odynokiy (odynokiy) wrote,
odynokiy
odynokiy

Categories:

Вовкино лето пятьдесят третьего...Глава 2. Юрий Зорько

Глава II

Толян, постепенно успокаиваясь, стянул с него короткие штаны с широкими помочами и, выжимая из них воду, уже с сочувствием поглядывал на покрытого пупырышками дрожащего братишку. Но ободряющих слов, так необходимых перепуганному мальчугану, не говорил. Он и сам-то их в своей жизни от мужчин не слышал. До четырех лет рос вообще без отца – тот воевал. А когда батя вернулся с фронта домой, то за те полтора года, пока тот не утонул, и трех месяцев не прожил с ним. Отец – то скитался на лесосплаве, то лежал в районной больнице за пятнадцать верст – лечил простреленные легкие.
Натянув на зябнущего малыша отжатую одежку, Толян подтолкнул того в спину к полого уходящему вверх берегу и скомандовал: «Давай, шкет, дуй в горку – враз согреешься и очуняешь!» Вовка послушно направился к заякоренному на берегу концу бон, но не сделал и десятка шагов, как выплеснул рвотой из себя желтоватую, пенистую жидкость, отчего стало немного легче животу, голова же, наоборот, налилась тупой болью и его опять стошнило. Покачиваясь на ослабших ногах, он доплелся до суши и здесь упал на четвереньки. Сил подняться в горку даже шагом, а не то чтобы бегом, у него не хватило. Толян, продолжая досадовать на нелепую выходку Вовки – побегать по ровной полянке, бесцеремонно подхватил размазню поперек туловища и понес к будке со стоящей в ней лебедкой конвейера. В ней он уложил обессиленного приступами рвоты несчастного на широкую лавку, пристроенную сплавщиками к стенке, и накрыл брезентовым плащом. Досада, отходя от сердца, сменилась состраданием и Толян, подоткнув плащ под дрожащего в ознобе Вовку, уселся рядом. Размеренно похлопывая по выбеленной дождями и солнцем брезентухе, начал рассказывать сказку про Ивана-царевича и Серого волка. Он много раз слышал ее от своей матери, когда та, уложив полуголодных детей на теплую лежанку печи, убаюкивала их в холодные зимние вечера. Вовка под плащом согрелся и как его сродные брат и сестры, уснул в радостном ожидании счастливого конца.

Сказка продолжалась и на следующий день – Вовкину мать, после месячной проверки ОРГАНАМи, приняли на работу продавщицей продовольственного ларька в открытой зоне лагпункта. И даже дали с казенной мебелью комнатку в ведомственном бараке. Стол, два табурета и солдатская кровать с сеткой из стальных полос – целое состояние для неимущей одиночки с двумя детьми. Старшая сестра подарила на новоселье подушку, простынь и латанное-перелатанное ватное одеяло. Первую неделю спали, постелив на кровать одеяло и простынь, укрываясь (благо на дворе стояло лето) демисезонным пальто матери.

А судьба продолжала по - лагерному коряво улыбаться. Завхоз (расконвоированный зек), обходя общежитие зашел к ним, суровой букой молча осмотрел спартанскую обстановку и, ничего не говоря, что-то записал в толстую общую тетрадь. Мать, напуганная его угрюмой молчаливостью, принялась было оправдываться – мол, пока еще нет денег на известку и краску. Но однорукий хозяйственник, не слушая, пошел дальше, чем еще больше перепугал ее, решившую, что теперь обязательно выселят за неопрятные стены и пол. Не выселили, не выгнали на улицу, как беспородную суку со щенками, а наоборот, помогли – привезли еще одну кровать, матрасы и два изношенных до белесых плешин полушерстяных покрывала.
Привез немудреный скарб на телеге, с площадкой вместо кузова, и занес его в комнату такой страшный дядька, что при виде его кроха сестренка с перепугу мышкой юркнула под кровать. Она всегда так делала после того, как пьяный отец вырвал ее из рук матери – та пыталась прикрыться дочкой от осатаневшего мучителя. Вовка же, не чувствуя опасности, замирая от любопытства, во все глаза смотрел на обезображенное лицо вольного зека. По-видимому, эти увечья тот получил на войне – наверное, горел в танке. Багровые рубцы стягивали лицо в гримасу, от взгляда на которую самому хотелось кричать, как от боли. Губ и половины одной щеки, бровей и части носа не было, а красноватые десна с редким частоколом уцелевших зубов дополняла синюшная кожа головы с клочками коротких седых волос. Глаза же у дядьки светились таким ласковым и добрым светом, что Вовке захотелось узнать, уж не чудище ли он из сказки про аленький цветочек. Но как ни пытался Вовка об этом спросить, неотступно следуя за зеком, пока тот разгружал телегу, ничего у него не получалось - спазмы в горле перехватывали и дробили слова. Возница же, видя попытки мальчишки заговорить, так и не остановился, пока не перенес все. И только тогда присел перед ним на корточки и, улыбаясь глазами, потрепал по голове. Говорить зек, как и мальчуган, тоже не мог.

С этим мужиком, покалеченным войною и сурово наказанным за что-то Фемидой, Вовке довелось встречаться еще несколько раз. Встречи происходили в одном и том же месте и в один и тот же час (кроме последней). Потому что весь август мать брала его с собой на работу, пока постреленок снова не угодил в переделку, после которой его и кроху дочку (она все это время жила у тети), наконец-то взяли в детсад. А до этого каждое утро темно-зеленый небольшой автобус (на базе полуторки) забирал от бараков вольнонаемных и вез их к двухэтажному зданию Управления лагпунктом. Его мрачная из потемневших лиственничных бревен коробка стояла рядом с высокими и такими же темными воротами вахты. Как только машина останавливалась на площадке недалеко от ворот, все пассажиры без промедления выходили и выстраивались шеренгой вдоль салона автобуса. Водитель закрывал дверь и с автоматом наизготовку вставал во главе шеренги. Через несколько минут распахивались глухие створки ворот, и в окружении вооруженного конвоя с рычащими и лающими овчарками на поводках выходила колонна зеков в черных робах. Они шли плотным строем, коротким шагом. И все как один пялились на гражданских, стоящих, как перед расстрелом, у борта автобуса. Особенно зеки сверлили жадными глазами женщин. Что уж они там выкрикивали в адрес тетенек, Вовка не понимал. Но инстинктивно чувствовал звериное желание, исходившее от лишенных женского тела мужиков. Еще его обоняние с отвращением ощущало тяжелый смрадный дух, исходивший то ли от страшных собак, то ли от этих, похожих на зверей, людей.

Как только колонна скрывалась в рабочей зоне карьера, из ворот выезжала телега–биндюх. Поперек ее высокой платформы один на другом лежали большие мешки с торчащими из них синюшно-черными парами босых ног. Связанные у щиколоток, с бирками на одном из оттопыренных пальцев, они – как суковатые палки – высовывались за пределы площадки телеги. Большие колеса повозки хрустели по щебенке дороги, и от этого казалось, что ноги-палки, мелко вздрагивая от толчков, шепчутся между собой скрипучими голосами. В зеке, правившем парой гнедых меринов, Вовка с первого же раза узнал Страшилу, привозившего им кровати с тряпьем. Возница с застывшим оскалом безбрового лица равнодушно скользил глазами по женщинам, и только натыкаясь взглядом на мальчишку, кивал ему головой и поднимал ладонь к виску, как бы отдавая честь. Повозка медленно катилась мимо, огибала неподвижный бульдозер и сворачивала к глубокому рву, тянущемуся вдоль внешнего забора зоны. Все женщины крестились ей вслед, а шофер вешал автомат на плечо и, проводив равнодушным взглядом страшный катафалк, шел открывать двери автобуса.

Утром в последний день августа у ворот случилась заминка. Повозка, груженная покойниками, уже свернула ко рву, когда с одной из караульных вышек ударила длинная автоматная очередь, за ней еще две короткие. Шофер, не оборачиваясь на звуки выстрелов, открыл дверь и, пропуская внутрь женщин, строго буркнул: «Бабы, сидите тихо, не гомоните. Постоим». Ждать, пока откроют ворота, пришлось не меньше часа. Для Вовки сидеть тихо было сущим наказанием. Он настолько извертелся на скрипучем сиденье, что
шофер, не выдержав его маяты, сказал матери: «Да отпусти ты его, девка! Пусть на улице побегает. Тут с ним ничего не случится». Вовка, выпущенный на свободу, первым делом рысцой обежал вокруг автобуса, с разбега пиная скаты, потом заглянул с разных сторон в колесные ниши. Подергал какие-то трубки, проверяя – нельзя ли их отломить. Но все держалось прочно и малолеток, потеряв к ним интерес, полез под мотор. Здесь все было, как у машины отца – маслянисто поблескивающий поддон картера и резкий запах мазута. Он уже было взялся за сливной краник, но тут его потянули за ногу. Немолодой шофер с рябым лицом, густой щеткой усов и квадратным подбородком, хмуря брови, спросил: «Ну и что ты там, шкода, собрался крутить?» А когда Вовка, хватая ртом воздух, безуспешно попытался ответить, то – теплея глазами – махнул в сторону трактора, и со словами: «Сбегай туда! Посмотри, может, там что открутишь», - несильно хлопнул под зад, направляя к стоящему у рва бульдозеру. Маленького сорванца дважды подталкивать не пришлось. Хлопая сандалиями по серой известняковой щебенке, Вовка опрометью кинулся к стоящему с заглушенным мотором трактору.

С любопытством осматривая молчаливую громадину он, зайдя за нее, увидел лежащие на самом краю рва те самые мешки с ногами. Телега с лошадьми стояла в стороне, а Страшила снимал с черных костистых ступней бирки, нанизывая их проволочные подвязки на кольцо. Сняв последнюю, он передал связку дощечек с лагерными номерами умерших заключенных конвоиру и встал перед ним, опустив руки по швам. Тот что-то негромко сказал и, махнув рукой в сторону рва, пошел к дороге в карьер. Проводив заинтересованным взглядом начищенные до блеска сапоги конвойного, Вовка вновь стал рассматривать странные мешки. Чистый разум ребенка, не исковерканный жестокостями мира, терялся в догадках – что же таят в себе эти дерюги. Пока к ним не подошли зеки из похоронной команды. Еще минута, и они один за другим стали вытряхивать из мешков в ров голых, худющих покойников. Скинув последний труп, могильщики (не намного красивее покойников), крикливо переговариваясь, спустились следом по пологому выходу изо рва. Вовка, как загипнотизированный удавом кролик, потянулся к обрыву длинной могилы. А там мертвецов, уложенных на дно, уже засыпали чем-то белым (негашеной известью). Как бы ни был мал и наивен, Вовка догадался, что тех, кого привозили раньше, тоже так же закапывали, укладывая слоями, потому что под ногами могильщиков в нескольких местах торчали из земли кисти рук со скрюченными пальцами. По-видимому, похоронная команда по вытянутым вверх рукам покойников определяла толщину земляной прослойки между слоями погребенных.

Осознав происходящее, Вовка пришел в ужас и, раня острыми камешками ладошки и голые колени, попятился на четвереньках от края братской могилы. Сотрясаясь всем телом в немом плаче, он прижимался к земле, как маленький котенок. И, не находя защиты, судорожно всхлипывал все громче и громче. Помог Вовке Страшила. Услышав стенания, он подбежал и подхватил мальчугана на руки. Прижимая к груди, понес его мимо бульдозера к автобусу, похлопывая ладонью по спине и издавая горлом звуки, похожие на колыбельный напев. Тепло живого человека не дало случиться нервному припадку и ребенок, раньше времени заглянувший в обитель смерти, расслабленно затих.

Весь тот день Вовка проспал. Пока мать торговала в ларьке – под прилавком на полке, где ему завхоз давно уже соорудил лежку из старой телогрейки. А когда возвращались домой на дребезжащем стеклами и завывающем мотором лагерном автобусе – он спал у матери на руках. Рябой шофер, с подачи которого малец то и оказался у могильного рва, ни взглядом, ни словом не выразил сочувствия заплаканной продавщице. Вышколенный системой не проявлять человечность, он так глубоко прятал в себе все эмоции, что казался неотъемлемой частью темно-зеленого фургона.

К счастью, следующий день был воскресным, и мать провела его с детьми в сосновом бору рядом с домом старшей сестры. Лесной воздух, шум ветра в кронах столетних сосен, покой солнечного дня неожиданно помогли Вовке. Лес насыщенным хвойным ароматом и сказочно красивыми полянками изгнал из его сердечка тень страха, и даже ослабил спазмы голосовых связок. Вовка, найдя солнечных маслят на песчаном бугорке, в азарте не заметил, как заговорил. Пускай, с трудом выталкивая слова, заикаясь на каждом слоге, но заговорил, вернее закричал: «Ма-ма-ка! Г-гри-бо-бо-чки на-на-шел!! М-м-мноого!» Сестренка, быстро семеня ножками, подкатилась в своем широком (на вырост) сарафане и не успел Вовка глазом
моргнуть, как выводок малюсеньких маслят уже лежал на боку. Обиженно засопев, он хотел оттолкнуть не прошеную помощницу, но подошедшая мать обняла их обоих и, смеясь, со слезами на глазах расцеловала, приговаривая: «Вот и хорошо! Сегодня молодую картошечку с грибочками покушаем. Молодец, сынок!»

(продолжение следует)

Tags: Сибирь
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments