odynokiy (odynokiy) wrote,
odynokiy
odynokiy

Мурун... Юрий Зорько (6-7)

YI

За майскими праздниками покатились без выходных чередой рабочие дни и недели. Полевой сезон набирал обороты. Буровые вышки круглосуточно гудели дизелями и бряцали металлом бурильных труб. Горняки длинными очередями перфораторов долбили в огромных глыбах чароита шпуры. А потом ухали кувалдами по клиньям, откалывая блоки сиреневого камня. Геологи, как муравьи неутомимо сновали по всем участкам, задавая смысл в каторжной работе. Весна, сменив белое одеяние гольцов и сопок Муруна на зеленое, торопливо убежала дальше на север, оставив после себя иссушающий зной. Вода в ложбинах, шурфах и канавах от растаявшей снежной шубы зимы испарилась и теперь единственная в партии водовозка дни и ночи ползала по серпантину, подвозя воду из ключа к буровым. От такой нагрузки она то и дело ломалась. Тарасов по рации, еле сдерживая крутые обороты русского языка, требовал запчастей. Ему отвечали (отбрехивались), что у вас там наш технолог работает, пусть вот он и принимает меры по ликвидации поглощения промывки. В ответ начальник партии ерепенился еще больше: «А где обещанные гондоны?! Те, что завезли по зимнику, технолог уже поштучно использует. Еще пара скважин и БСС кончится! Тогда буровые встанут окончательно». В ответ из экспедиции бубнили: «Вертолетов нет. Вертушки все на тушении пожаров. Договариваемся с соседями послать через них пару ящиков капсул тампонажных смесей. Ждите». В партии ждали.

Выкручивались, как могли. Главный геолог подбирал пару штуфов высокосортного чароита, Тарасов давал добро и механик на развалюхе «хозяйке» отправлялся к соседям. Мир, как известно, не без добрых людей, а в богатом сокровищами недр таежном крае он еще и тесен. В сорока верстах от Дитмара большая экспедиция вела разведку железорудного месторождения. Соседи, сами испытывая нужду в запчастях, устоять против умопомрачительной красоты подарка не могли и по возможности помогали. На свой круглогодичный грунтовый аэродром без всяких оговорок принимали наши грузовые борта. А на пассажирский АН-2, несмотря, что у самих желающих улететь набиралось больше, чем мест в самолете, всегда бронировали два билета. Главное было не опаздывать, потому из Дитмара приходилось выходить заранее. Подъехать на чуть живом шестьдесят шестом случалось, когда он вез на отправку добытое сырье или же с мышкующим механиком. В другое время Тарасов транспорт не давал. Но никто на это не обижался. Все знали, «хозяйка» дышит на ладан и могла растележиться в любое время посреди дороги. Поэтому пеший маршрут считался самым надежным, особенно когда поджимало желание вылететь на Большую Землю.

Мурунцы, привыкшие измерять расстояния ногами, двадцать верст до техучастка соседей (от которого уже можно было уехать на попутке) в хорошую погоду «пробегали» часа за три. Пробитая в обход гольцов по заросшим кондовой тайгой увалам, грунтовка часто дарила радость встреч то с важно расхаживающими глухарями, то с шумом взлетающими выводками рябчиков. Иногда темной горбатой тушей с длинной рогатой головой мелькал в прогале дороги сохатый. И, как всегда неожиданно, с цоканьем взбегала вверх по стволу заполошная белка. Ну, а уж бурундуки и прочая мелочь шныряли чуть ли не на каждом шагу. Под осень берега пересекаемых дорогой ручьев синели ягодами голубики, а ближе к первым заморозкам ржаво-белые ягельники украшала красным ковром брусника. И грибы, грибы торчали повсюду. Мурун, несмотря на бесцеремонно хозяйничающего человека, процветал фауной и флорой. Самые впечатляющие встречи, конечно, были с медведем. Следы лап хозяина тайги встречались повсюду. Нередко и сам топтыгин, не спеша уступать дорогу, с любопытством разглядывал пришлых чужаков, вздергивал башку, ловя ноздрями черного носа тревожащие запахи. И редко какой босоногий мужик в шубе уходил, как олень или сохатый, махами в крепь. Большинство удалялось с достоинством бесспорного хозяина здешних мест. Некоторые, скрываясь в зарослях, останавливались и, вздыбив шерсть на загривке, продолжали принюхиваться к вызывающему отвращение и страх запаху человека. Убедившись, что двуногое существо уходит, а не идет следом, опускали нос и, легко переваливаясь с лапы на лапу, отправлялись по своим делам. Молодые самцы, как правило, какое-то время шли параллельно дороге, подсматривая за человеком. Видимо любопытство оказывалось сильнее неприязни к буравящему взгляду человеческих глаз. Медведиц с медвежатами проходившие по дороге геологи встречали редко. И не потому, что они не водились в окрестной тайге. Просто осторожные мамаши держались со своим потомством в стороне от торных мест. Хотя все-таки изредка такие встречи происходили и, как правило, они заканчивались трагедиями. Один такой случай с молодой медведицей, ставшим первым в череде событий того лета, тому подтверждение.

В начале июля мы с главным геологом партии, невысоким и кареглазым, шустрым мужичком, обливаясь потом, поднимались от Алексеевки по распадку к карьеру. Солнце, в дрожащем мареве испарений высыхающих надмерзлотных болот (марей), клонилось к макушке гольца. Собственно, я шел на буровые, но соблазненный полюбоваться новым обнажением отколотых блоков чароита, решил дать крюк, завернув в карьер. Главный же собирался проверить на месте полевые дневники двух подопечных ему практикантов-дипломников. Духота, насыщенная густым хвойным ароматом стоящих стеной по обе стороны тропы зарослей кедровника, притупляла все чувства. А монотонный писк бесчисленных полчищ комаров заглушал шорох собственного тяжелого дыхания. И хоть особой нужды в том не было, мы по привычке шли ходко, то и дело, перемахивая через сплетение выступающих корней стланика. Звук сдвоенных ружейных выстрелов прозвучал, как гром среди ясного неба. Но прежде, чем осознать его близость, мы успели сделать по инерции несколько шагов. И только рев явно раненного зверя заставил шарахнуться с тропы в разные стороны. Стоять на пути, когда в любой момент ринется ужаленный горячим свинцом медведь, мог разве что вконец растерявшийся новичок.

С укрытием мне повезло больше. Поблизости в зарослях стланика росла мамка-лиственница со стволом в полный обхват. Прижимаясь к ней плечом и выглядывая из-за ствола, я переводил взгляд то в верховье тропы, то на тезку, что притаился за выпирающим из склона плоским останцем. Выстрелы между тем продолжали греметь, сливаясь в сплошную канонаду. На слух – стреляли двое. Кроме дипломников, что в каждый выход обвешивались оружием, стрелять больше никто не мог. Горняки, ходившие по этой тропе на участок, носили только тормоски с едой, да связки коронок к перфоратору. Тертые таежной жизнью бродяги предпочитали ружьям дружную свору лаек, пусть даже не зверовых. В стае собаки всегда смелее и яростней брешут на зверя, отпугивая или отвлекая его от человека. Да и носить ружье летом пустое дело, разве что
под осень, когда выводки рябчиков или глухарей на крыло поднимаются. От свежего мяса вместо тушенки никто не отказывался. Другое дело в бескормицу от засухи или пожаров, тогда зверь действительно опасен, особенно матерый. Ему, хозяину в тайге, никто не указ. Тут уж собаки помогают мало, идет такой зверюга напролом, не успел всадить пулю в него, считай, пропал, он тебя своей когтистой лапой накроет. Ну а в обычное лето ружье на плече лишний раз дает повод проявить слабину и ввязаться в драку, что, похоже, и случилось со студентами.

Слыша, какой лютой ненавистью хрипел после каждого выстрела зверь, стало понятно, искателям приключений на собственный зад повезло. Одним из первых попаданий, кто-то из них обездвижил бедолагу. Лишенный возможности убежать или защищаться, медведь принимал мученическую смерть от перепуганных парней, стрелявших, не целя в убойные места, а просто по туше. Напряжение, охватившее нас в первую минуту, прошло, и мы вновь вышли на тропу, обсуждая, что идти к очумевшим стрелкам, пока те дырявят зверя, нельзя. Они безрассудно начнут палить в нас, приняв в просветах мохнатых ветвей кедровника за собратьев босоногого. Но не успели мы перекинуться парой фраз, какофония хриплого рева и выстрелов оборвалась. В наступившей тишине вновь засвербел в ушах комариный писк, а аромат нагретой хвои после пережитого волнения стал как будто еще гуще. Не сговариваясь, стараясь кричать как можно громче, мы заорали: «Эй, студенты! Кончай палить!» В ответ молчание, да лишь далекий стрекот кедровок, на время заглушающий зудящий звон крылатых кровопийц. Обычные голоса тайги, покой и безучастность уходящего дня, от неизвестности результата встречи парней с медведем, порождали тревогу. Продолжать стоять на месте мы уже не могли, подгоняемые волнением, чуть ли, не наступая один другому на пятки, кинулись вверх по тропе. При этом - орали матерные слова, я размахивал охотничьим ножом, а геолог пару раз выстрелил в воздух из старенького нагана.

Метров через сорок мы выскочили на взгорок с небольшой чистиной. На пушистом хрустком ковре мха лежала на брюхе небольшая медведица. Передние лапы, грозно чернея когтями, тянулись к сидевшим прямо на ягеле студентам. На наше появление дипломники не отреагировали, продолжая с бледными лицами судорожно затягиваться дымом сигарет. Ружья, матово отливая воронеными стволами, лежали почти у самой башки зверя. - «Привет, охотнички! За что же вы Машку лохматую расстреляли? Мордой, что ли, не понравилась» - с издевкой поинтересовался главный, поглядывая в мою сторону. Я в это время рывками переваливал медведицу набок. На вытертом от густой шерсти пухлом пятаке титьки темно-бурым сучком торчал сосок. – «Да к тому же кормящую мать» - вопрошая, геолог присел рядом и, сдавливая пальцами, потянул сосок. Густое молозиво тягучими каплями окропило ладонь. «Ну и дела а а . А медвежонка тоже укокошили, изверги?!» - наливаясь краской гнева, шеф практикантов встал над убитой медведицей. «Не е е т, медвежонка мы не стреляли» - запинаясь протянул, одетый в штормовку и цветастый накомарник, парень с русой бородкой. – «Она сама на нас набросилась! На дыбы встала! А медвежонка мы не видели» - восклицая, зачастил, оправдываясь второй, обросший, как Тарзан. Студенты, наконец, пришли в себя и, вскочив на ноги, перебивая друг друга, принялись рассказывать о минутах пережитого страха близкой смерти. Из эмоционального рассказа мы, как будто воочию, увидели произошедшую на маленькой поляне трагедию.

Свиная тушенка в летнюю жару не лезла в горло молодым геологам, а мяса хотелось. Вот и решили они поохотиться недалеко от карьера на куропаток. В кедровнике рыже-бурые самцы на крыло не поднимались, а в развалку бегали между кустами, дразня иногда криком, похожим на хохот. Мясо у такой птицы в летнюю пору жестковатое и вкусом не ахти, но все же - не горклая свинина из банки с великой китайской стеной. Зарядив, как положено, в один ствол дробь, а в другой жакан, охотники в чащобник не полезли (там дальше ствола ничего не увидишь), а крадучись, с ружьями наперевес пошли по тропе. В напряженном ожидании увидеть шуструю куропатку, за выгибом взгорка медведицу с медвежонком, конечно, не заметили. Им бы, выйдя на полянку, остановиться на закрайке, оглядеться, так нет, держа пальцы на спусковых крючках, они пошли по ней. И, когда медведица, прикрывая удирающего в
стланик медвежонка, неожиданно встала перед ними на дыбы, студенты, готовые ежесекундно к выстрелу, нажали курки. Медведица от дробовых зарядов качнулась назад и заревела, размахивая когтистыми лапами. И вдруг, в стремительном прыжке кинулась на них. Тут-то одна из пуль второго залпа и спасла горе-охотников. Срубив гребешки позвоночника, она ударила в крестец, обездвижив задние лапы. Волоча онемевший зад, медведица продолжала рваться к обидчикам. А те, не помня, как у них получалось без задержек, перезаряжали ружья и давили на курки, стреляя, пулями, картечью, дробью – всем, что было в патронташах, лишь бы остановить зверя. А умирающая медведица рывками ползла вперед, клацала окровавленной пастью и била лапами с растопыренными когтями. Глаза, горевшие огнем, казались каплями раскаленного металла. Еще немного и она дотянулась бы, но выстрел в упор между ушей, пригвоздил ее к земле.

Происшествие со студентами изменило наши планы. Главный остался свежевать тушу, а я зашагал дальше и, не заходя в карьер, свернул к палатке горняков. Двое чудаков перебрались из Алексеевки сюда на верхотуру в конце мая. Здесь на обдуваемом пространстве плоской вершины не так донимали комары, как в низинах. А главное, утверждали отшельники, слышался по ночам шепот звезд. Этих двух прожженных бродяг, давно потерявших всех близких, язык не поворачивался назвать романтиками. Однако ж, если не шепот, так мерцание далеких миров на гольце, точно виделось ярче. Вместе с ними обитал черный с белой грудью и рваной мордой кобель – помесь всех пород сибирских лаек. Высокий, лохматый, на крепких лапах, он слыл тем, что пропитание себе, в основном, добывал охотой. Летом так вообще не брал еду из рук человека. А зимой - только у этих двух бродяг, избранных им самим в хозяева. Прибился кобель к уже немолодым мужикам в аэропорту райцентра, когда те, слегка выпившие, шли на посадку мимо сваленного в кучу снаряжения геофизиков. То ли псу надоело сторожить, то ли поманил его запах дыма костров, исходивший от скитальцев – и он увязался за ними, уверенно запрыгнув в вертолет. Прилетевшего в Дитмар кобеля собратья встретили клыками. В итоге драки – все на одного – пришлось спасать не его, а доморощенных пустобрехов. Ну а после того, как на окраине поселка он устроил трепку молодому медведю, привлеченному запахом свалки, его зауважали и люди. Для приблудного кобеля и топтыгин оказался не авторитет. Так что лучшего помощника отыскать перепуганного медвежонка в крепях, чем эта зверовая лайка, было не найти. За ней-то я и завернул к горнякам, надеясь, что собака пойдет за мной, почуяв свежий запах крови медведицы. К сожалению Богдан (такую кличку кобелю дали новые хозяева) не нашел сосунка ни в тот вечер, ни в следующий день. Медвежонок бесследно исчез в загроможденной каменными развалами стланиковой крепи. Забился в одну из многочисленных расщелин, вход в которые закрывали, поросшие длинными иголками, ветки кедровника. Да так там и остался, погибнув от голода.

YII

Не прошло и недели, еще вовсю обсуждался случай с медведицей, а на нас уже свалилась по-настоящему серьезная передряга. Соседи, проводя перевозку буровой, подожгли тайгу. Трактора, с трудом тянувшие цугом тяжелую махину по мари долины ключа, выбрасывали из глушителей снопы искр. Пока под гусеницами чавкало верховое болото, горящая сажа, сносимая ветром, гасла в мочажинах. Но стоило сцепке выползти на склон, покрытый пересушенным ягелем, как мох задымился, словно фитиль. Ветер, беспорядочно гуляющий в нагретом июльским солнцем воздухе, тут же раздул пламя. Люди кинулись тушить его тем, что оказалось под рукой: лопатами, куртками, затаптывали ногами. Но огненный джинн, выворачиваясь, лизнул смолистую хвою стланика. Та вспыхнула порохом, и через секунды низовой пожар с треском взметнулся вверх. Верховик огненным валом, обтекая каменистые плешины, как река в половодье пригорки, покатился по отрогам Муруна. Там, где огонь не находил себе пищу, верховик терял силу огненного шторма, ниспадал на подлесок и ручьями растекался по сушняку лесной подстилки. Но стоило огню добраться до кустов стланика, как он вновь взмывал вверх и миллионами искр, подхваченных раскаленным ветром, сеял все новые и новые очаги безжалостной стихии.

К концу третьих суток от тайги, покрывающей Мурун, остались только в сырых распадках и в складках, окруженных каменистыми плешинами, жалкие лохмотья былого наряда. Но более удручающего зрелища последствий таежного пожара, чем опаленная огнем стланиковая крепь, мне не доводилось видеть. Под самыми вершинами гольцов на светло-рыжем выжженном грунте тянутся полосой обугленные остатки кедровника. Налетевшее безжалостное пламя, упиваясь своей скоротечной силой, не пощадило его, мимоходом облизав смолистые иглы и кору. И теперь под синим небом замерли в безмолвном крике отчаянной боли черные, переплетенные друг с другом ветви. Пройдет время и они, подгоревшие в комле, рухнут наземь. Обмытые дождями, еще долго будут белеть ребрами доисторических зверей среди невысоких кустиков багула на ржаво-желтых мхах.

К счастью, стихия не затронула базового поселка соседей, но огненной метлой прошлась у них по одному из буровых участков, оставив после себя остовы сгоревших буровых вышек. Нашим буровым повезло благодаря решению главного геолога - подсечь скважинами небольшую чароитовую залежь. За день до пожара буровики передвинули их из заросшей стлаником седловины на голую, как плешь, плоскую вершину сопки. Гореть здесь было просто нечему. Не зря ведь такие сопки называют гольцами. Пейзаж их поднебесных макушек весьма суров. Куда ни кинь взгляд, повсюду между развалами трещиноватых камней, кое-где покрытых лишайником, зеленеют невысокие купинки чахлой карликовой растительности и ничего больше, кроме неба, солнца и упругого ветра. Дитмару повезло меньше. Он попал под огненный вал. Но задолго до огня воздушные потоки нагнали в распадок едкий дым. Ни вздохнуть полной грудью, ни широко открыть глаза – настоящая душегубка. Тарасов, как только от соседей потянуло дымом, не мешкая, вывез горняков из Алексеевки, а из Дитмара поднял на голец небогатое имущество партии. Там же между буровыми мы разбили временный лагерь и, оставив в нем женщин и собак, спустились отстаивать двадцатикубовые емкости с соляркой – весь годовой запас топлива.

Отодвигать тайгу от поселка нам не пришлось. Основавшие Дитмар первые геологи отгородились от нее бастионами валов сдвинутой дресвы, перемешанной с остатками деревьев и кустов. Мы лишь, нагорнув бульдозером на русло ручья ниже склада ГСМ плотину, поставили у запруды пожарную мотопомпу и стали ждать. На вторые сутки из-за гребня перевала в наш распадок полетели головешки, подхваченные потоками воздуха. Языки огня вспыхнули одновременно во многих местах. Разрастаясь язвами, отдельные очаги слились воедино, отрезая нам путь наверх к буровым. Но то, что порождало зимой снежные заносы, в этот раз спасло нас. «Труба» распадка потянула с низовий мощный поток холодного воздуха, обдувая поселок, как опахалом в знойный полдень. Этот же поток и раздул верховик. Стены огня, закручиваясь смерчами, с треском и гулом поползли вверх по желобам склонов, набирая с каждой секундой скорость движения. Слизывая хвою и тонкие ветки, они неслись к невидимой в дыму кромке, за которой склон круто перегибался, переходя в безлесное плоскогорье. Жар на дне распадка достиг такой величины, что затрещали волосы на голове. Еще пара минут и задымился бы мох в пазах стен, но верховик, облизав голые камни окраины, потерял силу и рухнул вниз на остатки того, над чем только что пронесся ураганом.

Через плотную пелену дыма, куда ни поверни голову, взгляд слезящихся глаз натыкался на отблески продолжающегося низового пожара. Тяга в «трубе» заглохла, поперхнувшись дымом, и гарь перестало выносить из распадка. Угроза сгореть заживо сменилась реальной возможностью угореть. Спасение было в одном – уходить по серпантину через Дунькин язык на вершину. Тарасов, сверкая белками глаз на перепачканном копотью лице, отрывисто прохрипел: «Всем в запруду. Быстро!» И мы, три десятка мужиков, подбадривая себя матерными словами, ринулись, поднимая брызги, в студеный ручей. Как ни опасно складывалось для нас положение, но и тут без смеха и шуток не обошлось. Глубины в лывине не хватило, чтобы целиком погрузиться в воду. Пришлось крутиться, лежа на взъерошенном, после лопаты бульдозера, каменистом дне. «Мужики, ну прямо как после парилки плещемся » - хрипел севшим от дыма голосом Берговин. «Ага, как черти в аду после смены» - вторил ему Петро. – «Какие черти! Грешники мы. Не иначе, как из огня да в полымя» - набожно крестился один из горняков-отшельников. «Эй, Серега! Плесни-ка на спину, а то долото в камнях застряло, не дает перевернуться» - просил завхоз техрука, обливающегося из ведра. И тот не жалея лил взбаламученную воду Андреевичу на загривок, приговаривая: «Ну, ты дядя Степа, нашел время хозяйство распускать. Подтяни подпругу, а то и остальное камнями прищемишь». Промокнув насквозь мы, надвинув капюшоны на голову, гуськом потянулись к серпантину.

Дорогу в дыму находили по светлой прикатанной колее. Она заметно выделялась своей желтизной на черной пустоши с догорающими остатками горной тайги. На Дунькином языке, где заросли стланика были особенно густыми и высокими, нас встретили кострища, пышущие жаром по обе стороны дороги. Обойти их в густом дыму по дикому бездорожью, минуя горящие между каменными развалами такие же заросли, нечего было и думать. И возвращаться вниз в Дитмар мы не могли – там ждала верная смерть. Решили прорываться. Пар от мокрой робы, смешиваясь с дымом, драл ноздри и горло не хуже прелой махорки. Бежать вверх, когда от жары пот со лба ручьем, а горький дым выедает глаза и легкие сводит судорогой, чертовски трудно. Но, когда последний уступ остался позади, таким вкусным и чистым показался задымленный воздух верхотуры, что мы принялись скидывать с себя преющие куртки, чтобы вонючий пар не забивал дыхание. А навстречу нам из лагеря с радостным лаем бежали собаки. И опять серая сучонка, та, что с весны привязалась ко мне, кинулась на грудь, облизывая горячим языком губы, нос, щеки. «Тайна, девочка моя. И я рад видеть тебя!» - приговаривая хриплым запаленным голосом, я благодарно трепал загривок и бока преданного создания.

К концу третьих суток большой пожар распался на отдельные огненные фронты. Сползая к подошвам громадных сопок, они оставляли после себя гарь, похожую на поля сражений. На крутых склонах между выпирающими из недр остатками древних скал тянул к небу обугленные ветви стланик, похожий на погибшую рать. Ниже дымились завалы из поверженных деревьев, как остатки разрушенных укреплений. А на увалах, где когда-то стояла густая тайга, открывшиеся просторы щетинились голыми стволами лиственниц, словно печными трубами на месте былого жилья. И всюду серый прах сгоревшего подлеска. Дальше Муруна гулять огонь не пустили многочисленные ручьи, речки и сырые мари, окружающие вздыбленное поднятие. А кое-где и сама тайга выставила ему заслон из берез, ольхи, ив и тополей, что отдельными островами росли в долинах речек. Их листва осадила верховой огонь. Понизу же он смог лишь добраться до мочажин и здесь, шипя придавленным гадом, затаился в гнилушках.

Окончательно добил его первый с начала лета дождь. И не просто дождь, а ливень, заливающий опаленный Мурун сплошными потоками долгожданной влаги. Гроза с бешеными порывами ветра, ослепляя молниями, гремела пушечными раскатами грома всю ночь. Палатки поначалу еще сопротивлялись, но вскоре под ударами шквалов дали течь, а потом и вовсе сорванными парусами заполоскались на ветру. Спасибо предусмотрительному завхозу, он на правах старшего по годам, приняв на себя командование (Тарасов, закусив губы, лежал, скорчившись от приступа язвы), заставил нас, до предела измотанных авралом, под начинающимся дождем перенести спальники и геологическую документацию в тепляки буровых вышек. Благо они обе стояли в пятидесяти метрах друг от друга. В тесных от бурового оборудования укрытиях для сорока человек даже присесть было негде. Но не зря ведь говорят: «В тесноте, да не в обиде», - тем более в геологии, - «Голь на выдумки хитра». Пока горняки прижимали камнями к земле пологи рвущихся от ветра с растяжек палаток, буровики из пустых керновых ящиков и досок соорудили в тепляках на разных уровнях полати. Получились сносные места для ночлега.

На правах хозяев буровые бригады заняли большой тепляк, но Берговин подселил к ним всю техслужбу и присоединился сам. Возражать никто и не думал. Добряк Андреевич имел тяжелую руку, тем более, держащую бутылку спирта. В тепляк, что поменьше, но с топящейся печью, уложили Тарасова, туда же, как пчелы в улей, забились Рябинушка с рацией, геологини со своим главным и горняки. Мы с дядей Колей поселились с ними, выиграв тепло, но проиграв в веселье. В мужской обители после глотка спирта, а именно столько досталось каждому копченому мужику из пол литровки НЗ, забил фонтан анекдотов один другого цветастей. Хохот и гомон веселой ночлежки не могли заглушить ни раскаты грома, ни завывание ветра в переплетениях ферм буровых мачт. У нас же звучали берущие за душу песни, что пели странные женщины, променявшие бытовой уют на кочевую жизнь. Запевала Рябинушка. Уложив голову мужа себе на колени она, перебирая пальцами его волосы, выводила: «То не ветер ветку клонит, не дубравушка шумит….» Следом песню подхватывали одна за другой женщины и последними к ним присоединялись те два горняка, что не ушли к себе в палатку, а остались со всеми. Как оказывается, немного надо бродягам по жизни: укрытие в непогоду, плечо товарища и глоток обжигающей нутро влаги (Рябинушка пустила по кругу бутылку спирта из своего запаса). Мы с эвенком лежали на нешироком ящике у входа в тепляк, прижимаясь друг к другу мокрыми спинами и слушали их, временами вздрагивая в ознобе. Уснули незаметно, убаюканные шумом проливного дождя и напевными голосами тоскующих женщин.

На следующее утро, еще до восхода солнца, все уже топтались на ногах. Одни, разминая затекшие во сне от неудобных поз тела, занялись давно забытой зарядкой. Другие, следуя позывам естественной надобности, побежали «в ту степь». Прятаться пришлось далеко, аж за выгиб вершины. Укрыться от глаз поблизости было негде - ни кустов, ни останцев, даже неглубокие разведочные канавы наполовину залило вчерашним ливнем, что очень обрадовало буровиков. Считай, теперь неделю можно бурить без водовозки, знай - тяни водопровод от канав к буровым. Но уж чему радовались больше всего мурунцы, так это прозрачности воздуха. После пяти дней дымовой завесы она казалась нереальной. На расстоянии за сотню метров четко различался на камнях мозаичный узор лишайников, а простор светлеющих далей завораживал своей безграничностью. Чистый без единой тучки небосвод, смывая бледно-розовой зарей ночные краски, обещал погожий день. В это хотелось верить, несмотря на озноб от утренней прохлады, заметно серебрившей мелкие листочки карликовых берез и багула. И будто подтверждая примету, небеса подали еще один знак. Как только искрящийся соломенно-желтый краешек солнечного диска показался из-за далекой гряды, на лысой и мрачной макушке сопки тут и там радужно засверкали бриллиантовыми россыпями капли росы. Не успели наши женщины ахнуть от такой красоты, как раздался зычный голос Тарасова, оповещая всех, что командир снова в седле и пора браться за дело.

Завтрак готовили дружно. В буторе у завхоза нашелся трехведерный казан. В нем поставили варить кашу, а для заварки чая над вторым костром подвесили на ломах гирлянду чайников. И пока женщины во главе с поварихой хлопотали, готовя снедь, мужики – кто сооружал из подручного общий стол под открытым небом, кто выносил из палаток на просушку подмоченное барахло. Подшучивая один над другим и балагуря с разрумянившимися от жара костров геологинями в подогнанных по фигуре робах, работяги нет-нет, да и поглядывали с интересом в сторону сидевших особняком Тарасова, главного геолога и завхоза. Начальство явно о чем-то спорило. Обнадеженные вчерашним глотком спирта мужики, похоже, надеялись и сегодня промочить горло. Повод был: все живы - здоровы, тайга не горит, а главное, разве можно не отметить первый и единственный случай, когда все работники партии собрались за одним столом.

Наконец наступило время завтрака. Повариха загремела половником о стенки котла, накладывая в миски кашу. А Берговин, возвышаясь каланчой над столом из досок и чурок, захрипел, как репродуктор на столбе: «Граждане, подходите, получайте с пылу, с жару кашу – пищу нашу. Вместо хлеба берите галеты, они в самый раз, от дождичка размякли». Про «наркомовские» завхоз даже в шутку не упомянул. А уж он то, обязательно вспомнил бы о них, да видать спор закончился не в пользу работяг. А те, продолжая надеяться, рассаживались за столом в приподнятом настроении, они ждали последнего слова начальника партии. И Тарасов его сказал, как обрезал: «Все, мужики, аврал закончен. Сухой закон до Нового года». Помолчал, обводя взглядом потускневшие лица бродяг и, чуть смягчая тон, добавил: «Горючего на складе осталось только для моей язвы. Так что до конца года, кроме чифира, ничего. А сейчас всем приятного аппетита». И приняв из рук жены миску жидкой рисовой каши (специально для него приготовленной), невысокий мужик с бледным осунувшимся лицом принялся сосредоточенно поглощать диетическое варево.

После таких слов работягам ничего не оставалось делать, как шумно дуть на горячую гречневую кашу со свиной тушенкой. Глядя на склоненные лохматые головы с опухшими от едкого дыма веками и небритыми подбородками, я думал: «Несомненно, у этих неухоженных мужчин есть матери, а у некоторых жены и дети. И пусть бродяги оказались плохими сыновьями и отцами, но ведь вчера никто из них не спасовал. А если бы (не дай Бог) кто из них погиб, близким вряд ли стало известно, что их непутевый – настоящий мужик. Вздохнув от грустных мыслей, я повернул голову в сторону старого эвенка. Тот скованно держа забинтованными пальцами ложку, не спеша водил ею от миски ко рту. Дядя Коля перехватил мой взгляд, подмигнул и слегка вздернул подбородком. Красноречивый жест обозначал: «Если хочешь, налью». Я знал, у него в сидоре булькала недопитая бутылка коньяка. Но разве мог я пить в одиночку, когда вокруг обездоленные сотоварищи. Да и мала чеплашка, всем не хватило б, кто-нибудь, да и обиделся. К тому же отрава, какой лечил меня эвенк, тут же напомнила о себе, крутанув желудок от одной только мысли о спиртном. Я отрицательно замотал головой, не зная, что всего через две недели янтарная жидкость из той бутылки вернет мне способность воспринимать жизнь такой, какая она есть.

После завтрака, от привычного ритма работы стали забываться огорчения и радости последних событий, но в конце дня они вновь напомнили о себе. Мы медленно приближались на груженой барахлом «хозяйке» к Дитмару, когда на серпантине показался семьдесят первый. Лихо пройдя большие и малые кривуны, транспортер затормозил рядом с нами. Торчащий из люка, словно тарбаган из норы, Тарасов улыбался во весь рот и кричал: «Мужики! Алексеевка цела! Давай, грузи горняков в транспортер. Ночевать они дома будут!» Оказывается, в то время как мы, задыхаясь от едкого дыма, бегали с ведрами по поселку (мотопомпа отказала в первые, же, минуты), заливая принесенные вихрями горящие ветки, Алексеевку спасала сама тайга, загораживая от огня сырой низиной ручья. Кочковатая пойма, заросшая чапыжником, ни поверху, ни понизу не пропустила красного петуха, сама скукожилась, как сыромятина, до самых берегов ручья, но зимовья защитила. А тут еще ливень вовремя помог. Вот так и получили горняки, казалось бы, из невозвратного, свою Алексеевку, хоть и с пожухлыми березами, но целехонькую до последнего стеклышка в рамах. Кто-то из них на радостях, что не придется в осенние холода зызнуть в изношенных спальниках под брезентовой крышей, затянул старую песню: «Гражданин начальник. Такое грех не отметить. В следующий раз может и не подфартить». Но на него тут же зацыкали: «Типун те на язык! Совсем мозги, чо ли пропил, лекарство у язвенника клянчишь. Давай лучше, грузи бутор». И чумазые от сажи пожарища мужики (весь день вокруг Дитмара горельник проверяли, тушили, где дождь не залил), принялись торопливо грузить свои манатки. Провожать счастливчиков вышли все, кто в это время находился на базе. Так сблизило пережитое, что каждому захотелось пожать им руки. Проводы напомнили и нам с дядей Колей о скором отъезде. Я, отработав с буровиками технологию алмазного бурения, возвращался в производственный отдел, а старый эвенк к внучке. Девчонка закончила восемь классов, и нужно было везти ее в районный интернат.

Tags: Алданское нагорье
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments