odynokiy (odynokiy) wrote,
odynokiy
odynokiy

Categories:

Однако, паря, случайностей не бывает...(9-11) Юрий Зорько

Глава IХ

Генка, вспоминая последние месяцы службы, со смехом рассказывал про этого, переведенного в Забайкалье перед выходом на пенсию, служаку. Те летние сборы под его командованием повеселили всех. Начал новый начальник артиллерии с того, что приказал выше палаточного городка вырыть котлован под гауптвахту. Яму трехметровой глубины и в сечении три на три метра затянули поверху (чтоб свободы не видели) плащпалатками. Постоялец в ней появился в первый же день – первогодок, не успевший взять под козырек при встрече с грозным блюстителем устава. А жара стояла за тридцать пять в тени. И в то время как все, обливаясь потом, перекатывали по сопкам вручную орудия с одной огневой на другую, тот салага возлежал на шинели в прохладе котлована. Неудивительно, что в последующие дни «уставнику» стали попадаться на глаза в неряшливом виде «деды». Скоро гауптвахта оказалась переполненной. А если еще учесть, что повара, расположенного рядом котлопункта, нет-нет, да и опускали «старикам» бачок с компотом или с сахарными косточками – то вместо сурового ада получился из «губы» рай. Через неделю всех из «эдема» выгнали, а в котлован уложили ящики с консервами, мешки с крупой и прочий харч, что портило солнышко и грызли мыши.

На этом ретивый служака не успокоился. Кроме ежедневной утренней зарядки, коей при прошлом начальнике никто себя не утруждал, теперь каждую субботу личный состав минометных батарей и противотанковых взводов бегал с полной выкладкой кросс. Причем бойцы, занявшие первые три места, поощрялись увольнительными на воскресенье. Каждый из них по своему усмотрению мог этот день валяться на койке, или загорать на одной из обдуваемых ветром окрестных вершин. А мог своим ходом туда и обратно сгонять за пять километров на юго-восток, где в знойном мареве блестела латунными пилонами изогнутая крыша дукана, а за ней, как мираж, зеленела пойма Онона. Неожиданная возможность на несколько часов оказаться в другом мире многих заставила по- настоящему выложиться в первом марш-броске. Борьба разгорелась нешуточная. Но когда вернулись, разочарованные захиревшим Цуголом, первые счастливчики, накал соперничества заметно ослаб, и у Генки появилась возможность неоднократно попадать в тройку призеров. Получив увольнение он, как в детстве, целый день пропадал на реке – купался, лазил по кустам черемухи, собирая крупную ароматную ягоду. Редких оставшихся в селе знакомых обошел в первом же увольнении и больше к ним не ходил. Гнетущее впечатление произвели спивающиеся земляки.

Тем временем в лагере армейскую жизнь новый начальник артиллерии продолжал приводить в строгое соответствие с требованиями устава. Особенно не давал покоя караулу. Как-то раз, обходя с начкаром ночью посты в парке боевой техники, он наткнулся на покачивающийся санитарный УАЗик. Тут же поднял в «ружье» караул и приказал окружить фургон. Каково же было его изумление, когда в проеме открытых задних дверей он увидел две пары ног. Причем нижняя пара была босая и не очень чистая, а верхняя поблескивала подковками яловых сапог. Утром на разводе личный состав, выстроенный в каре, с интересом слушал диалог подполковника с капитаном Щиенко. А перед строем стоял, понурив голову, батальонный фельдшер. «Товарищ капитан! Вы установили личность особы с грязными ногами?» «Так точно! Товарищ подполковник!» «И кто же это?!» «Б….! Товарищ подполковник!» Служака, развернувшись к фельдшеру, торжествующе воскликнул: «А что я говорил! Вражеский агент заражал медсанчасть ……!» И уже осуждающе добавил: «Как же это так! Медик и б… с грязными ногами…» Помолчал, сурово насупившись, потом поднес руку к козырьку фуражки и грозно объявил: «Трое суток гауптвахты, товарищ старший сержант. Отсидите по возвращению в часть. Стать в строй!»

Генка, стоящий в задней шеренге, не удержался и громко захохотал. Он знал этого «агента» (как и многие другие) – в двух километрах от лагеря стояла кошара, в ней сезонные рабочие стригли овец и «агент» кашеварила у них. Заразительный хохот подхватили, и скоро весь строй ржал жеребячьим табуном. Подполковник было заулыбался сам, но потом, напустив строгий вид, махнул капитану: «Командуй на занятия!» И чтобы тактику наступления в противогазах отрабатывали! А то, ишь, весело им!»

А им, двадцатилетним парням, действительно было весело. Несмотря на то, что несколько месяцев назад они могли остаться «вечно молодыми», став на пути хунвейбинов Мао, пообещавшего пить чай в Чите на пятидесятилетний юбилей Октября. Личный состав первого эшелона прикрытия границы тогда всю зиму находился в готовности номер один. А неделю до праздника и неделю после вообще не снимал шинели и бушлаты даже на ночь. Ружкомнаты в казармах стояли с открытыми пирамидами, а в парке, у загруженной боеприпасами боевой техники каждый час прогревали моторы. На ежедневных занятиях политруки батальонов говорили: «У противника девятикратное преимущество в живой силе, но он уступает нам в вооружении. Наша задача – задержать его на два часа…. Не бросайтесь в рукопашную, не жалейте патронов, бейте в упор. Кто уцелеет…»

Слава Богу! Мао передумал в тот раз праздновать большевитский переворот. Позднее в другом месте длинной Советско – Китайской границы «ружье, висевшее на стене», все-таки выстрелило (на Даманском). Но Генка в тот год уже крутил баранку в одной из геологических партий на юго-востоке Забайкалья. После демобилизации он не вернулся к родителям в Якутию. Старики только вздохнули: «Что уж тут поделаешь! Пришло время выбирать детям свою дорогу…» - Братья-двойняшки учились во Владивостоке в мореходке, а дочка, красавица Катя упорхнула в Ленинград (С.Петербург), выйдя замуж за преподавателя из горного института. Генка тоже собирался обзавестись семьей, безрассудно влюбившись по фотографии. Правда, для этого требовался сущий пустяк – услышать ответ избранницы. На последнем месяце службы он, как в детстве рисуя в воображении счастливые картинки встречи, уверовал, что она ответит: «Да!» Пребывая в эйфории от открывшегося за воротами КПП полка светлого будущего, Генка «при полном параде» – в мундире и значках солдатской доблести на попутных перекладных приехал в Мотогор – базовый поселок геологической партии.


Глава Х

Сюда он ехал не случайно, а по вызову отдела кадров - работать водителем, но главное, в соседнем селе жила сестра армейского друга Сереги. С ней (Таней) Генка переписывался все время, пока служил. Это в нее он влюбился по фотографиям и нежным письмам до того, что в конце службы стал мечтать о женитьбе. Хотя по началу они писали друг другу ничего не значащие письма: о погоде, природе и друзьях–подругах, да обменивались удачными фотками. Лишь к концу второго года в длинных сочинениях появились первые чувственные нотки. Дальше – больше, письма стали переполняться личными переживаниями и откровениями, постепенно превращаясь в любовные послания. И если от Генки они приходили к ней пачками (почта в бездорожную глушь доставлялась только раз в месяц), то Таня всегда отвечала одним, полным охов и ахов письмом. Распаленный долгим ожиданием и волнующей в ее ответах недосказанностью, он опять строчил письмо за письмом. И чем ближе подходила служба к концу, тем более страстными становились в них строчки. Выплескиваясь из души влюбленного романтика, они рекой лились на бумагу в ночной тиши ленкомнаты. Теперь вот предстояло их повторить, глядя в глаза живой девчонке.

Генка, внешне спокойный, оформляясь в отделе кадров на работу и заселяясь в рабочее общежитие, внутри весь трепетал. В ожидании первой в жизни встречи с Таней, он в сотый раз представлял, как возьмет ее за руку и скажет главное, зачем сюда приехал…. Поглощенный своими переживаниями, парень не задумывался, что для начала надо найти друга, работающего уже месяц в этой партии.

Серега нашелся сам. Генка встретил его в первом же рейсе на одну из буровых. Тот подошел в замасленном комбинезоне, будто и не менял свою самоходку на буровой станок, когда Генка открывал сливной кран. Улыбаясь на все тридцать два, Серега тиснул протянутую руку и, не отпуская ее, зачастил забайкальской скороговоркой: Здорово, паря! Ну, наконец-то, объявился, а то сеструха мне все уши прожужжала – когда, когда твой однополчанин приедет. Ждет она тебя, паря, как будто в армию провожала!» От слов друга Генку бросило в жар, густой румянец разлился по щекам, а на верхней губе даже высыпали бисеринки. На что Серега, глянув изучающе, похлопал Генку по плечу и рассудительно охолонил: – «Но, но паря! Не кипятись! Сеструха у меня хоть и смазлива, но с характером кобылка. Пообщаетесь месяц – другой, там и поймешь, серьезный чаек у вас заваривается, али нет». – Присев на корточки, Серега обмакнул пальцы в заполнявший зумпф раствор, потер друг о друга, проверяя качество и, заканчивая разговор, предложил: «Через день у меня длинный выходной. Подъезжай вечерком, Танька как раз из Газимура вернется. Поговорите…, а то все письма, да письма».

Но так случилось, что больше друзья в этой жизни не встретились. В ту смену диспетчер перенаправил Генку возить воду на другую буровую, бурившую с полным поглощением промывочной жидкости. Воды требовалось много и молодой водитель, недавний солдат, подчиняясь слову «Надо!», гонял тяжелый сто пятьдесят седьмой, как экспресс. Временная дорога, пробитая серпантином по крутым таежным склонам, того и гляди, могла скинуть водовозку в глубокий распадок на вековые лесины и камни. Постоянно рисковавшего Генку беда в тот раз обошла стороной. А вот Серега, отправившийся в тайгу за свежаниной к встрече с другом, нарвался на самострел, установленный на звериной тропе.

Жакан из старенькой одностволки проделал в его теле страшный путь от поясницы до ключицы. Шедший с ним шестнадцатилетний племянник попробовал вынести раненого на себе, но не смог. Малейшее движение причиняло несчастному адскую боль, от которой он, не в силах ее терпеть, заходился в душераздирающих стонах и терял сознание. Придя в себя после очередной попытки двигаться, Серега понял, напарник зря теряет время. Оно уходило вместе с кровью, сгустками выталкиваемой из раны. Осознавая близость смерти, он позвал парня, мастерившего волокушу: «Племяш, поцелуй меня и беги за подмогой. Часа через два я начну стрелять, чтоб вам по темноте было легче меня найти…. Прощай, коль не даст Бог свидеться…»

Серега лежал, распластав простреленное тело на узкой прогалине, покрытой ковром мха. Дышал, чуть-чуть вздымая грудь. Воздуха не хватало, но когда он делал глубокий вздох, волна невыносимой боли вырубала сознание. В себя он приходил все медленней и медленней, нехотя возвращаясь из небытия в мир, полный боли. И каждый раз, теряя ощущение еще одной части тела, знал – скоро он весь останется там…. А солнце тем временем завершало свой дневной путь. И когда его красно-оранжевый диск коснулся таежной гряды, лицо Сереги, обращенное к светилу, стало стремительно бледнеть. Открытые глаза потускнели и темнота, сгущаясь, заполонила сознание….

Серега умер до того, как племянник добежал до села. Искали его с факелами всю ночь, блуждая по звериным тропам распадков, похожих в темноте друг на друга, как две капли воды. Нашли с восходом солнца…

Первая встреча Генки с Таней произошла на похоронах Сереги. Безучастно глянув на него, как будто перед ней стоял неодушевленный предмет, она прошла мимо. Как сильно не горевал Генка по потере друга, неожиданное поведение сотворенной в мечтах суженой больно резануло и без того растревоженное сердце. Улучив момент, он взял ее за руку, готовясь сказать, кем был для него Серега, но та резко вырвала ее и, содрогаясь в рыданиях, убежала. На все его попытки заговорить с ней еще раз девчонка, закрывая лицо вздрагивающими ладошками, молчала. И только на девятидневных поминках Таня, подойдя к курившему со всеми на крыльце Железнякову, сказала: «Гена, тебе незачем сюда больше приходить» - и, не добавив ничего более, отошла к подругам. От ее слов парень беспомощно закрутил головой, как бы спрашивая: «Почему?» - у окружавших их людей. Но вокруг сочилось слезами горе, и никто не увидел его отчаянного взгляда.

Обида испепеляющим шквалом верхового пожара полыхнула в Генкиной груди, охватила сердце огненными струями. И он, не проронив ни слова, спустился с крыльца. Как дошел от села до общежития не помнил, а в комнате сразу упал на кровать. Лежал, зарывшись головой в подушку до самого утра. В глазах и воспаленной памяти стояло лицо Тани, и звучали ее слова. На следующий день на работу не вышел - от свалившихся в одночасье на его голову бед запил по-черному. Пьянствовал до тех пор, пока в одно утро не ощутил пустоту внутри и безразличие к жизни. Не бритый, со всклокоченной гривой отросших после армии волос, внутренне сотрясаемый похмельной дрожью, он направился к конторе. Готовый ко всему, обреченно переступил порог отдела кадров. В нос пахнуло смесью духов, потных тел и лежалой бумаги. – «Вот он, красавец! Хорош! Думали, человека на работу пригласили, а он пьяницей оказался», - грудастая тетка в цветном платье и с размалеванным лицом бесцеремонно оглядывала потупившегося парня. Вторая, с гладко причесанными в узел волосами и в каком-то сером невыразительном костюме, глянула в его сторону и сухо сказала: «Увольнять будем по статье. Пиши, Леопольдовна, проект приказа». Услышав «приговор», Генка облизал рот, сохнущий от выпитого накануне спирта и, развернувшись по-военному «кругом», вышел из душного кабинета в коридор. Очень хотелось, как можно быстрее, оказаться на свежем воздухе. На крыльце его встретили тихим шелестом листьев березы, подернутые желтой краской ранней осени и синее, синее небо. Лавка, не обсохшая в тени от утренней росы, холодным компрессом приложилась к заду, и сразу стало легче голове, трещавшей от недельного запоя. Захотелось есть. Машинально обшарив карманы, Генка кроме смятого рубля ничего больше не нашел. «Да, не густо. И занять не у кого, ни друзей, ни врагов…», - от невеселой мысли с пронзительной ясностью вспомнились лица Сереги и Татьяны. Сжигавший его последнюю неделю огонь, полыхнув в груди, тут же угас, гореть было нечему…

А Татьяна всю эту неделю белугой ревела в подушку. На полу у кровати белел ворох смятых писем, и глянцем поблескивали мелкие кусочки Генкиных фотографий. Время – лучший лекарь, оно поможет ей, а сейчас раненое смертью брата сердце не хотело радоваться и любить…


Глава ХI

Сидя на лавке, Генка машинально разглаживал помятый карбованец. Из задумчивости его вывел голос начальника партии. Тот, приближаясь по коридору к выходу, на ходу громко обсуждал с кем-то понятные только ему и собеседнику проблемы. Выйдя на крыльцо, седовласый татарин остановился. Увидев Генку, обернулся к подошедшему техруку, спросил: «Федор, тебе нужен этот молокосос на производстве?» - и, с легкой брезгливостью на губах, кивнул на сидевшего, будто взъерошенный воробей в луже, выпивоху. «Да, Сагитт Валихметович, начал работать то он неплохо…. Я его на месяц к Гордеевичу в слесаря определю. Продолжит пить – уволим по тридцать третьей». – И обращаясь уже к Генке, техрук властно скомандовал: «Вставай, Железняков и - к завгару. Исправишься – вернем на водовозку, нет – уволим к чертовой матери! Понял?!» Генка вскочил и неожиданно для себя радостно выпалил: «Так точно!» Но его уже никто не слушал; начальство, переговариваясь, спускалось по ступенькам к подъехавшему вездеходу. Хлопнули дверцы и автомобиль, выбросив сизоватое облачко, отъехал от конторы. И тут на открытой березовой аллее Генка увидел ЕЕ…. До боли знакомые глаза и совершенно незнакомая короткая стрижка, и точеная фигурка. А голос, как из далекого прошлого. – «Здравствуй, Гена! Слышала, девчонки в камералке судачили о парне, что из армии пришел. Говорили, синеглазый, статный и форму еще не снял. Я, почему то сразу почувствовала, что это ты. Сколько лет мы не виделись? Много! Но я тебя узнала! А ты меня?» Ошеломленный Генка с удивлением рассматривал стоящую перед ним девушку. Его взгляд метался с лица на грудь, бедра, ноги и обратно на лицо: «Красивая, даже очень…. Знает меня….» Память лихорадочно листала страницы прожитого, освобождая голову от хмельного угара. И в какой-то миг озарила вспышкой детство – Цугол, соседский двор и три сестренки, бегущие голышом от бани к дому. Точно! Младшая из сестер - Ленка, та, что на геолога учиться уехала. – «Лена, неужели это ты! Такая….» - Не найдя слов выразить восхищение, Генка, вскинув руки, нарисовал в воздухе прозрачную нимфу. – «Какая… ?!» - глаза геологини волнующе заискрились, порождая ответное волнение у Генки. Пустота в душе стала стремительно заполняться желанием жить. И он, не сдерживая охватившего его ликования, сделал несколько стремительных шагов, подхватил одноклассницу на руки и восторженно закружился с ней…

В первое мгновение от крепких рук и невесомости полета у Лены захватило дыхание и она, боясь, как маленький ребенок, прижалась к нему. Ее горячее дыхание обжигало и пьянило Генку, отчего он еще сильнее сжимал напряженное тело девушки. И она, испытывая не изведанное доселе чувство, непроизвольно теснее обхватывала его за шею. На какой-то миг время для обоих остановилось. На землю их вернул насмешливый голос завгара: «Я его жду, а он, паря, девку на руках крутит. Давай, ставь ее на ноги и шагай в гараж. А я сейчас подойду и мы с тобой пакалякаем». И уже обращаясь к Лене, Гордеевич, лукаво прищуривая глаза, спросил: «Дочка, тебя не обидели? Голова то не кружится?» «Что Вы, Гордеевич! Гена мой одноклассник. Мы с ним из одного села», - непонятно отчего, заливаясь румянцем Лена, тем не менее, не отодвинулась от парня, а наоборот прижалась плечом к его груди. «Однако, паря девка, если бы я всех землячек при встрече на руках тетешил, здоровья не хватило б! Тут без стакана чаю не разобраться, с чего это он тебя так подхватил» - осклабился прокуренными зубами старый насмешник. «Да будет Вам, Степан Гордеевич! Мы с Леной с малолетства в соседях жили. Давно не виделись, встрече обрадовались. А Вы смеетесь!» - с легкой обидой, но твердо вступил в разговор Генка. «Ладно, без обид!» - примирительно протянул завгар, поглаживая свою лысину, и неожиданно на полном серьезе выдал: «Я вот тут на вас сейчас смотрю – красивая вы пара! Надумаете жениться – берите меня в свидетели. Я заговор знаю на крепкую семью. До самой старости в любви жить будете!» Степан Гордеевич, как старая сваха, казалось, источал из каждой морщинки в уголках карих глаз безмерную доброту и уверенность в светлом будущем. От его откровения молодые сконфузились и даже слегка отодвинулись один от другого. Но завгар, вдруг сменив личину свахи на строгое лицо начальника, озабоченно произнес: «Однако заболтался я с вами. Все, Генка, кончай любовь крутить в рабочее время. Топай в диспетчерскую и жди меня там». С этими словами Гордеевич решительно повернулся и, не оглядываясь, заспешил к крыльцу конторы, оставив Генку и Лену взволнованно глядеть друг другу в глаза.

В жизни иногда заурядное событие становится отправной точкой в будущее. Вот и эта встреча могла бы просто порадовать их, не проходи в это время мимо не равнодушный человек, а может, это вовсе было не случайно? А все тоже Провидение, спасшее Генку в младенчестве, помогло ему встретить настоящую, а не надуманную любовь. Так или иначе, но то естественное желание близости, возникшее у них, когда он держал ее на руках, благодаря именно вмешательству Гордеевича, переросло в неодолимое притяжение. Проводя рабочий день в нетерпеливом ожидании, они встречались поздним вечером настолько вымотанные разлукой, что, не выпуская друг друга из объятий, не говорили ни слова, а только бесконечно целовались. Особенно ненасытно вел себя Генка. Лена, задыхаясь, с замиранием сердца ждала, когда он начнет ее раздевать. Она очень боялась и хотела этого, ощущая его напряженное состояние. А Генка, еле сдерживая бунт тела, упивался любовью, воплощенной в телесный, реальный образ той, за которой он когда-то подсматривал в детстве. И Лена чувствовала, как бывший голубятник и сорви - голова все сильнее захватывает власть над ее будущим. Но она все еще не решалась дать согласие на его предложение стать его женой. Генка же, сдерживая страстное желание овладеть ею, твердо для себя решил не трогать Лену до ее ответа.

В таком угаре прошла неделя, другая. Влюбленные, поглощенные счастьем, равнодушно встретили первый снег и слякоть, что он после себя оставил, хотя обоим приходилось месить дорожную грязь каждый день. Лена ходила за пять таежных верст к горнякам документировать быстро заплывающие расчистки. А Генка посменно колесил от глинцеха до ненасытных буровых. Его, благодаря заступничеству завгара, досрочно вернули на водовозку. Тем более что год близился к концу и простои буровых из-за нехватки на водовозках водителей начальству были ни к чему. С переходом Генки на посменную работу они с Леной стали видеться не каждый день. Первое время терпели вынужденные разлуки, наверстывая при встречах в безудержных порывах пропущенные ласки. С каждым разом при этом все ближе и ближе приближаясь к грани, за которой их ждало будущее, неизбежное, как их неожиданная встреча. В конце третьей неделя Лена, не выдержав накала Генкиной страсти, не отпустила его от себя…. А на завтра, в последний рабочий день перед длинными выходными с обоими произошли события, чуть не стоившие им жизней.

(продолжение следует

Tags: Сибирь
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments