Однако, паря, случайностей не бывает...(1-4) Юрий Зорько

Глава I

Генка родился через год после окончания войны с Японией. Первенец упрямого хохла и темпераментной гуранки он, как многие груднички того времени, чуть не помер от голода в сорок седьмом году. У молодой матери от постоянного недоедания и нервотрепки в очередях за хлебом через полгода после родов пропало молоко. Пришлось младенцу, жамкая беззубыми деснами, сосать через марлю хлебный мякиш, сдобренный каплями постного масла и с ревом глотать нажеванную матерью кашицу из, бог весть какой, еды взрослых. От такой кормежки начал сосунок марать пеленки так часто, как та утка, что объелась ряски. Исхудал Генка до того, что лобастая головка совсем не держалась на тонкой шее. Живот, с выпирающим пупком, провалился, куда-то под ребра, а ягодицы стали похожи на сморщенные дольки печеного яблока.

Отец с матерью не в силах помочь обреченно ждали дня, когда завернут его в покрывальце с головой. Да вмешалось Провидение, оно, как будто случайно, на толкучке развернуло порывом ветра шелковое платье, висевшее у матери на согнутой руке и облило лучами солнца трепетную ткань. Базарная торговка до этого равнодушно взиравшая по сторонам, одной рукой вцепилась в отливающую золотом вещь, другой порывисто выложила на прилавок мешочек с манной крупой и завернутый в вощеную бумагу комок домашнего сливочного масла. Чуть помедлив, добавила два куска сахара.

Половину того масла слопал за один раз тогда малец и заснул на долгие часы. Мать сидела, сидела рядом с ним, да и сама провалилась в бессознательный сон. Отец вернулся домой из далекого рейса только через сутки. Переступив порог, он аж «примерз» к полу, когда увидел их неподвижные тела. От страшной мысли, что судьба опять отняла у него всех родных, он выпустил из рук пустой тормозок. Загремев, котелок с вложенными в него ложкой и кружкой, звонко брякнулся к ногам. Еще немного, и отец кинулся бы перед женой и сыном на колени, но в это время Генка чихнул и открыл синие глаза, удивительно яркие на обтянутом желтоватой кожей личике. Мать встрепенулась ото сна, быстро подхватила сына, машинально сунув ему в рот темный сосок обвислой груди. Но Генка вытолкнул его языком и закрутил головенкой, ища губами что-нибудь существенней. Бережно передав в черные от мазута руки отца теплую искорку жизни, мать кинулась готовить манную кашицу. Вот эта каша и сливочное масло помогли тогда Генке выкарабкаться с того света.

Остатки свадебного подарка мужа – туфельки в цвет платья и шляпку с лентами - мать ходила менять все у той же торговки на дефицитные продукты, подкармливая ими выздоравливающего сына. Эти вещи у военного шофера рядового Железнякова появились после одного случая в оккупированном городке. Война с Германией закончилась, и его автобат перебрасывали на Восток. Ожидая погрузку на платформы, шофер сидел на подножке своего ЗИСа и ковырял ложкой в банке американской тушенки, выискивая кусочки мяса в растаявшем свино-бобовом месиве. Июльская жара плавила не только содержимое консервной банки, но и человеческую плоть. День клонился к вечеру, но духота не спадала. Обливаясь потом, Железняков мечтал о холодной чистой водице. Та, что булькала в бурдюках за кабиной, нагрелась и напоминала отвар резины с болотным привкусом.

От приторно-пряной свинины першило в горле. Отставив банку на плоское угловатое крыло, он повел головой, рассматривая в который уже раз чужие каменные дома. И тут взгляд его наткнулся на сгорбленную фигуру в подворотне. Старая немка, не мигая, смотрела на открытую банку. Худое и такое же серое, как стены домов, лицо голодного человека тронуло сердце жалостью и Железняков, подхватив банку, протянул ее старухе. Та, стремительно перебежав неширокий тротуар, схватила подарок, и так же торопливо семеня ногами, исчезла с ним в темном проеме. Минут через десять старуха появилась вновь, неся на вытянутой руке помпезную женскую шляпку. Водитель замахал руками, отказываясь от ненужной мужику вещи, но та ловко перекинула отдарок через его плечо в кабину и забубнила в поклонах: «Данке! Данке!» Щедрая славянская душа солдата, откликнувшись, заставила вложить в руки онемевшей женщине еще три банки тушенки и булку хлеба сверху. Сделав это, Железняков испытал такое чувство удовлетворения, что забыл о жажде. Осторожно придерживая за локоть ошалевшую от неожиданного дара старуху, он проводил ее до подворотни и бегом вернулся к машине. Начиналась суета погрузки и один за другим, гремя кривыми стартерами, шоферы запускали моторы.

Его ЗИС медленно, с длинными остановками подъезжал к повороту на эстакаду, когда немка с широко открытым ртом, громко стуча деревянными башмаками, догнала машину и, изловчившись, забросила в окно кабины тряпичный узел. Не отрывая левой руки от баранки, Железняков правой подхватил узел, собираясь выкинуть обратно, но натолкнулся взглядом на умоляющие глаза старухи и лишь перекинул его за спинку сиденья. Останавливаться и отнекиваться было некогда, так и оказался в его личных вещах шикарный женский наряд.

За угарно-хмельными днями переезда через всю ликовавшую страну и утомительным маршем по иссушенным солнцем и ветрами степным увалам Забайкалья и Монголии ему было не до узла. Только, когда выгрузили на дивизионном артскладе ящики с боеприпасами и водители занялись ремонтом матчасти, он чуть было не пустил на обтирку шелковое платье, да зампотех надоумил оставить: «Железняк, у тебя, кажись мать и сестра в Союзе. Вот демобилизуешься – привезешь им в подарок. Жалко такую вещь на ветошь пускать!»

Но так уж сложилось, не довелось встретиться солдату со своими родными. После разгрома японцев в Маньчжурии автобат направили вывозить содержимое трофейных складов. В одном из рейсов чудом уцелевший самурай выкатился из кювета со связкой гранат под колеса его грузовика. В последний момент, когда смертник уже скрылся за капотом автомашины, Железняков надавил на газ и выкрутил баранку влево. Гранаты взорвались под правыми скатами заднего моста. Но он остался жив – подоспевшая фронтовая братва успела вытащить контуженого шофера до того, как полыхнули бензобаки. И если Железнякова в последний момент смерть передумала забирать, то под далекой Одессой, через день после подрыва грузовика, погибли его мать и сестра подросток. Они, возвращаясь в подымавшийся из руин город, подобрали лежащее у дороги ведро. То была оставленная немцами мина-ловушка…. А кроме них, чудом уцелевших в оккупации из всей многочисленной родни, у солдата никого больше на свете не было.

Печальная весть нашла его в Забайкалье недалеко от Цугольского дацана. Здесь автобат, готовясь к расформированию, приводил в порядок свои ЗИСы и полуторки. Комбат, узнав о беде, распорядился выдать ему усиленный паек и выписал увольнительную на трое суток. Напутствуя шофера, сказал: «Найди вдову, Железняк. Она, как никто другой, поймет, погорюет вместе с тобой. Справь поминки. Станет легче! Смотри, только не опоздай к сроку в часть. Мало ли как особист дело повернет! Не ровен час, загремишь под трибунал!» Старшина, не жалея, нагрузил солдату харчей полный вещмешок, добавив от себя кулек кускового сахара и большую плитку прессованного зеленого чая, а фляжку залил наркомовским спиртом под самое горлышко. Со всем этим добром подъехал фронтовик на попутке до рабочего поселка ближайшей железнодорожной станции. Побродив по пыльным улочкам, взбегавшим, как козьи тропы, на каменистый склон сопки, зашел наугад в почерневший от времени неказистый дом. Пожилая хозяйка и ее, наливающаяся ранней красотой гуранок, дочь встретили его как будто посланника от своих пропавших без вести мужчин. Все три дня прожил солдат у них, управляясь с позабывшим о хозяйских руках домом. Через два месяца, уже без погон, он приехал за ними и перевез в Цугол, где после демобилизации устроился работать шофером в КЭЧ (коммунально-эксплуатационная часть) военного гарнизона.

Так встретились будущие родители Генки. Двадцатидвухлетний фронтовик, осевший в суровом Забайкалье вдали от теплой Украины и семнадцатилетняя девушка, в жилах которой текла славянская и азиатская кровь. Пышной свадьбы в те разоренные годы они себе позволить не могли. Да и не хотели этого делать, уверенные, никакая гулянка не запомнится так, как та первая встреча и захлестнувшее обоих чувство: судьба дарит им друг друга в награду за пережитое лихо. Тогда-то единственный раз и одела молодая жена шелковое платье, туфельки и шляпку, по воле провидения - спасенные фронтовыми товарищами мужа из горевшей машины. Оно знало - подарок старой немки вернет к жизни сына шофера, что откликнулся на голодный взгляд пожилого человека.


Глава II


После дизентерии Генка быстро оправился и в положенный срок сделал первые шаги. Произошло это знаменательное событие вечером, когда отец, вернувшись из гаража, присел на корточки у порога и, протягивая руки, позвал: «Гена, сынку мой, иди до мене». Генка, сидевший на полу у кровати с поджатой под зад ногой, от слов отца, как обычно, не заелозил навстречу, а подхватился на ноги и, выставив вперед ручонки, быстро закосолапил к нему. «Тише! Убьешься!» - мать, как квочка, огораживая его руками, засеменила рядом. А сынишка, издав что-то вроде: «Эней», рухнул в пахнущие бензином руки отца и залился звонким смехом. Отец вторил ему и подбрасывал над головой. С этого дня у матери начались новые проблемы – караулить непоседу. А уж Генка, освоив новый способ передвижения, стал непредсказуемым. Теперь мать вылавливала его, как вьюна, в самых неожиданных местах. Она даже пыталась сажать его в загородку. Но стоило ей отвернуться по делам, как он оказывался под опрокинутыми табуретками. При этом от полученных ушибов не ревел, а только сопел и рвался на свободу.

С выздоровлением Генки в дом пришла уверенность в будущем. В семье, благодаря трудяге отцу, появился небольшой достаток в виде козы Маньки, десятка кур с петухом и гусака с гусыней. Это маленькое хозяйство и огород в неутомимых руках матери более-менее обеспечивали семью продуктами. Жизнь налаживалась и вскоре она вновь забеременела. Через два месяца после Генкиного «юбилея» мама подарила ему братьев-двойняшек. Одновременно с пополнением в семье случилась прибавка и в хозяйстве – ощенилась Генкина нянька, овчарка Джуна. Для четырехгодовалого шустрика мир стал еще интересней, а у матери добавилось хлопот. Любознательный малыш постоянно лез то в кроватку к братьям, то под крыльцо к щенкам. И тех и других он по доброте душевной «кормил» огрызком морковки или совал им свой палец, удивляясь беззубой хватке. Разбуженные братья, обманутые в своем ожидании нежного соска, поднимали рев, за что мать, восклицая: «Ах ты, паря варнак!» - хлопала его по мягкому месту. Собака же всегда облизывала наивную рожицу, ну прямо как целовала. После визита в блохастое логово Генка прямиком топал в стайку проверять куриные кладки. Курицы, увидев его, поднимали заполошный гвалт. Здесь уже ни о какой дружбе речи не шло. Петух, растопыривая крылья, бежал вразвалку через весь двор к «грабителю», подпрыгивал и бил кривыми шпорами, заваливаясь на спину или пытался клюнуть в макушку. Генка, наученный отцом, мужественно защищался от драчливого предводителя куриц. Закрывая локтем лицо, любитель яиц, размахивая палкой в другой руке, рубил как шашкой налево и направо. При этом он отчаянно сопел, но мамку на подмогу не звал. Малолеток не по годам был стоек и самостоятелен.

Шло время, младшие братья, подрастая, во всем подражали старшему брату и на его преданность и заботу о них отвечали тем же, идя за ним, как за атаманом. Содрав колени или разбив головы, переносили боль без слез, а приняв участие в Генкиной шкоде, упорно молчали в ответ на мамкины вопросы с пристрастием. В драку же с этой троицей лучше было не ввязываться. В небольшом селе все мальчишки знали, что дерутся они всегда как один – плечом к плечу или спина к спине. Поэтому-то братья беспрепятственно шатались по всем улочкам и переулкам Цугола, не признавая территориальных вотчин местной шпаны. Как-то раз, соблазнившись трофеем, что братья добыли на заброшенном полигоне, двое парней захотели его отнять. Но не тут, то было! Младшие, гирями повиснув на руках одного, стали клонить его к земле. Старший схватился за грудки со вторым. И когда тот затряс его как тряпичную куклу Генка, воспользовавшись инерцией рывков, ударил верзилу калганом (лбом) в подбородок. От нокаута парень выпустил соперника из захвата и, раскорячив ноги, чтобы не упасть, замотал головой. Лучшего момента для завершающего удара могло не представиться, и Генка воспользовался им, отвесив хороший пинок между ног. Несчастный взвыл и заелозил в пыли улицы, скрутившись калачом. Развернувшись от повергнутого врага, Генка двинулся ко второму. Здоровяк, от ужаса закрыв глаза, рухнул на колени и, согнув спину, прикрыл горбом свое «достоинство». Со словами: «Лежачих не бьем!» - братья брезгливо сплюнули в стороны и победно поволокли дальше замысловатую штуковину.

Такого хлама они перетаскали к себе в закуток немало. Между хатоном и плетнем соседского двора уже лежала приличная куча армейского барахла. Весь этот арсенал постоянно использовался братьями в бесконечных сражениях. Теперь вот тренажер наводчика, что они не уступили в драке, станет у них главной боевой единицей.

А в то же время, когда дом и двор Железняковых сотрясали забавы мальчишек, у соседей Михайловых нежными колокольчиками звенели девчоночьи голоса. Три сестренки, младшая из которых была ровесницей Генки, жили в другом мире – без шумной возни и постоянного соперничества. Они пеленали и укачивали самодельных кукол, напевая колыбельные, как младенцам. Расчесывали друг дружке черные со смолистым отливом волосы, заплетали их в косы или из скромных полевых цветов плели венки, красуясь в них и щебеча, как синицы. А по вечерам, сидя на крыльце, играли в «испорченный телефон» или сплетничали о подружках, заливаясь беззлобным смехом. Братья любили подглядывать за девчонками. Особенно они липли к плетню за хатоном, когда те, взвизгивая, бежали голенькими после бани, стоящей в дальнем углу двора, к высокому крыльцу дома. Пока однажды мать не застукала их, неожиданно зайдя с тыла, и не отхлестала охальников крапивой по ушам. С тех пор Генка ставил на караул одного из младших. Сам же с большим интересом продолжал рассматривать старшую из сестер, решив для себя взять ее в жены, когда вырастет. О планах атамана братья-казаки знали, поэтому безропотно подчинялись ему, подавляя в себе волнующее желание - поглядеть на запретное зрелище.

Время шло, взрослеющие девочки уже не бегали нагишом из бани. Теперь соседский двор заполняла, разрастаясь животом, сама хозяйка. В начале весны она на короткое время исчезла, и тогда за плетнем деловито зазвучал голос старшей дочери. Его неприятно резкие интонации разрушили ангельский образ, навеянный наготой, и охладили пыл мечтателя Генки. Разочарованный в избраннице, он захандрил и ходил потерянным до тех пор, пока ранним утром на «царском крыльце» соседей не появилась хозяйка с попискивающим свертком на руках. Она мягко опустилась на низенький табурет и вывалила из глубокого разреза ночной рубашки ослепительно белую грудь. Сунув розовый сосок куда-то в ворох лоскутного одеяла, соседка стала мерно покачиваться из стороны в сторону. Плач мгновенно стих и по лицу женщины разлилась умиротворенная улыбка. Лучи утреннего солнца контрастно освещали полураздетое тело кормилицы с цветастым свертком на согнутых руках. А вокруг весна готовилась уступить место лету. Сопки вокруг села переливались всеми оттенками зеленого, а самые дальние подернуло голубизной. С прозрачной синевы небес лились на землю песни жаворонков, и на коньке крыши воркующий голубь теснил голубку к краю, в «пропасть», страстно призывая к продолжению рода.

За спиной соседки, медленно описав полукруг, открылась массивная дверь и в темном проеме возникла девичья фигурка. За зиму тело старшей дочери налилось и теперь вызывающе распирало округлостями ночную сорочку. «Мамка, дай я Саньку понянчу. А ты иди чаю попей». Неподдельная забота, звучавшая в гортанном голосе первой любви, и ее слегка просвечивающая нагота вновь наполнили Генкину душу любовными страданиями. Но рассудительный юнец, тряхнув чубатой головой, прогнал пустые мечты: «Однако паря, не рассупонивайся! Не по тебе девка! Год - и ей замуж приспичит идти, а ты на батькиных харчах еще сидеть будешь!» Осуждая в душе свою слабость и сердясь на себя, Генка чуть ли не бегом выкатил велосипед на безлюдную ранним утром улицу и, коротко оттолкнувшись, вскочил на сиденье. Привстав, он налег на педали, разгоняясь под горку к волнующимся на ветру прибрежным зарослям реки.

Вся пойма Онона, изрезанная многочисленными протоками и старицами, густо заросла черемушником, яблочкой (дикой ранеткой), и красноталом. Кое-где встречались непроходимые заросли боярышника. Генка, зная все закоулки в пойме, уверенно катил по лабиринту малоприметных тропинок, пригибаясь, нырял под склонившиеся ветви. Он спешил к одному ему известным омутам, счастливо позабыв, по молодости, о сердечной ране. Азарт ожидания неведомой добычи охватывал Генку все больше и больше. В воображении рисовалось, как из темных глубин за шелковым шнуром перемета медленно поднимается здоровенная голова рыбины. Хотя обычно ловились некрупные сомы и караси с сазанами. Но однажды он вытянул полуметровую рыбу, сильно смахивающую на акулу. Всем известный на селе одноногий рыбак Михеич, оглядев «чудище», сказал: «Ты, паря, фартовый. Саму
касатку поймал! У меня она всего один раз в трехстенке запуталась. Не бойся, ешь, вкусная, зараза!»

Глава III


Возвращаясь с потемневшим от пойманной рыбы солдатским вещмешком, Генка вспомнил утреннее видение. Образ женщины, кормящей грудью младенца, неожиданно пробудил необычное предчувствие. Налегая в горку на педали, он, как заевшая грампластинка начал вполголоса повторять одни и те же слова из казачьей песни: … «Катя, Катя, Катерина, неустанно я шепчу…» То было имя его желанной сестренки, которую мамка родит, если ее очень попросить. Влетев на дребезжащем велосипеде в открытые ворота и, не снимая заплечного мешка, кинулся в дом. Семья сидела за столом – завтракали. На шумное появление Генки все повернулись в его сторону, ожидая, что тот сейчас выложит к ногам опять какое-нибудь речное чудище. Но вместо этого заядлый рыбак выпалил: «Мамка, роди нам сестренку!» От такой просьбы мать, со стуком поставив банку с молоком на стол, ошарашено посмотрела на старшего сына. Ее удивлению не было предела, не далее, как вчера вечером она открылась мужу, что, кажись, забеременела, а тут - на тебе, старшой, как будто почуяв зародившуюся жизнь, просит сохранить ее. Младшие сыновья, сразу окружив ее, радостно загомонили: «Мамка, мамуля, ну пожалуйста, роди нам сестренку! Мы ее никому в обиду не дадим. Она с нами в войнушку играть будет и голубей Генкиных кормить». Отец, отставив кружку с недопитым чаем, улыбаясь, посмотрел на жену: «Мать, заказ нужно выполнять! Я же тебе вчера сказал – чует мое сердце, дочка у тебя в животе. Никаких абортов! Давай нам деваху!» И повернувшись к Генке, спросил: «А как сестренку звать будем? Ты вещун, тебе и имя давать!» «Катя, как ту, что коня казаку подковала!» - незамедлительно откликнулся Генка. «Екатерина, Катька, Катюшка!!» - на все лады повторяли имя мужчины. Даже мать, не удержавшись, вставила: «Катенька», и счастливо засмеялась. Потом, как будто чего - то испугавшись, перекрестилась: и уже серьезно сказала: «Ладно, даст Бог, рожу вам ляльку». «Ураааа!» - мальчишки, прыгая вокруг матери, заорали так, что кот-лежебока, распушив и без того лохматый хвост, стремглав перемахнул через высокий порог и, выскочив из дома, скрылся в полыни.

Катя появилась на свет новогодним подарком, аккурат через час после боя курантов. Утром мать первый раз приложила дочку к груди. Глядя на ее маленькую головку со светлыми волосиками и красноватым личиком, младшие Железняковы разочарованно вопрошали: «Мам, а че она така малюсенька? Как мы с ней в войнушку-то играть будем?» В ответ осунувшаяся лицом мать, рассмеялась и переложила Катю ко второй груди. Из первой на подоткнутую пеленку быстрыми каплями полилось переполнявшее грудь молоко. «Вот бы Генке в свое время столько харча…» - с легкой грустью протянул отец, поглаживая свисающую зрелой грушей титьку. Потом повернулся к сыновьям, стоящим полукругом у кровати, сграбастал нетерпеливых вояк, прижал к себе и, смеясь от души, успокоил: «Вы же тоже не великанами родились. Всему свое время! Года через три-четыре она с вами и в разведку пойдет и в соседский огород залезет».

Шло время, Катя в окружении братьев росла таким же сорванцом, как и они. Она даже одевалась в недоношенные старшими братьями одежки. Мать никак не могла заставить надеть девчоночьи наряды. Катя, отказываясь от них, всегда ссылалась на бабушку, говорившую, что мать в детстве носила только штаны и рубашки, донашивая за старшим братом. Вопрошая, упрямая девчонка заявляла: «Ты, когда была маленькой, платья не носила? Не носила! Вот и я не буду!» Генка, во всем опекавший сестренку, в споре вставал на ее сторону, убеждая мать: «Мам, в штанах теплее. Катюшка без них простыть может. Да и колени у нее целее будут. А то давеча ты за чужим котом, что цыпленка придушил, погналась, упала. Теперь ходишь вот ошкрябанная!» Как всегда, точку в затянувшихся спорах поставил отец, приведя матери понятный ей аргумент: «Ну, ты подумай сама, как Катюшка в платье впереди мальчишек на забор полезет. А ведь лазит! А ежели подолом зацепится? Повиснет! Беда, да и только!» И мать сдалась: «Да будет вам, пусть носит, что хочет!»

Забавно, но до того, как Катя пошла в первый класс, многие на селе считали, что у Железняковых четверо пацанят. Отмечая, что четвертый «архаровец» ну уж очень хорош собой, прямо как девочка…. Да, действительно, в окружении смуглых братьев Катя выделялась кудрявой светло русой головкой, большими синими глазами и кошачьей пластичностью в движениях, обещая в будущем превратиться в пленительную женщину. А пока железняковская братва заставляла судачить сарафанное радио о своих проделках. То они на рога козла-бродяги насадят армейскую фуражку, и по белой шерсти боков намалюют красной краской большими буквами слово «Патруль». И будет этот козел трясти бородой у солдатской столовой, выпрашивая подачку. То целлулоидного пупса набьют песком и начнут сбрасывать с водокачки на парашюте от осветительной мины. А когда тот зацепится за провода, станут расстреливать его из рогаток и разобьют стекла в окне школы. Неугомонные шкоды, они такими подвигами «радовали» родителей каждую неделю. «И в кого вы только уродились!» - каждый раз причитала мать, демонстративно перебирая прутья лозняка. «Казаки они. Нашей крови» - заступался за ожидавших «березовой каши» сыновей отец. «А она? Тоже казак?» - горячилась мать, тыча пальцем в сторону Катьки. «Она сестра казаков, казачка! И, по-другому поступить не могла!» - убежденно заявлял отец и всегда добавлял: «Дай-ка, мать, сюда прутья то, я из них хорошую метлу свяжу – сыновьям двор мести». На том разбор очередной проделки обычно и заканчивался.

Хотя, справедливости ради, надо сказать, если ЧП происходило, когда отец крутил баранку в рейсе за «три девять земель», то «казакам» все-таки перепадало от матери. «Казачку» родительница не трогала, но шуметь - шумела, адресуя свой гнев не столько ей, сколько к сыновьям: «Шайка-лейка»! Вам хоть кол на голове чеши! Когда вы уйметесь?!» Генка в этом случае обхватывал мать за плечи и, копируя интонации отцовского голоса, отвечал: «Мать, вот вырастем, разлетимся из гнезда, тогда тебе с отцом будет что вспомнить!» Младшие, плотно обступив их, гладили натруженные руки матери и, лукаво заглядывая в глаза, просили: «Мамка, напеки шанюшек. Катька что-то плохо растет, никак догнать нас не может». Так за чаем с пышными шаньками Железняковы прощали друг другу все обиды и прегрешения, как бы часто они не повторялись.

Глава IV


Единственное, что в семье никогда не нарушалось, так это наказ бабушки, ушедшей в мир иной: « Не носите чужие обноски. В них не ваша судьба рядилась. Не ваши беды и радости остались в них». Дело в том, что каждую осень где-то в октябре в гарнизон пригоняли несколько партий новобранцев. От железнодорожной станции они шли пешими колоннами. В солдатской бане их мыли, стригли наголо и переодевали в форму. А все снятое тряпье свозили в больших «матросовках» на вещевой склад, занимавший главный дукан в бывшем буддийском монастыре (дацане). Внутрь тюки не убирали, оставляя лежать большой кучей между колоннами у входа в храм. После дезинфекционной обработки тряпки шли на обтирку, а обувь - в топку котельной. Завскладом, конечно, рылся в этом барахле, выбирая целое и годное к носке. Гражданское население при гарнизоне жило небогато, особенно многодетные, поэтому охотно меняли дурницу-брагу или редкие в засушливом Забайкалье овощи на поношенные вещи.

В основном же барахольным промыслом занимались мальчишки всех возрастов, от малышни до юнцов. Еще на подступах к селу, галдящих в пьяном кураже новобранцев встречала узелками с солеными огурчиками и помидорчиками, связками головок чеснока и лука полураздетая сельская шпана. В эту пору обычно подмораживало. Снега еще не выпадало, но грязь на дороге уже каменела от первых зазимков. Изрядно продрогнув на студеном хиусе мальчишки, размахивая немудреной огородниной, начинали пронзительно кричать: «Солдатики, меняю харч на мануфактуру! Кому огурцы, а мне – рубаху! Чеснок, чеснок – от всех болезней помог! Даешь бушлат за чеснок!»… - Из колонн, несмотря на грозные окрики сопровождающих, летело озябшей нищете рванье, немногим лучше, чем у менял (призываемые в армию в те времена одевались во что похуже). Вслед за брошенным, выскакивал кто-нибудь из расхристанных парней и под одобрительную нецензурщину остальных бегал, собирая в охапку первостепенную закусь, которая тут же шла в дело – «товарищи призывники» допивали на ходу оставшуюся водку.

А в это время за обочиной то тут, то там вспыхивали скоротечные драки между претендентами на обноски. Братья Железняковы не клянчили и в потасовках не участвовали. Плотной кучкой, молча, стояли поодаль, выставив маленькую Катюшку перед собой. Ее головка с кудряшками цвета спелой ржи, одуванчиком торчала из ворота просторной тужурки, а широко раскрытые синие глаза не по-детски с серьезным любопытством взирали на происходящее. В руках она держала авоську с почти таким же набором овощей, как и у других. Дополнением были желтовато-серые клубни сваренного в «мундире» картофеля. Среди новобранцев обязательно находился такой, кто при виде ее бросал к детским ножкам еще добротную «москвичку» (полупальто) или шик всех фраеров – хромовые сапоги с голенищами в гармошку. За такие шмотки, достанься они старшине, ведро бы браги ему дали, а старший брат Генка выменивал их на чудо - голубей. Ни у кого более в Цуголе не было вертячих турманов и широкохвостых брянских. Сизарей - простяков Генка не держал. И если дорогих голубей осаживали или крали, забираясь по ночам в голубятни, то ему - даже «пискунов», случайно прибившихся к чужой стае, возвращали. Считали за благо не связываться с крутой на расправу троицей.

Голубятня, надстроенная на крыше стайки, являлась его логовом. С весны, как только теплело, и до глубокой осени он ночевал в ней. Засыпая на вечерней зорьке вместе с голубями, Генка с первыми лучами солнца вставал и поднимал на крыло свою стаю. Черно-плечие брянские, набрав кругами высоту до еле различимых точек, парили, выжидая, когда
пестрые турманы вволю накувыркаются и не рассядутся на коньке крыши. Тогда они складывали крылья и с пугающим свистом воздуха в оперении, падали вниз. Над самой голубятней птицы распахивались, оседая на широкие хвосты и переворачиваясь через головы, садились Генке на широко расставленные в стороны руки. За этот миг бьющих в лицо и уши тугих струй заядлый голубятник готов был жизнь отдать!

(продолжение следует)

Tags: