odynokiy (odynokiy) wrote,
odynokiy
odynokiy

Category:

Однако, паря, случайностей не бывает...(5-8) Юрий Зорько

Глава V

Но не только страстью к голубям маялся Генка. Ружейная охота все настойчивее будила в нем древний инстинкт добытчика. А началось это с того, что однажды по осени он помог одноногому Михеичу на утиной охоте. Тот, устроившись в небольшой копне посреди заливного луга, выбивал из налетающих стаек клохты одну утку за другой. А Генка, как легавая помощница, бегом собирал сбитых птиц, догонял подранков и, бросив под копну трофеи, с замиранием следил за приближающейся очередной стаей. В ту осень Михеич сполна отвел душу. Стрелком старый фронтовик был отменным, а при таком помощнике ни одна утка не затерялась. В конце сезона старик неожиданно отдал Генке свою двустволку: «Держи, паря! Ружьецо отменное. По наследству мне досталось. Да вот передать дальше некому. Одни девки вышли из-под меня. А в твоих руках оно еще не один год послужит. Да и обо мне напомнит».
Передавая охотничью оснастку, старик строго наказывал: «Ты, паря, по весне то не промышляй! Не бей зверя и птицу. У них в это время любовь из всех дырок свищет. Им размножаться да потомство выкармливать надо, а ты, едрен корень, бац из своего дробовика и выводок задарма переведешь!» «Да я в сопки не пойду, по старицам и зеркам селезней бить буду», - поглаживая вытертые до белизны стволы дробовика, Генка старался говорить солидно, со знанием дела. «Ага, будешь ты, едрена вошь, разбираться, кто перед тобой взлетел, когда сам от счастья вот-вот струхнешь в штаны!» И уже провожая за порог, Михеич придержал Генку за плечо, говоря напоследок: «Вот осенью, паря, бей тех, кто под выстрел угодит. От них и потомство такое же раззявое. Но по любому, Генка, не пали почем зря. Оставляй, не одним днем живи!»

То был последний с ним разговор, вскоре старика не стало, а Генка, как наставлял Михеич, так и делал. Да и когда было весной то охотиться!? Он в это время только за ум брался – учиться начинал по-настоящему, исправлять двойки. Времени от учебы и работы по дому оставалось, разве что на сон.

В конце мая заросли поймы Онона накрывала бело-розовая кипень цветущих кустарников – наступало время рыбацкой лихорадки. В темных водах стариц и проток караси и сазаны, возбуждаясь инстинктом нереста, поднимались из илистых зимовальных ям и, проголодавшись за зиму, клевали, чуть ли не на голые крючки. Начиналась такая рыбалка, от
которой горели пятки, чесались руки, и пела душа. Хорошо, что к этому времени школьный звонок, сделанный Михеевичем из латунного колпачка взрывателя зенитного снаряда, успокаивался до следующего учебного года на полке в кабинете у завуча.

Все лето железняковская братва днями пропадала на реке, а по вечерам «мужики» возили на самокате в трехсотлитровой бочке воду для полива огорода и домашних нужд. Грядки, пропеченные за день солнцем, впитывали влагу, как губки. Казалось, можно лить на них воду до бесконечности. Ну, а у корыта для водопоя дворовой живности сразу поднималась толчея и гвалт, как только в него наливалась вода. Всякая тварь теснилась в стремлении залезть с ногами в корыто и принять освежающую ванну. В итоге посудина кренилась, содержимое расплескивалось на землю и все начинали месить копытами и лапами грязь, прорываясь к остаткам воды.

В то время, когда мальчишки гремели колесами самоката по затвердевшему суглинку улицы, курсируя от дома до водокачки и обратно, мать поливала огород, доила козу Маньку и кормила остальную живность, а Катя готовила ужин. Обычно это была жареная картошка с простоквашей. Если же Генка утром приносил рыбу, то она, предварительно выварив сомов, готовила из крупных сазанов и карасей уху, а мелкую рыбешку жарила, заливая яйцами. Успев проголодаться за день (летом в жару обычно не обедали), все за столом работали ложками без лишних разговоров. После сытного ужина, выходили посидеть на крыльцо, провожая вместе с солнышком и хлопотный день. Отец, если он не задерживался до этого на работе, не спеша дымил самосадом, пуская горький дым через обвислые усы. Мать присаживалась рядом с ним и, прижав к себе Катю, заводила неторопливый разговор: о растущих ценах на продукты; о том, что надо бы справить к школе детям обновки; о нонешней жаре, от которой огурцы мельчают и горчат. И еще о многом, о чем говорилось в эти вечера на крыльце. Братья, как ласточки на проводе, заняв в ряд нижнюю ступень, с интересом прислушивались к негромким голосам родителей. Это было единственное время, когда они не шалили.

Солнце тем временем все глубже и глубже погружалось за сопки. И скоро вечерняя заря окрашивала в малиново-красные цвета половину небосвода и в соломенно-желтые тона его закрайку, что пролегала неширокой полосой над ломаной линией горизонта. Отец, послюнявив пальцы, гасил самокрутку и, высыпая не сгоревшую махорку в кисет, приговаривал: «Хорош тютюн, колюч, как еж! До самой селезенки продирает» - и заходился в хриплом кашле. Отдышавшись, говорил: «Ну что повечеряли, хлопцы? Давай, на боковую. Стели, мать, и нам постель». И, тяжело опираясь на колени, вставал. За ним поднимались остальные. Расходились не сразу, погуторив еще немного о делах на завтра, все отправлялись на ночлег. Отец с матерью шли в дом. Генка, а часто и вся ватага, лезли в голубятню. Там на матрасовках, наполненных полынью, младшие Железняковы укладывались цыганским табором. Голуби, побеспокоенные появлением людей, на короткое время устраивали в своем отделении - иерархические разборки – кому на каком шестке сидеть. Но услышав хозяйский голос: «Спать пора! Спать пора!», - успокаивались до восхода солнца.

Глава VI

В середине июля ветра приносили тихоокеанский перенасыщенный влагой воздух. Гремели раскаты грома и на пересушенную землю стеной обрушивались дожди, от которых даже маленькие речушки разливались полноводными речками, подтапливая низины. Стремительный Онон, вбирая в себя их мутные воды, разливался на всю ширину долины и, крутя пенистые водовороты, катился дальше к Шилке бурным валом. Грозы недолго жгли ослепительными молниями лобастые сопки, зато половодье держалось почти две недели. На залитых лугах взрослые мужики и парни, кто ночью с острогой и «козой» на носу плоскодонки, кто днем с ружьем вброд начинали охотиться на сазанов и сомов такой величины, что не иначе, как поросятами их не называли. Паводок заканчивался и Онон, как привереда, перестелив свое русло – ложе, входил в обновленные берега, оставив в речной долине небольшие пересыхающие озерки. Рыбы в них задерживалось немного, но для мальчишек, ловивших во взбаламученной воде майками или трусами, такая рыбалка была желанным развлечением. Иногда на их долю выпадал особый фарт – в ямине оставался, привлеченный утонувшими сусликами, солидный сом. Тут уж азарт поймать его загонял в мелкое озерко всех от мала до велика. Начиналась шумная битва с речным исполином, в конце которой ошалевший от пинков и ударов палками сом всплывал под радостные вопли рыбаков вверх светлым брюхом.

Вторая половина августа, как всегда благодатная, завершала неспокойное лето. Погожие теплые дни сменялись сухими звездными ночами с полночным треском цикад и бесшумным мельканием летучих мышей. Пойма Онона наполнялась кочующими утиными стаями, а в окрестных сопках тарбаганы и суслики на последней, робкой зелени нагуливали жирок перед долгой зимней спячкой. И люди в селе тоже спешили до осеннего ненастья убрать с огородов в подполье долгожданный урожай. В воздухе плавал сизоватый дымок от сгоревшей картофельной ботвы, забивая своим насыщенным ароматом все другие запахи человеческого жилья. Голоса перекрикивающихся баб звенели радостью: «Тоська! Однако, нонче я с картошкой!» «И у меня, Шурка, паря девка, все загородки уже забиты! В чулан пока сыплю». С другого края неслось: «Ирка, неси еще мешки! Ссыпать некуда!» Мужики же, сдержанно хваля урожай, кто на закорках, кто по-молодецки на одном плече, таскали с полей в закрома полновесные мешки. А в небе над всем этим копошащимся миром темными точками плавно кружили степные орлы.

Сентябрь начинался непогодой. Обычно дней десять морочачило, сек мелкий дождичек, и от пронизывающего холодного ветра стыла в жилах кровь. Казалось, вот-вот и нудная морось сменится ледяной крупой, но тучи уползали за горизонт, и осень разливалась золотом по сопкам, вздыбленным в хрустально чистую синеву небес. Вот в такую пору Генка в сопровождении братьев и сестры шел на охоту к Семеновской сопке – самой высокой из окружающих ее вершин. Шумной ватагой, развернувшись в цепь, они прочесывали склоны и подушки, поднимая под выстрел серых куропаток и рябеньких перепелок. Редкие березовые колки брали в полукольцо, выгоняя зайцев. Изредка вместе с ушканами зигзагами выскакивала косуля. Первое время Генка, не успев поменять дробовые патроны на картечь, стрелял по чем зря по скачущему влево - вправо «зеркалу» зада косули. Но вскоре, натренировав пальцы в перезарядке, он все-таки добыл заветный трофей. То - то было визгу сестры и криков радости братьев! Домой возвращались специально через весь Цугол, демонстративно неся на жердине связанную по ногам тушу косули.


Глава VII

Так и жил Генка, не зная, всей правды о родном Цуголе, история которого начиналась с монастыря. В начале тридцатых годов Советы расправились с буддийскими монахами, дацан закрыли, а на его территории и окрест разместили воинские части. Гарнизонное начальство особо не церемонилось с монастырскими постройками, приспосабливая их для нужд расквартированных здесь полков. В главном трехэтажном дукане (храме) с латунными головами драконов на концах изогнутой крыши и таким же золотистым шпилем по центру конька крыши, одно время располагалась казарма, потом штаб, а уж когда Генка начал ходить пешком под стол – вещевой склад. За глухим забором, огораживающим дукан, в маленькой постройке, похожей на китайскую фанзу, постоянно жил хранитель дукана – лама. Все звали его Даржапкой. Взрослые часто пугали им своих непослушных чад: «Вот будешь проказничать – отдам Даржапке!», - или: «Смотри, будешь шляться дотемна – схватит Даржапка!» Малышня, конечно, боялась, но повзрослев и отведав при очередной вылазке к вещевому складу его посоха, знали, что дальше глинобитного забора этот наголо обритый бурят, одетый в длиннополую черную дели им не страшен. А уж во дворе – не попадайся ему! Он, как цхун (хранитель дома) немилосердно драл их тощие ляжки и костистые спины своим батогом. Часовой, что охранял склад, обычно возлежал с карабином на тюках с тряпьем новобранцев и только зычно орал: «Стой! Стрелять буду!» Сам же лениво смотрел, как кто-нибудь из пацанов под шумок потрошит крайний тюк. Редко, особо наглеющих барахольщиков, подбирающихся слишком близко, угощал увесистым пинком. Ламе же, разумеется, до сохранности старья не было никакого дела. Он охранял священное место от святотатства. И если шпану, готовую залезть во все щели, отгонял палкой, то с караульными не мог ничего поделать. А те, стараясь непременно оставить свой след пребывания в историческом месте, выцарапывали штыками на стенах и колоннах дукана каракули: «Дембель….», - или что-нибудь матерное.

В середине шестидесятых годов, казалось бы, неизменное, бытие села опять же волею далеких правителей начало стремительно меняться. Военные, оставляя после себя разруху казарменных городков, двинулись ближе к китайской границе.

Цугол, как неизлечимо больной, из процветающего веселого здоровяка за несколько месяцев превратился в немощного беззубого старца, одетого в лохмотья. Многочисленные пустыри в рядах домов, хлам и мусор на обезлюдевших улицах, заунывный свист ветра в еще не снятых проводах придавали селу удручающий вид. К тому же, закрылись военторговские магазины и столовая, детский сад и ясли. Школа из десятилетки сжалась до четырех классов. А вместо санчасти с основными специалистами и приличной аптекой, сельсовет смог лишь организовать фельдшерский пункт. Гражданские, лишенные элементарных благ и работы при гарнизоне, стали поспешно разъезжаться кто куда. Засобирались и Железняковы. А у соседей Михайловых, кроме самой хозяйки да старшей дочери с дитем, все уже покинули родной дом. Незадолго до того, как закрутилась суматоха с переселением, средняя дочь, выйдя замуж за молодого лейтенанта, уехала с ним к месту новой службы в Германии, а хозяин с единственным сыном - утонули, рыбача на разливах. Младшая, как и Генка, закончив восемь классов, улетела в Иркутск поступать в геологоразведочный техникум. Ну а старшая дочь, взбудоражив до этого весь Цугол своей яркой, как весенний пал, красотой, принесла в подоле от уехавшего к себе на родину демобилизованного солдата. И теперь, живя под одной крышей с матерью, собачилась с ней по любому поводу. Уезжать из села они обе не собирались: хозяйка не хотела покидать родные могилы, а старшая дочь с грудным младенцем никому, кроме матери, была не нужна.

Семью Железняковых ветер перемен занес в далекую Якутию. На новом месте Генка, окончив курсы водителей от военкомата, пошел работать. Вначале автослесарем, а за полгода до призыва в армию механик подвел его к ряду полуразобранных машин у забора и предложил: «Если хочешь крутить баранку, выбирай любую колымагу. Восстанавливай и шофери». За два месяца без выходных Генка сделал капремонт сто тридцатому ЗИЛу и до самого призыва взахлеб крутил баранку, мотаясь по приискам.

В назначенный срок в команде стриженных наголо новобранцев он прилетел из Якутии в Читу, а еще через два дня надел серую солдатскую шинель в солончаковой Даурии. Волей судьбы суждено было служить ему недалеко от родного села и даже несколько раз побывать в нем.


Глава VIII

Даурия, как и Цугол, имела свою достопримечательность – двухэтажные казармы с толстыми стенами из обожженного кирпича. Их архитектурный стиль был таким же, как у всех «красных казарм» царской России. В этих приметных постройках с девятьсот пятого года и до октября семнадцатого, располагались линейные кавалерийские части Забайкальского казачества, охранявшие границу с Китаем и Монголией. В советское время казаков сменила кубанская кавдивизия, принявшая участие в конце двадцатых годов в событиях на КВЖД. Братские могилы погибших кавалеристов до сих пор возвышаются обелисками напротив линии казарм.

Генка, после месячного карантина и принятия присяги, с первого дня, как его направили в противотанковый взвод, начал крутить баранку тягача, таская на буксире длинноствольную пушку. Дни, недели, месяцы его солдатской жизни, похожие друг на друга, как марширующий в серых шинелях солдатский строй, то летели птицами, когда полк поднимали по тревоге, то ползли черепашьим шагом в нудных нарядах. На первых порах ему нравилось все: форма за ее цвет выгорающей под солнцем травы; командиры с их лаконичными приказами; казарма, полная, казалось бы, одинаковых, но на самом деле таких разных парней. На втором году позолота новизны заметно обтерлась. Теперь для него вся служба сосредоточилась на тягаче. Он правдами и неправдами под разными предлогами уходил из казармы в парк. Часами регулировал, смазывал и обтирал своего железного друга и тот никогда не подводил, ни в трескучие морозы, ни в иссушающую жару. Взводный, отдавая Генке должное, относился к нему без обычной уставной муштры и не донимал нарядами. А тот, заматерев на третьем году службы, уже как механик помогал двум другим водителям своего взвода, находя в этом истинное удовлетворение. Но самыми желанными для него быливыезды в лагеря на летние и зимние стрельбы. Артиллерия дивизии два раза в год эшелонами или своим ходом, в маршевых колоннах, перебрасывалась в некогда четвертый городок бывшего Цугольского гарнизона. Из строений здесь сохранились два двухэтажных брусовых ДОСа. Но стараниями неизвестных расхитителей в них уже не было окон, дверей и полов. Сторонясь развалюх, артиллеристы натягивали на каркасы свои палатки и в два ряда вдоль белых известкованных канавок, ставили боевую технику.

По необъяснимым законам в каждый выезд происходили какие-нибудь события, веселившие потом в пересказах солдатскую братию. Генке особенно запомнилось одно, участником которого ему «повезло» быть. В тот раз он только что сменил сто пятьдесят седьмой ЗИЛ на многоколесный «бэтээр». Еще не изведав всю мощь этой «сороконожки» Генка, наслаждаясь плавностью хода, рулил по неровностям дороги, не сбавляя скорости. Для девятитонной же машины легковесная противотанковая пушка на прицепе была детским флажком в руках детины. ЧП произошло глубокой ночью на необорудованном переезде через тупиковую железнодорожную ветку к Цуголу. Его пушка, следуя за тягачом через горб насыпи, с ходу уперлась сошниками в первый рельс и, резко ударив серьгой в губу фаркопа, отцепилась. Генкин тягач замыкал колонну. Командир расчета, торчавший всю дорогу в люке, проморгал этот момент, смежив веки от густой пыли. Ну а Генка что-то вроде бы почувствовал, но уж коль смотрящий не ткнул его сапогом в плечо, продолжал давить на газ, тараща глаза на красный фонарь идущего впереди на подфарниках (светомаскировка) бронетранспортера. Дальше события развивались какое-то время без Генкиного участия. Пушка, вытянув горизонтально длинный ствол и сливаясь пыльным лафетом с дорогой, осталась в ночной темени подкарауливать случайного водителя-зеваку. Им оказался первогодок на УАЗике начальника дивизионной артиллерии. Удар и ствол через переднее и заднее стекла насадил вездеход, как муху на иголку, счастливо пройдя между солдатиком и офицером. Тот в это время дремал, откинувшись на бок. Не осознавая еще случившегося, водитель машинально отжал сцепление и включил нейтралку. УАЗ по инерции уткнулся капотом в накатник пушки и, вздрагивая кузовом, забубнил глушителем на холостых оборотах двигателя. Иногда к его бурчанию добавлялся хрустальный перезвон осыпающихся стекляшек. Похолодевший салага сидел, не шевелясь, и косил глазом на невесть откуда взявшуюся зеленую трубу. Из ступора вывел спокойный голос командира: «Ну что стоишь? Давай сползай с этой хреновины! Разворачивайся, вези меня к штабному кунгу. Потом поедешь в ПАРМ вставлять стекла». Грузный подполковник, хрустя битым стеклом, вывалил свое тело из кабины в ночную степь. Отойдя в сторону от сдающей задним ходом автомашины, расставил ноги и стал справлять малую нужду, зевая, и передергивая плечами. Пыль от прошедшей техники улеглась мягкой накидкой на переезд и пушку, практически скрыв ее в ночи на фоне высокой насыпи. Лишь рубчатая резина колес проявлялась темным рисунком в неярком свете фар УАЗика, прикрытых шторками светомаскировки. Офицер дернулся в последний раз и, застегивая штаны, полез в кабину со словами: «Давай, гони!», - спеша как можно быстрее оказаться в тепле штабной будки. А в это время Генка, подергав сержанта за голенище сапога, крикнул: «Эй, командир! Глянь-ка в зад. Че-то перестало громыхать!», - и тут же получил ощутимый толчок в плечо. «Стой (мат – перемат)! Разворачивайся! Пу-пу-пушку потеряли!» - заикаясь от волнения, сержант готов был соскочить с брони и бежать назад…. К переезду, с пушкой на дороге, они подъехали вскоре после того, как оттуда уехал начартдива и, быстро подцепив строптивое орудие, благополучно догнали свою колонну.

Наутро подполковник учинил общее построение, придирчиво осматривая стволы пушек, особенно тех, что проследовали в маршевой колонне через злополучный переезд. Повреждений и даже царапин он не нашел (хвала военпрому за краску). Озадаченный подполковник (ну не привиделось же ему) громыхал перед строем не выспавшихся солдат, грозя отдать под суд…. А кого…? Кроме себя самого за то, что не сообразил смахнуть пыль
со щита орудия и посмотреть для верности на цифровой код подразделения. «На стволе должны остаться царапины!» - упорствовал он, стараясь затушевать перед остальными офицерами свою оплошность. Назревал конфуз, но тут «вечный капитан» Щиенко, не моргнув глазом, сочинил небылицу: «Товарищ подполковник! То был лесовоз. Мы его за три километра до переезда обогнали. Он шел порожняком с роспуском на седле. Вот на его трубу
вы и наткнулись!» - «Черт возьми! Этих гражданских!» - только и пробурчал начартдив, довольный находчивостью своего заместителя.

(продолжение следует)

Tags: Сибирь
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments