odynokiy (odynokiy) wrote,
odynokiy
odynokiy

Category:

Мурун... Юрий Зорько (8)

YIII

Завершающая неделя прошла для меня в спокойной смене дня и ночи. Я уже не пропадал сутками на буровых, а с комфортом, попивая чаек в зимовье эвенка, строчил отчеты начальству и инструкцию для буровиков. Писал и знал, что то и другое ляжет в невостребованную папку, или в лучшем случае, уйдет на растопку в печь. А вот чему на практике научились от меня, стоя за рычагами станков, работяги, останется с ними. В последние же два дня мы со старым эвенком рыбачили, уйдя с ночевкой за десяток верст на заваленную подмытыми лесинами таежную речку. Дикая красавица, одна из многих таких же своенравных сестер, преградила путь спустившемуся с отрогов Муруна огню.
И теперь пролегала границей между живой зеленой и мертвой буро-желтой тайгой.
Стремительные в пенистых бурунах перекаты и зеркальной глади улова разделяли не берега, а два мира. Один весь звенел голосами птиц, другой лежал молчаливым пожарищем. По галечнику одного пробегали кулички, а над другим даже комары не звенели.

Возвращаясь домой, с полными горбовиками отборного хариуса, мы дважды садились на перекур. Жадно всасывающая резиновые сапоги марь, горячее солнышко и длинный, длинный тягун к горбатым сопкам, согнали с нас сто потов. Зато какой вкусной и желанной оказалась первая кружка горячего чая с сахаром, когда мы вернулись домой, что хотелось пить и пить, но неугомонный старик не дал напиться вволю. Буркнув что-то на своем языке, он вывалил на расстеленную клеенку вначале свой горбовик, потом мой и, указав на гору рыбы пальцем, уже по-русски сказал: «Чисти, я буду солить, потом в коптильню». «Так она же не просолится!» - возразил, было, я. «В моей коптильне просолится. Я рыбу не подвешиваю, а ложу вверх брюхом на решетки. К утру будет в самый раз, вяленая и соленая» - явно досадуя на мало опытность напарника дядя Коля, не говоря больше ни слова, принялся шкерить рыбу. Упрямый настырный старик не давал передышки, пока весь хариус из кучи не перекочевал в коптильню и сквозь щели ларя не пошел дым. Только после этого он угомонился, обмяк, словно спущенный шарик. Несмотря на волю, годы, конечно, брали свое. До предела уставшие, мы поленились готовить варево. Ужинали консервами, выпив под конец «в присоску» со сгущенкой и свежим хлебом полный чайник. Спать легли, до отказа набив дымокурню трухлятиной. Старик, как обычно, заснул мгновенно. Я же, то ли от усталости, то ли от крепкого чая, долго ворочался. А когда все-таки провалился в сон, замучился смотреть кошмары, хотя до этой ночи видел их только в детстве. Раз за разом, просыпаясь от навязчивых сновидений, давал себе зарок не наедаться на ночь, тем более в ночь перед дорогой домой.

На следующее утро дядя Коля поднял меня в пятом часу. И пока я плескался под умывальником, он готовил немудреный завтрак из вяленого хариуса, белого хлеба и крепкого чая. От сгущенки эвенк отказался, предпочел забелить чай сухим молоком. - «Однако парень, от сладкого дырка слипнется» - хитро улыбаясь, он насыпал в пустую кружку две столовых ложки с горбом сушеного концетрата и, разводя его крутым чифиром, убежденно заметил: «А вот от этой каши ноги, как у молодого, бегают и на сердце радость». «Ага, успевай только снимать штаны» - язвительно подумал я. Не пришедшего в себя после ночи кошмаров и вчерашнего марш броска меня будоражила раздражительность. Подавлял ее, как всегда, чай. Горячими волнами он прокатывался в груди, незаметно прогоняя сонливую усталость и дурное настроение. Швыркая крепкий напиток мелкими глотками, я размышлял: «Вертолета не будет как минимум месяц, так что единственная возможность выбраться с Муруна, это выходить к соседям привычным маршрутом. Тем более места в самолете застолбили по рации. Дорога хоть и завалена после пожара, но сухая. И до вылета борта больше десяти часов. Даже если не «гнать лошадей», и то успеваем. Продолжая настраиваться на дальнюю дорогу, я украдкой взглянул на эвенка. Его сухонькая фигура и невозмутимое лицо на какой-то миг показались мне единым целым с безбрежным морем тайги. Вот уж для кого не стоял вопрос: идти - не идти. У старика вся жизнь в тайге на ногах. Окончательно восстановив бодрость духа, я в два глотка допил остывающий чай. Вскрыл ножом банку с не высосанной до конца сгущенкой и бросил ее ожидающей объедков бесхозной лайке. Покончив с завтраком, затянул горловину рюкзака, доверху набитого вяленой рыбой и, пока дядя Коля убирался в зимовье, поспешил попрощаться с Берговиным и Рябинушкой. Кроме них, в поселке никого из близко знакомых уже не было. Золотые деньки спозаранку выгоняли всех на работу.

Андреевич, коловший дрова для пекарни, увидев меня, приостановился. Тиская своей ручищей мою ладонь, напутствовал: «Ты Валерий, не забывай, как париться надо. Если что, прилетай. Повторим!» Осклабился в широкой улыбке, вспомнив наш банный загул. И со словами: «»Пока, дружище!» - хлопнул напоследок по плечу. Рябинушку я застал за мытьем пола в радиорубке. Смущенно одернув подол подоткнутого платья, она, по ходу вытирая об него руки, с улыбкой подала ладошку-лодочку, только и сказав: «Прилетайте еще». На обратном пути я, на всякий случай, заглянул в камералку, но и там никого уже не было. Главный, разогнав всех, сам ушел следом за ними на верхотуру. Когда же я вернулся к зимовью, дядя Коля, подперев дверь толстым швырком, сидел на колодине. Эвенк, сдержанный в проявлениях чувств, по обыкновению, ни с кем прощаться не ходил, а переобувшись в ичиги, ждал меня. Тут же вблизи моего рюкзака лежала серая лайка. Та, что по весне выбрала меня своим другом. Но, сохраняя независимость, по-прежнему оставалась в стае свободных собак, появляясь рядом лишь в особые минуты. «Что Тайна, со мной хочешь лететь? Не знаю даже, что и делать с тобой» - разговаривая с собакой, я присел и потрепал ее за ушами. В ответ лайка не вскочила, как обычно, и не затанцевала вокруг, коротко взлаивая. Преданно лизнула ладонь и, грустно посмотрев в глаза, ткнулась влажным носом в мою бороду. «Бери, собака хорошая. Заматереет, однако, зверя брать будет» - закидывая за спину тощий сидор, знающе посоветовал старик. И не давая рассусоливать о рабочих качествах сучонки, поторопил: «Пошли быстрее. На месте, однако, решишь». - «Оно и верно, пошли Тайна!» - согласился я, приторачивая к рюкзаку разряженный карабин. Впервые за много лет, делясь патронами с остающимся в поле главным, я отдал всю обойму, уверенный, что по дороге через свежее, еще не обветренное пожарище, не придется отпугивать излишне любопытного мишку. А если какой и будет наглеть, так у старика в карабине патронов хватит. Закидывая за спину тяжелый рюкзак и поправляя лямки на плечах, я уже знал свое решение – Тайна полетит со мной. Лайка, словно прочитав мои мысли, подбежала ко мне и, прижимаясь к ноге, вздернула вверх оскаленную морду. А когда я нагнулся ее потрепать, всем языком лизнула меня от бороды до носа. «Правильно, девочка, полетим вместе!» - прочувствованно воскликнул я и, махнув рукой, скомандовал: «Вперед, Тайна!».

Догонять ушедшего дядю Колю пришлось долго. Старый эвенк и на седьмом десятке шел в гору, как иноходец, плавно двигая вслед за ногой плечо с полусогнутой рукой. Расстояние между нами, несмотря на мои старания, сокращалось медленно. Его обтертые подошвы ичигов, ритмично мелькая белесыми пятками выше по склону, дразнили: «Не догонишь, не догонишь». А висевший на плече карабин в такт шагу покачивал стволом: «Слабак, слабак». Наливаясь азартом погони, я потихоньку прибавлял ширину шага. Догнать прирожденного ходока удалось лишь на самом верху. От бешеного старта в гору сердце у меня трепыхало, а на бороде висели капли пота. У старика же только чуть-чуть лоснился лоб. «Ну, че парень, разогрелись? Не торопись, теперь пойдем, как дорога лежит» - на ходу, без одышки произнес он, придержав меня за рукав. Привычно приотстав для обзора и постепенно остывая от погони, я зашагал следом. Тайна, свесив набок закрученный в бублик хвост, рысила впереди нас по дороге. Безжизненной горельник не привлекал ее внимание.

От вида обугленных остатков стланика, безмолвия ветра и неподвижности, засыхающих на корню лесин, лишенных огнем зеленого убранства хвои, казалось, что кроме нас никого больше в мертвой тайге нет. И когда на влажном песке ручья, пересекающего дорогу, мы наткнулись на четкие отпечатки лап крупного медведя, то с интересом склонились над солидной визиткой босоногого. Хотя до того, как тайгу на Муруне спалил пожар, подобные следы встречались чаще, чем росомашьи, не редкого для этих мест зверя. Но сейчас в безжизненной пустыне он сразу привлек внимание не только наше, но и лайки. Судя по ее поведению, она не испугалась свежего запаха медведя, как многие другие собаки. Уткнув нос в следы, Тайна долго их обнюхивала, дыбила шерсть и глухо порыкивала. Похоже, старый эвенк оказался прав – у молодой суки были качества зверовой лайки. Теперь дело оставалось за малым – натаскать ее с другими, матерыми, правильно брать зверя. «Однако, вредный старик прошел» - немногословно прокомментировал дядя Коля отпечатки лап медведя. «Пошли, что ли» - поторопил он меня, продолжающего рассматривать следы, пытаясь понять, по каким признакам эвенк определил характер и возраст зверя. Не осыпавшиеся песчаные кромки и контрастно выраженные углубления подушек лап говорили, что зверь прошел не позже часа тому назад. По ширине отпечатка передней лапы можно с уверенностью сказать о крупности мишки. Даже широкая пятка следа задней лапы указывала на принадлежность самцу. Но почему медведь был вредным стариком прочитать по следам, как эвенк, я не мог. «Пошли, Валерка! Че сидишь, солнце уже высоко» - еще настойчивее позвал меня старый эвенк, перешедший на другой берег ручья. «Пошли, пошли, дядя Коля» - поднимая брызги, я торопливо пересек водный поток напрямик в его широкой части переезда. Обходить, как эвенк в своих ичигах по камням, мне в резиновых сапогах не было нужды. «Похоже, тухлятину ищет зверюга. От такого скоротечного огня не все звери спаслись. Особенно молодняк», - присоединяясь к напарнику, предположил я причину появления медведя на таежном пожарище. На что старик подтверждая, лишь кивнул головой и, набирая привычный ход, замелькал пятками впереди меня. Тайна, тем временем кружившая вблизи, обнюхивая берег, взяла направление вниз по ручью, но, увидев, что мы уходим, бросилась следом и, обогнав нас, вновь затрусила впереди. Но теперь она нет-нет, да и сворачивала с дороги, убегая далеко вглубь черной пустоши. Посматривая за лайкой, бесшумно мелькающей то слева, то справа от дороги, мы шли в прежнем порядке. Дядя Коля впереди легко и плавно скользил по дороге, почти свободной от поваленных лесин, я широким шагом лыжника неотрывно следовал за ним, привычно горбясь под пухлым рюкзаком. Не прошли мы и двух верст, как старик затормозил: «Иди дальше, парень. Я тя догоню» - красноречиво придерживая за пояс штаны, он подался с дороги за вывернутые из земли корни лесины. Иронично воспринимая причину его задержки, я не спеша стал подниматься к близкому перевалу. За ним грунтовка, полого спускающаяся к широкому бурному ручью, оказалась перегорожена большими и малыми завалами. Немного пройдя за перегиб дороги, остановился, оглядывая открывшуюся панораму. Здесь до пожара кусты стланика росли, как подлесок между лиственниц и сосен, а в пойме ручья чередовались с ельником. Сейчас, куда ни посмотри, повсюду мрачная картина обугленных завалов и голых, обглоданных огнем лесин, в разбежку торчащих на склонах. Местами огонь достигал такой силы, что выгорело все до самой земли. Прошедший с ветром ливень обнажили серо-желтую дресву пустой породы, отчего эти проплешины напоминали оспины на угрюмом лице тайги.

Ожидая старика, я машинально сделал несколько шагов дальше по дороге. И тут появился он, поразив в первую же секунду своими размерами. Крупный самец, рыжий с седым загривком, похожим в солнечном свете на мазок серебра, крутыми прыжками через горельник приближался ко мне. Оторопь, сковавшая на мгновение мышцы, сменилась четкими движениями. Удерживая краем глаза в поле зрения медведя и не думая о надвигающейся опасности, я скинул рюкзак. Через секунду карабин, освобожденный от привязи, был уже у меня в руках. О том, что в нем нет ни одного патрона, я вспомнил сразу, как только увидел зверя. Но утопающий надеется на соломинку, так и я – передергивая затвор, надеялся на чудо. Пустой магазин, мелькнув потертым серым металлом, подтвердил – чудеса бывают в сказках. И все-таки я поднял приклад к плечу, направив ствол на выскочившего на дорогу в нескольких шагах от меня босоногого хозяина тайги. Зверь, по-видимому, знакомый с причиняющей боль палкой в руках человека, резко остановился и, привстав на задние лапы, угрожающе заревел. Не задумываясь, я пинком послал рюкзак в его сторону, а сам стал пятиться назад. Но медведь, не обращая внимания на подачку, взревел вовсю пасть и, встав на дыбы, быстро прокосолапил мимо ароматного сидора. Не отрывая взгляда от его, горящих бешенством, глазок (маленьких, по сравнению с огромной, подернутой сединой, башкой), я продолжал пятиться, выставив перед собой ствол. Глупо надеясь на разряженный карабин, я верил, что если только опущу его, зверюга в прыжке навалится на меня. Действительно, что-то магическое в темном отверстии ствола, похоже, сдерживало его (а, может, мои спокойные глаза гипнотизировали его). Беснующийся медведь опять резво просеменил на коротких лапах, остановился и, задирая вверх в непрерывном реве оскаленную пасть, замотал башкой, как бы отворачиваясь от моего взгляда (или Смерти, смотревшей на него из ствола карабина). Так, двигая мордой влево, вправо и, как боец, подбадривая себя все возрастающей в клекочущем реве ненавистью, медведь стал наступать.

Тайна появилась, когда зверь уже навис надо мной. Без лая, молча, она вцепилась медведю в зад, рядом с куцым хвостом. Ей бы после укуса отскочить, закрутить зверя, но она повисла в мертвой хватке на его заднице. И тут же когтистая лапа, только что нависавшая над моей головой, ударила ей в бок, ломая ребра и раздирая грудину. Мертвая собака, не разжимая челюсти, еще какое-то время висела на гачах медведя, заставляя его крутиться волчком. Потрясенный ее гибелью я, вместо того, чтобы пятиться как можно быстрее дальше назад, стоял на месте, словно пригвожденный. Рассвирепевший медведь, с хрустом перекусив шею моей Тайны, отбросил рывком мощной шеи бездыханную собаку и без промедления двинулся на меня. Выстрела дяди Коли я не слышал. Видел удар пули, как она ниже медвежьего уха раздула в густой шерсти правильный круг, и тут же с другой стороны башки вылетел бело - розовый сгусток. Медведь, давясь ревом, дернулся и стал оседать, подаваясь всей тушей на меня. Пробитый пулей мозг мгновенно отключил пылающие яростью глаза, а распахнутую пасть превратил в безвольную щель с прикушенным языком. Резкий переход зверя от жизни к смерти снял гипнотизирующий ступор и я, выворачиваясь из-под наваливающейся туши, шарахнулся в сторону. Но не устоял на вдруг ослабевших ногах, пятясь, запнулся и со всего маху сел на лежащий рядом с дорогой обгорелый ствол поваленной сушины. Сидел истуканом, дышал, набирая полную грудь чистейшего воздуха, приправленного горчинкой гари. Глядел вдаль и чувствовал, как палящая горечь от жертвенной гибели Тайны заполняет душу. Старый эвенк между тем перерезал горло поверженному медведю, выпуская злой дух, и присел рядом. Как он сунул мне в руку бутылку с недопитым коньяком, я не заметил, как не почувствовал и крепости напитка. Мы оба молчали. Старик оттого, что он был таежным человеком. Я от того, что в груди все горело.

Tags: Алданское нагорье
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments