал, вздергивая кверху морду. Витим же будто ужаленный носился по кругу и заливался в восторженном лае. «Мне что ли от счастья залаять и запрыгать», – Шура, улыбаясь осунувшимся лицом, прильнула к задубевшей куртке мужа. Александр, подхватив жену под локти, поднял и чмокнул в трепетные губы, а потом, перехватив руками под попу, высоко вздернул на себя и понес в дом. От его медвежьей хватки, близкого, обожженного солнцем и морозом, родного лица, Шура податливо обмякла…

Минут через тридцать, сидя за столом и работая ложкой, Александр коротко рассказывал жене, где был, что видел, и что будет теперь делать дальше: «Топлю баню, паримся, спим, а завтра спозаранку погоню к зимовью. Хотел сегодня выезжать, но… банька поманила». Шура, слушая, не забывала подливать и подкладывать, иногда переспрашивала и смотрела, смотрела на своего мужчину. Она безгранично любила его.

Первый месяц в безлюдном поселке для Лактионовых оказался самым трудным за все время жизни здесь. Противоестественная тишина для когда-то шумного Хрустального давила на сознание. Порой безумно хотелось увидеть и старых друзей, и врагов. Каждый звук, донесенный то из промзоны, то откуда-то из-за домов, тревожно и радостно толкал в сердце. Истосковавшиеся души ждали встречи с кем-нибудь из прежних обитателей, но… - то ветер-бродяга, забавляясь, гонял пустую консервную банку, или хлопал не прикрытой дверью. Шура в таких случаях, зябко передергивая плечами, говорила: «Ну, прямо как на кладбище!» Александр, подхватывая слова жены, заканчивал Высоцким: « …ни друзей, ни врагов не видать. Все уютненько, все пристойненько – исключительная благодать…!» Шура, шутливо замахиваясь, восклицала: «Богохульник!»

Постепенно суровая действительность затушевала остроту ощущения оторванности и втянула в борьбу за выживание.

Лето пролетало в бесконечных трудах и заботах. На нежных женских и неокрепших юношеских ладонях водянистые, кровавые мозоли засохли и отвердели, а у Александра по ночам ломило спину. Первой стройкой, начатой им еще в мае, была больша..а..я теплица под стеклом с грядами в коробах, приподнятыми над землей, и печью с водяной рубашкой для обогрева при частых заморозках. Такое устройство обеспечивало выращивание в здешних условиях самых необходимых овощей. Передав в начале июня теплицу в полное распоряжение Шуры, Александр «убежал» на две недели в зимовье - рубить путики для зимнего промысла на «Буране». Вернувшись в поселок, затеял с прилетевшим сыном перестройку двухквартирного дома, в котором жила семья, в трехкомнатные хоромы с большой русской печью и с кухней – столовой. Во всю длину дома с солнечной стороны пристроили застекленную веранду. Наличие в заброшенном поселке строительных материалов и положение – «сам себе хозяин» - разбудили в Александре запойную страсть строить. Он не жалел ни себя, ни сына, вкалывая до измождения от зари до зари. Шура, поначалу радуясь безмерным устремлениям мужа, начала «брать их в берега». Планируемую переделку чердака в мансарду решительно пресекла, заявив, что заезжие гости запросто могут пожить в одном из пустующих домов, а вот баня требует ремонта, и вообще, пора дать мальчику (сыну) передышку. Сама же повязав, как пират, на голову красную косынку, с утра до позднего вечера трудилась в теплице, на летней кухне и у корыта со стиркой. Про ноготки, подкрашенное личико и платье с туфельками она забыла. В брюках геологической робы, в клетчатой мужской рубашке и кедах она, загоревшая, без лишней капельки жира, гляделась красавицей. Алешка за вечерним чаем, уминая блины или пирожки с сосисочным фаршем, говорил ей: «Мамка, ты у нас Александра Македонская. Красива..а..я!» – Шура, заливаясь румянцем и бросая украдкой взгляд на мужа, отвечала: «Ешь, ешь, сынуля, не отвлекайся. Тебе надо хорошо кушать, ты же растешь!» У отца от слов сына теплели глаза, он откидывался на спинку стула и, положив тяжелую ладонь Алешке на плечо, слегка трепал, говоря: «Алексей, мать нашу звать Александра. Она не только красивая, но и добрая, умная и большая труженица. Нам с тобой здорово повезло!» «Да ну вас! Подлизы! Будет вам завтра пирог с рыбой», – Шура подхватывалась из-за стола и убегала к плите как бы за чаем. На самом деле у нее от счастья трепетало сердечко и голова шла кругом. А перед мысленным взором Александра вставало неприкрытое тело жены, когда они в бане нежились друг к другу. Для него она была самой прекрасной женщиной на Земле.


В августе строительная лихорадка сменилась заготовкой дикорастущих даров природы. Год выдался урожайным – кормовым для всего зверья и птиц в тайге. Такого количества грибов, ягод и шишек кедрового стланика Лактионовы давно не видели. Поначалу они втроем «косили» боровики и подосиновики, «гребли» смородину-каменушку и голубику, но вскоре Шура взмолилась: «Мужики, а когда мне все это перерабатывать?! Мне ведь надо еще лекарственных сборов наготовить. Чихать и кашлять начнете, чем лечить – аспирином, так я лучше чабреца и смородины насушу». Александр, штопавший с сыном в это время сеть, отложил челнок и, подойдя к жене, перебирающей ягоду, присел на корточки перед нею: «Завтра с Алешкой смотаемся на Кривое улово, бросим сетки, а на обратной дороге золотого корня накопаем. Мы его тебе промоем, высушим и порежем, ты только водочную настойку с ним сделай – первейшее лекарство от всех болячек. Лады?» «Ладно, доктор Айболит, – Шура, пересыпав с ладони отобранную ягоду в кастрюлю, чмокнула мужа в лоб. – Дней через десять пойдет брусника, за ней шишка на стланике поспеет – вот это можете брать в неограниченном количестве. А теперь руки мыть и ужинать!»

На следующий день, поставив с утра сети, отец и сын, орудуя заостренными палками, копали корни родиолы розовой. Приустьевая пойма безымянного ключа, впадавшего в Большую реку, радовала обильными зарослями прямостоячих стеблей с мясистыми продолговатыми листьями. Александр, увлеченный раскопками большого корня, стараясь извлечь его целиком, зарывался в супесь все глубже и глубже. Алешка в это время промывал выкопанные корни в холодной воде ключа. Крупный согжой с царственной короной разветвленных рогов бесшумно, словно призрак, появившийся из стланиковых зарослей, заставил его припасть на мокрую гальку. Мелкашка, как и учил отец, лежала рядом. Олень, пробежав гулкой рысью по открытому склону вниз, встал у кромки воды, высоко подняв голову. В этот момент пуля, выпущенная Алешкой из «тозовки», ударила его в шею под основание головы. Зверь, не дернувшись, рухнул как подкошенный.

Александр, услышав выстрел, тут же высунулся из глубокого подкопа. Алешка тянул руку в сторону реки: «Батя, я согжоя завалил!» Возглас младшего Лактионова так и звенел от торжества. А вся фигура в обношенной полевой робе с поднятой над головой винтовкой и широко расставленными ногами красноречиво утверждала: «Это я добыл зверя!» И Лактионов старший не упустил случай. Интуитивно прочувствовав момент, он дал сыну возможность окончательно утвердиться в себе. Нарочито сдержанно похвалив за меткий выстрел, Александр многозначительно поинтересовался: «Сам освежуешь, или помочь?» Алешка, моментально уловив, куда клонит отец, не раздумывал и секунды. Изо всех сил стараясь придать голосу убедительность, ответил: «Конечно, сам! Сделаю все, как ты учил. Будь спок!» Но все-таки, когда пошел к туше, лежащей у самой кромки воды, не сдержал ребячьей нетерпеливости. Не пройдя и половины, кинулся бегом, да так, что хрусткий галечник брызнул из-под ног.

Со времени прошедшего июня, когда Алешка, закончив школу, добрался попутной оказией по Большой реке до Хрустального, он заметно окреп и возмужал. И если до поры до времени это не бросалось в глаза, то первый добытый и освежеванный им олень заставил Александра и Шуру по новому взглянуть на сына и согласиться с действительностью – их птенец вырос в молодого кречета и скоро покинет родное гнездо. Еще на зимних каникулах сын демонстрировал приписное свидетельство, выданное военкоматом. Тогда-то он и заявил, что пойдет срочную служить на флот. Оказывается, дед (отец Александра) – отставной капитан первого ранга в личной переписке с внуком, соглашаясь с его просьбой, ответил: «Как только получишь повестку на медкомиссию, лети ко мне, я тебя в два счета на Северный флот определю». На вопрос родителей: «А как же учеба в ВУЗе?» – сын ответил: «После флота».

На том семейном совете и порешили: если военкомат побеспокоит Алексея осенью, то он поступит так, как предлагает дедушка, если нет – то зиму проживет с ними в Хрустальном. А весной Александр с Шурой возьмут отпуск с последующим увольнением и они все вместе навсегда покинут Якутию.


Первые дни сентября ненастило. Темные, переполненные влагой тучи, ползли брюхастыми рыбинами, цепляясь хвостами за лесистые вершины сопок. Порывистый ветер бесцеремонно рвал золотое убранство осени. Временами сек мелкий холодный дождичек. Отец с сыном в сопровождении Учура поднимались вдоль небольшой таежной речки. Где у самой воды, где – срезая излучины, они безостановочно шли и шли взъерошенной угрюмой тайгой. Собака, бесшумно мелькая бубликом хвоста, появлялась в просветах стволов то слева, то справа от тропы. Александр по привычке нес карабин, уравновесив его тяжесть, на полусогнутой руке. Алексей, копируя во всем отца, точно также держал свою «тозовку». Зимовье они прошли минут двадцать назад, не останавливаясь на роздых. Лактионовы держали путь к облюбованному еще летом мелководному перекату. Выше его речка почти километр петляла спокойным уловом, а дальше до самых истоков ее поток пенился перекатами и каменистым мелководьем с редкими ямками – уловами. Вот перед этим длинным уловом отец с сыном еще летом начали строить заездок для осеннего промысла скатывающейся с верховий рыбы. В этот заход они несли последнее, что недоставало в конструкции примитивно-простого орудия лова – кусок металлической сетки, широкую доску-створку и разобранное на составные доски корыто.

Срезав очередной кривун, таежники вышли к своей летней стоянке, разбитой на обрывистом берегу чуть выше заездка. Раскидистая ива, что летом прятала табор в густой тени листвы, встретила их совершенно голой. А ее, когда то пышное одеяние, сплошным желто-оранжевым ковром устилало таборный навес и вытоптанный круг с кострищем в центре. Раскачивая тонкие ветки, ива тоскливо жаловалась людям на ветер, сорвавший с нее подарок осени. Было сыро и пар изо рта относило к стынущей воде. Охотники без разговоров сноровисто обжили «таежную гостиную» и уже через полчаса с пришвыркиванием запивали горячим чаем домашнюю тушенку из оленины с пышным белым хлебом. В сумерках закончив с недоделками, они обратной тропой вернулись в зимовье. Здесь их ждал рай обжитого балка. Даже Учур какое-то время провел в тепле у порога, но, опорожнив двухлитровую кастрюлю каши с рыбой и, вылизав подушечки мохнатых лап, запросился наружу. Под балком была конура из «трех комнат», и когда Витим с Найдой оставались в поселке, он без конкуренции занимал любую из них.

На следующий день спозаранку отец с сыном вернулись налегке к заездку. Уровень воды в запруде поднялся, и теперь она многочисленными струями била из щелей между жердями. Обойдя загородку, проверяя ее и укрепляя, где надо, Александр поднял заслонку сливного окна, и вода небольшим водопадом устремилась в корыто с затянутым сеткой дном. «Система» работала, как часы. Убедившись в этом, таежники сняли корыто, давая потоку свободно переливаться через окно. Теперь рыба без преград до поры до времени будет свободно уходить с верховий речки в зимовальные ямы на Большой реке. Но как только промысловики вернут корыто на место, крупная рыба пойдет с потоком в него, задерживаясь на сетке, чтобы потом оказаться в одном из приготовленных бочонков, ну а мелочь сама найдет дорогу через щели в изгороди. Закончив работу с проверкой заездка, таежники поднялись на пологий склон, заросший невысоким листвяком и редким кедровым стлаником. Здесь на белом ягеле зеленели купины брусничника, сплошь усыпанные ягодой. Набрав зубастыми совками полные горбовики крупной и твердой, как горошины, брусники, они не спеша зашагали к зимовью. Учур, как медведь-пестун, лакомившийся тут же на склоне перезрелой голубикой, зашнырял челноком по тайге впереди них.

Проведя еще одну ночь в зимовье, Александр с сыном двинулись в обратный путь. Ночью северный ветер отогнал тучи к Становику и там надежно насадил их на крутобокие гольцы. Под утро вызвездило, легкий морозец украсил серебряным куржаком подлогу золотой тайги. Веточки кустиков, пожухлая трава и мох покрылись хрустальными иголочками. Воздух можно было пить, как газировку. От каждого вздоха пощипывало во рту. Несмотря на груз, шли ходко и к четырем часам дня вышли к Большой реке. На каменистой стрелке, что узкой полосой суши отделяла Чугу от Алдана, слегка дымился прогорающий костерок. Рядом с ним на плитняке под куском такого же камня их ждала записка – «Мужики, сети ваши проверили, рыбу забрали с собой, встретимся в Хрустальном. Николай». – «Ну вот, Алешка, ты еще утром Никаноровых вспоминал. Легки они на помине. Сети перетряхнули, рыбу почистили и даже закидушки на требуху для налима поставили. Давай быстрее выдернем лодку с мотором на воду, да по газам – домой. Они час как, не больше, отвалили отсюда».

Николай и Василий Никаноровы – эвенки из Куталаха, села ниже по течению Большой реки, регулярно наведывались к Лактионовым. Они раз в две недели проходили на моторе по реке то вверх к Суон-Титу, то спускались обратно. Эти промысловики были самой надежной ниточкой связи зимовщиков с большим миром.


Как только нос «казанки» с гулким стуком высунулся на каменистый берег, Учур выпрыгнул из лодки и тут же отметился на торчащей неподалеку причальной свае. Дернул пару раз лапами замытый весенним паводком галечник и затрусил по дороге к дому. Закинув якорь-кошку в спутанный клубок ржавого троса, что как голова Горгоны, торчал в краснотале, таежники не спеша последовали за собакой. Мотор с лодки, бачок с бензином и весла не снимали, укутав только «Вихрь» куском плотного брезента. Похрустывая кварцевой отсыпкой, они тяжеловато поднимались с грузом в горку. Вскоре навстречу вылетели с лаем собаки. Учур, забегая то слева, то справа, гулко басил, содрогаясь всей своей мохнатостью: «Дескать, вот я вам хозяев привел!» Найда с Витимом лезли в ноги, подставляя спину, бока – чтобы их потрепали, и тыкались носами в лица, как только Александр или Алешка наклонялись к ним.

«Как раз к бане подоспели, мужики!» – братья Никаноровы – смуглолицые коренастые эвенки, сдержанно улыбаясь, похлопывали их по плечам и спинам. «И к тройной ухе с печенью налима!» – подала голос из летней кухни Шура, хлопочущая у плиты. «Со спиртягой и чесночком!» - причмокивая, добавил Василий.

В баню пошли все разом, но только в скорости трое, охая, выскочили из банного пекла наружу. Приходя в себя, братья и Алешка, словно рыбы хватая воздух, отдуваясь, плюхнулись на лавку под навесом. А Александр, выжив слабаков из душистого березового рая, в одиночку, по-медвежьи взревывая, хлестал себя еще и еще…, а отведя душу, вывалился малиново-красным телом из щедрой баньки на лавку рядом с остальными. Отдышавшись и слегка продрогнув, все вновь полезли на полок. И опять банная утеха повторилась не раз, и не два….

Отужинав ухи и в меру выпив (все, кроме Алешки), мужчины, сидя на ступенях крыльца, неторопливо обсуждали предстоящий зимний промысел. О безобразиях, творящихся в России, даже не упоминали – это была не их жизнь. «Однако парень, соболюшки ноне много будет, на голубичнике все колоды колбасками помечены», – поглаживая грудь и живот, растянуто говорил Николай. «Медведь, однако, рано ляжет. Он уж сейчас жиром заплыл по самые уши» – вторил Василий. «А вот согжой с сохатым за Тимптон уходят, значит – снегу будет много», – продолжал делиться наблюдениями Николай». «Ты, Сашка, ноне я видел – по Чуге промышлять собрался. Стоящее место. Мы уж туда с Васькой на оленях ходить не будем. Чо мешать то. Нам и Амедичи хватит». «Ты, парень, скажи своей Шурке, если надо чо, так мы подбросим – всю зиму мимо вас сквозить будем!» – поддержал брата Василий.

Братья Никаноровы покинули гостеприимный дом еще затемно. Александр с собаками пошел на берег провожать их. «Хорошо у тебя, парень, жена уху варит. Ты ее, однако, не бей!» – напутствовал на прощание, явно не равнодушный к Шуре, Василий. Он был младше Николая лет на десять. «Да ты чо, однако. Сашка ее на руках носит. Сам видел!» – посмеиваясь, успокоил брата Николай. «Ну ладно, Сашка, будь здоров!» – и братья по очереди пожали Александру, как потом окажется, в последний раз, руку.

Вскоре после отъезда Никаноровых отец с сыном ушли в тайгу, прихватив Витима и Найду, для разминки перед пушным сезоном. Учура оставили «на хозяйстве» – защищать Шуру. Поднимаясь вверх по Чуге, таежники несли в рюкзаках сложенные надувные лодки. На этих «резинках» предстояло сплавлять вниз по речке бочонки с рыбой. У зимовья задержались ненадолго – попили чаю, занесли вовнутрь рюкзаки с лодками и, закинув на плечи широкие лямки, стягивающие пустые бочонки, заторопились к заездку.

Здесь они проживут у костра несколько дней, промышляя рыбу. Осенняя путина скоротечная, в зависимости от погоды и хода рыбы – три–пять дней. Но каких…! Ночью морозец, днем снежные заряды, а рыба, скопившись в запруде, устремляется в сливное окно, когда ей вздумается. От стылой воды, холодных и скользких рыбин пальцы рук сводит в судороги. Ноги в резиновых сапогах, омываемые напитанным снегом потоком, словно деревяшки, теряют всякую чувствительность. Из носа течет бесцветная влага, смешиваясь с тающими на лице снежинками. Случается, рыба прет «девятым валом» и еле-еле успеваешь выбирать ее из корыта, а слева и справа через загородку перелетают серебристые хариусы и темноспинные ленки. Азарт, однако!


В двадцатых числах сентября в Хрустальный неожиданно пришла радиограмма – призывной отдел военкомата, предписывал Лактионову Алексею Александровичу в двухнедельный срок явиться на медкомиссию. Депешу принимала Шура. Она дежурной радиосвязью еженедельно обменивалась короткими сообщениями с радистом заготовительной организации.

Закончив радиосеанс, Шура несколько раз подряд перечитала сухие строчки «… в двухнедельный срок явиться…» Глаза с каждым разом наливались все больше и больше слезами. Вот, оказывается, как мало времени осталось Алешке жить с ними. Ведь еще летом было решено: только придет повестка на медкомиссию, он срочно улетит в Подмосковье, и они военкомату ответят, что сын по семейным обстоятельствам сменил место жительства.

Поплакав немного, Шура принялась перебирать вещи сына, готовя их ему в дорогу. С первого раза, все, что отложила, в объемистый рюкзак не вошло. Она несколько раз вынимала и вновь укладывала. Долго не могла придумать, как упаковать обувь, костюмы, рубашки и куртку для города. В конце концов, вынув все и перегладив, аккуратно сложила и развесила в Алешкиной комнате – вернется сын из тайги, сам соберет свой рюкзак.

(продолжение следует)

Tags: Алданское нагорье, Сибирь, геология
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments