odynokiy (odynokiy) wrote,
odynokiy
odynokiy

Мурун... Юрий Зорько (4-5)

IY

Идти мне пришлось дальше всех. На отшибе, со стороны устья распадка стояло зимовье старого эвенка (дяди Коли), моего соседа по благоустроенному дому в далеком отсюда базовом поселке экспедиции. Коренной житель Южной Якутии, он у нас номинально числился сторожем, в действительности занимался своим исконным делом – держал небольшое стадо домашних оленей и промышлял в тайге. В эту зиму эвенк по договору ловил в таликах небольшой реки для партии рыбу и добывал капканами соболей для себя. Зимовальных ям поблизости в русле реки не было, в одних же таликах зимой рыбы много не добудешь, да и та в основном была – одни налимы. К тому же, в тайгу дядя Коля бегал на лыжах, а на себе много не унесешь. Своих оленей эвенк, из-за плохого выпаса в окрестностях Муруна, оставил на Амедичах в общем родовом стаде. И как, оказалось, уберег их от гибели. Но об этом по порядку, а пока....

Пребывая «на седьмом небе», я двигался на автопилоте к жилью гостеприимного соседа, не замечая, что метель стихла, и высоко в разрывах облаков мерцали звезды. Отключаясь, ввалился в полную запахов избушку промысловика, кое-как разделся и залез в меховой спальник. При этом, наверное, что то говорил старику, но не получая ответа, пропускал мимо сознания его молчание. А дяди Коли просто не было в зимовье. Он, как обычно, не говоря ни слова, куда и зачем идет, встретив утром меня на пороге, лишь коротко обронил: «Привет! Дров не забудь полную печь напихать» - и, пока я устраивался, исчез. Задумываться, где он, потом было не до того, хлопотная перевозка груза, помощь Берговину топить баню и приятный вечер за игрой в карты отвлекли меня. А уж после парилки с березовым массажем и грамульками думать, кроме как о подушке, я ни о чем не мог. Уснул мгновенно, лишь зарылся с головою во вкладыш спальника.

Выспаться не удалось. В девятом часу утра вернулся дядя Коля. Его гортанные возгласы и радостно-визгливый лай собак усадили меня на нарах, как солдата первогодка сигнал тревоги на железной кровати. Спросонья, не понимая происходящего, я болванчиком покачивался на жестком ложе, пытаясь открыть глаза. Окончательно разбудил меня холодный воздух, хлынувший вместе с потоками солнечного света в настежь распахнутую дверь. В дверном проеме, не переступая порога, маячил сухонький, больше похожий на подростка эвенк. Видя, что я открыл глаза, дядя Коля бодро, несмотря на проведенную им ночь у костра и тяжелый переход, воскликнул: «Здорово! С праздником че ли, сосед!» В его мягком голосе совершенно отсутствовали старческие нотки, как, впрочем, и на лице следы морщин от прожитых лет. Только во взгляде узких темных глаз сквозила холодом подступающая вечность. «Здравствуй, дядя Коля! Тебе от профкома к празднику подарок. Мгновенно вспомнив о причастности старого эвенка ко Дню Победы, я спрыгнул с высоких нар и, пробежав босиком по замызганным холодным половицам к своему рюкзаку, достал большой пакет. Протягивая посылку, добавил: «Тут еще конфеты шоколадные лежали, так я их Наташке оставил. Все равно ведь ей скормишь, так зачем туда - сюда возить». Не говоря ни слова, старик взял подарок и, не разворачивая, положил на стол.

Такое поведение вызвало бы непонимание, но я-то знал эвенка уже много лет. Дядя Коля никогда ни словом, ни выражением лица не проявлял своих чувств. Таежный человек скрывал под маской внешнего спокойствия по-детски отзывчивую душу и азиатскую непримиримость. Так, если ты попадал в недруги то, чтобы потом не делал, заглаживая вину, оставался им на всю жизнь. Зная это, я дорожил его дружбой. И то, что выделенный профкомом праздничный продуктовый набор он положил на середину стола, для меня означало одно – эвенк делился со мной ветеранской пайкой. Снимая и развешивая, на вешалах у печки, загрубевшие от морозной свежести тужурку и штаны из шинельного сукна, дядя Коля озадачивал меня: «Давай Валерка топи печь, вари уху. Рыбу бери из горбовика. Ту, что в мешке на волокуше, буду сдавать на склад. А я в баню». И уже перед дверью дружелюбно съехидничал: «Поди, вчера здорово парились – березой от тебя до сих пор попахивает». Но, выйдя за порог, заглянул обратно с карабином в руках: «Разбери и почисти винторез!» - протягивая старенький выбеленный годами охотничий карабин, напоследок распорядился он и, хлопая пятками в обрезанных валенках, ходко зашагал к бане.

Старый эвенк всегда ходил в баню не в день, когда она топилась, а на следующее утро, когда сумасшедший жар каменки сменялся ровным теплом прогретых стен, а кипяток в водогрейном баке становился просто горячей водой. Мылся он долго, обстоятельно намыливая свое смуглое тело. Но до того как мыться самому, тщательно перестирывал свое белье. Аккуратист, он в отличие от соплеменников (да и многих из нас) даже в таежном наряде выглядел опрятным. Не знаю, чем это объяснить. Возможно, эвенк был в родстве с местным князьком и врожденно отличался от простых смертных. А возможно, призванному восемнадцатилетним, парню, совершенно не знавшему мир дальше родного стойбища, пять страшных лет войны вогнали стержень, до сих пор удерживающий целостной темную натуру таежного кочевника. Так или иначе, но дядя Коля выделялся среди Суон-Титских эвенков главным – он не пьянствовал. И в то время как из-за пагубной страсти жизнь большинства его сородичей обрывалась, не достигнув и сорока, он перевалил рубеж в шестьдесят, сохранив при этом завидную выносливость и ясность ума. Но не обошла стороной чума России и его семью. В белой горячке сгорела жена. Второй, кому водка сломала жизнь, оказалась дочь, осужденная на пятнадцать лет за убийство. Не прошло и полгода, как в поселковой столовой отправили в мир иной сына. Парень третий день пил по-черному, отмечая возвращение из армии. Повздорил с другом, оба схватились за ножи, но тот, оказался проворней. Эвенки не славяне, неприязненные отношения выясняют не шумной перепалкой, а безжалостно пускают в ход все, что есть под рукой – увесистую палку, нож или оружие.

Однажды, спускаясь по Большой реке с рыбалкой и охотой, мы с напарником причалили к высокому берегу неподалеку от табора оленеводов. А чтобы не идти в гости с «пустыми руками», прихватили недопитую бутылку водки. Глава семейства ответным одарком сунул нам кусок сохатины и, не мешкая, разлил спиртное по своим кружкам. Причем, молодухе не налил вовсе. Выпили отец с сыном, не чокаясь и пока они переводили дух, обделенная жгучей усладой деваха схватила увесистый дрючок и, не моргнув глазом, молча, огрела свекра по затылку. Звук удара по голове был, как будто по дуплистому дереву. Бедолага обмяк телом и свалился с чурки под дощатый стол. Но, то ли размах у бабенки оказался не с плеча, то ли голова, одурманенная водкой, не поддалась удару, но вскоре он зашевелился. Молча, вылез, посидел, обхватив голову руками и, не говоря ни слова, налил себе в кружку темно-коричневой жидкости из закопченного чайника, слегка парившего носиком над углями костра. Мы с напарником облегченно перевели дух: «Слава Богу, жив!» Понимая, что хозяин вот-вот начнет семейную разборку, не прощаясь, спустились в лодку. Через несколько минут бело-серое облачко дымокура стоянки исчезло за поворотом реки. Чем закончилась для молодухи ее дикая выходка – то суровая глухомань не расскажет никому. Скорее, всего, была жестоко избита, причем обоими мужчинами.

Зная, что старик проведет в бане больше часа, я не спешил. Засунув голые ноги в обрезанные валенки, так называемые тапочки зимовщика, вышел под яркое солнце. Ослепительно белый снег распушенной периной укрывал весь окружающий мир и даже в небесах висел легкими, почти невидимыми пушинками вчерашних туч. Обнаженное тело с наслаждением принимало теплоту прикосновений солнечных лучей и ласковое поглаживание прохладного ветерка. К чуть уловимому смолистому запаху пробуждающихся почек лиственниц примешивался горьковатый березовый аромат. Здесь на высоте береза росла разве что карликовая, да и та еще спала глубоким сном вместе кедровым стлаником под толщей зернистого, как рис, снега. Я в недоумении покрутил головой, стараясь понять, откуда же натягивает этот дегтярный дух. Тщетно! Склоны распадка и уходящие ввысь вершины гольцов сплошь укрывали снега. И только в пойме ручья чернели голые лиственницы, а за ними дальше в низовье зеленели стрелами верхушек ели. Осененный, я поднял руки и поочередно обнюхал предплечья. Горьковатый аромат шел от моей кожи. Надо же, и как это только смог эвенк уловить его в зимовье среди целого букета запахов! Продолжая удивляться необычной способности старика, я зачерпнул полную пригоршню снега и умылся им, но почувствовав, что этого для моей души мало, нырнул с головой в нежный пуховик уходящей зимы.

Y

Тот далекий день девятого мая запомнился двумя событиями. Не успели мы с дядей Колей дохлебать уху, как появился завхоз. Раскрасневшийся, явно не от быстрой ходьбы, он торжественно забасил с порога: «С праздником, бойцы!» - и со стуком поставил на стол перед эвенком бутылку коньяка. – «Это тебе фронтовые сто грамм, старый солдат. Пей на здоровье!» «Присаживайся, однако, выпей и ты грамульку» - буднично пригласил Андреевича эвенк и кивнул на открытую бутылку «Белого аиста». Берговин, не кочевряжась, тут же обхватил ручищей сразу ставшую миниатюрной, поллитровку, булькнул мне и себе (свою кружку старик прикрыл ладонью) янтарного пойла и, стукнув по моей кружке: «Будем, мужики!» - опрокинул «старлея» в рот. Подцепив кончиком ножа дольку желто-зеленого лимона, отправил ее вслед за грамулькой, утерся и, встав из-за стола, хлопнул меня по плечу: «Давай, заканчивай и приходи к бане. Зарядим ее по новой, чтобы не терять время, когда вернемся от горняков». И, не дожидаясь ответа, навис (из-за низкого потолка зимовья) над сухоньким эвенком: «Дядя Коля, твою рыбу неплохо бы сейчас на склад сдать. Рябинушка вмиг ее к спецпайкам развесит». - «А че не сдать» - старик откинулся назад, задирая на великана голову. – «Сейчас вот с Валеркой чаю с лимоном попьем. Он к тебе дрова колоть, а я рыбу подвезу». Несмотря на выпитый коньяк, черты его лица не потеряли четкости, а речь по-прежнему звучала внятно и негромко. Старый эвенк и не думал допивать содержимое бутылки, как это сделали бы другие. Аккуратно заткнув капроновую пробку, он сунул ее в сидор. - «Пусть, однако, полежит, а мы почифирим». Чай пили, смакуя кислятину недозрелого лимона из профкомовского подарка. - «Однако, парень, наша кислица не хуже. Скоро, как листвянка зазеленеет, мы задарма витаминов полный чайник наложим» - приговаривал старик, швыркая крутой чаек.

Не успели мы с завхозом заняться баней, как появился Тарасов, а следом Коля Рысев со своими буровиками. «Кончай хозработы, Андреевич. Идите с Валерием к семьдесят первому. Там завал, надо перебрать обе ленты, а то до горняков не доедем» - ударной силой бросил он нас в прорыв. - «А ты, Николай, займись баней. Наносите воды полные бочки и бак. Как растопите печь, оставь одного человека, пусть рубит дрова и кочегарит. Остальных на переборку гусениц. Праздничные пайки получите, как мы уедем. Радистка выдаст». Что и говорить, стимул к ударному труду был проверенным. Через какой-то час механик выписывал перед домиком с радиостанцией крутые восьмерки, проверяя надежность соединения траков. А еще минут через десять, загрузив в переобутый вездеход трех крупных налимов, пойманных дядей Колей на тычки, спирт, колбасу и полмешка свежего хлеба, мы выехали к горнякам в Алексеевку. Провожать нас вышло все население Дитмара. Но как только транспортер поднял гусеницами за собой в воздух снежное крошево, все тотчас обступили Рябинушку. С поднимающегося вверх по склону вездехода было видно как она, сопровождаемая геологинями, в плотном кольце жаждущих мужиков, пошла к складу.

День, начавшийся - с утра при полном солнце, судя по теплому, влажному ветру и серой поволоке на горизонте, обещал к ночи закончиться первым весенним дождичком. Снег вчерашней метели на обдуваемых склонах слизало, словно корова языком рассыпанную соль. Лишь сохранившийся в глубоких складках он еще выделялся свежей белизной на фоне лежалого зимнего покрова, кое-где припудренного рыжинкой пыльцы лиственниц. Отчего казалось, что гольцы накрыла огромная линяющая шкура неведомого зверя. Окружная дорога хоть и пролегла длинней на добрый десяток верст, зато петляла, в основном, по густо заросшим увалам. Семьдесят первый шел по ней как танк, вздымая и разваливая на стороны свежак. Здесь в темнохвойной тайге, даже на прогале дороги, снегу лежало не выше колена, и был он сух и сыпуч, как прокаленный зноем пустыни песок. Отчего промоины и колдобины проглаживались под гусеницами не хуже, чем, если бы их действительно присыпали песком. Ехали быстро, мягко переваливая через рухнувшие сушины. «Вот мчится тройка удала а а я по якутской матушке тайге…» - загорланил от избытка чувств опохмелившийся с утра Серега. «Артист! Не пугай зверье» - Андреевич, торчащий из кузова рядом с техруком, осадил певуна ручищей под брезент тента. – «Рано запел, ямщик. Посиди в темноте!». Но Серега вывернулся из-под тяжелой длани и запрыгал задиристым петухом, пытаясь в свою очередь достать до макушки «дяди Степы». «Тихо, горячие парни, а то пешком пойдете» - прикрикнул на дурачащихся Тарасов, высовываясь по пояс из люка кабины. Его, обычно поджатые, с легким налетом сарказма губы, кривила добродушная ухмылка. Праздник, легкая дорога и предстоящее продолжение банного сабантуя расслабляли всех. Не исключением был и начальник партии, со своей постоянной собранностью. Но только на время. Семьдесят первый подъезжал к базе горного отряда и Тарасов вновь вернулся в привычный образ.

Алексеевка встретила нас тишиной и простором, наполненным светом. Десяток разной величины домиков двумя рядами тянулись вдоль высокого берега ручья, долина которого и подошвы склонов заросли раскидистыми березами, отчего после темной тайги, казалось, стало легко и свободно дышать. В трех стоящих чуть в стороне халупах в оконных рамах поблескивали стекла, а над крышами из железных труб вился легкий дымок. Остальные, задавленные снежными сугробами, угрюмо чернели провалами окон и дверей. Ближе к бане, дымившей, как паровоз, темным от горящего смоляка дымом, на укатанной в снегу площадке лежали хлысты толстых сушин, и здесь же высилась пирамида напиленных чурок. Поодаль, весь обшарпанный, с одной фарой и распахнутой кабиной стоял «дэтэшка». В первую минуту могло показаться, что обитатели Алексеевки спешно покинули ее, но это было не так. Горняки, как и на Дитмаре буровики, с утра вытопили баню и теперь задавали в ней чертям жару. Вишнево-красные они то и дело по одному выскакивали в клубах пара на длинные дощатые мостки и, пробежав, с криками плюхались кто в снег, кто в лывину, промытую в наледи своенравным ручьем. На подъехавший вездеход никто, из принимающих контрастные ванны, не отреагировал. Мало ли по каким делам начальство раскатывает, а тут процесс прерывать никак нельзя. Но когда Берговин выставил на торце толстой чурки поблескивающие горлышками бутылки с синими этикетками, то бородатая братва вывалила из бани всем кагалом. Со стороны выглядело комично – напротив коренастого начальника партии в выцветшей энцефалитке и тяжелых сапогах выстроилась на досках шеренга голых, покрытых волосами разной масти, мужиков. - «С праздником, защитники Отечества!» - коротко поздравил горняков Тарасов и тут же перешел к деловой части пятиминутки. – «Спирт под запись, бутылка на двоих. Остальные продукты мы выгрузим в камералке. С завтрашнего дня готовьте инструмент. Через неделю начнем работы в карьере. Бочка бензина уже там. В экспедиции требуют сырье для камнерезки. Полтонны из заначки я отправлю первым вертолетом. К концу месяца вы должны нарубить столько же. Все понятно?!» - «Будь спок, Николаевич! Мы, как юные пионеры, всегда готовы. А за спирт спасибочко, как раз в тему дня» - приподнятыми голосами загомонили отходившие от банной красноты мужики. «Ну, все, легкого вам пара!» - насмешливо посмотрев вслед рванувшим в баню голякам, Тарасов, неопределенно махнув рукой, отвернулся. И опять, на какой-то миг лицо его стало другим. Пряча склоненной головой игравшую на губах улыбку, он не спеша стал подниматься от бани в горку к семьдесят первому, стоящему рядом с трактором.

Обратный путь занял остальные полдня. Возвращались мы не своим следом, а полезли по заметенной дороге в верховье ключа к широкой седловине между двумя гольцами. Один из них круто уходил вершиной в небо. У другого макушка напоминала плоскогорье. На ней еще прошлым летом горняки вскрыли выход многотонной линзы чароита. Сегодня неглубокий карьер, доверху занесенный снегом, нас не интересовал. Рядом с ним лежали некрупные глыбы сиреневого камня, помеченные (чтобы легче найти под снегом) репером, с одетой на него оранжевой каской. Эту заначку Тарасов собирался забрать и перевезти на вертолетную площадку для страховки, если борт, стоящий в плане на начало лета, прилетит раньше, чем горняки успеют заготовить сырье. Проминая гусеницами занесенную дорогу, механик старался не срезаться с накатанного полотна, иначе можно было запросто закопаться выше крыши, а то и
разуться. Перебирая ходовую в начале дня мы, используя все запасы, смогли лишь забраковать самые изношенные траки и пальцы, а по сути – требовалась полная замена гусениц. При свете дня весенний свежак, вровень засыпавший глубокую колею, хорошо отличался по цвету, от зимнего снега. И нам не пришлось нащупывать ее ногами, бредя впереди транспортера. Трудность была другая. Семьдесят первый поднимался в гору и волглый снег, доходивший местами до высоких закрылок, грудился перед ним. Вездеход наползал брюхом на такой вал и осторожно елозил вправо-влево, стараясь зацепиться гусеницами за твердое полотно дороги. Механик вел транспортер, как любимую женщину ведут по дощечке через грязь, оберегая, чтобы она не оступилась. Наша троица с серьезными лицами торчала сусликами из кузова, крепко цепляясь за дуги сдвинутого назад тента. Мы были готовы в любой момент взяться за лопаты, но нам этого очень не хотелось. Каждый (знаю по себе) думал: «Ну давай, давай ползи, родной!». Тарасов, как и подобает командиру, с невозмутимым видом покачивался в люке и иногда скрипуче подправлял водителя: «Чуть левее, Петро, левее! Ну, куда ты, хохол упрямый, торопишься, как голый на ….. Ну вот, молодец. Так держи!» А Петро и не думал спешить, «пропуская мимо ушей» подсказки начальника, он вел семьдесят первый по снежной целине, как водил не раз за долгие годы работы в геологоразведке. Только через час мы выбрались на плоскогорье. Снежный покров здесь просел и, не превышая полуметра, уже не громоздился под днищем. Но ехать быстрее все равно было нельзя. Вся плоская вершина бугрилась под снегом скальными выходами и белела пятнами свежака на месте небольших провалов. Механик по-прежнему аккуратно торил по ясно проступающей дороге, временами сбавляя скорость до шага пешехода, когда приходилось переезжать глубокие рытвины.

Заначку нашли быстро, а вот грузили долго. Глыбы в мокром снегу выворачивались из рук и норовили отдавить ноги, а через высокий задний борт не хотели переваливаться. Но вскоре все само собой выстроилось в рабочий порядок. Тарасов укладывал камни в кузове. Берговин, как кран, принимал и передавал их через борт. Ну а мы с Серегой брали «на пуп» из кучи камушки и, разъезжаясь ногами в снежной каше, носили их Андреевичу. Промокшие и усталые, загрузив, в конце концов, увертливые камни, все расселись по местам, и вездеход взял курс на виднеющиеся на другом конце плоскогорья буровые вышки. Подъезжая к буровым, мы ожидали увидеть вычищенные накануне бульдозером площадки, заметенными под самые тепляки. Но нет худа без добра, вчерашние порывы ветра вылизали их своими упругими языками до самого сухороса не хуже заправского дворника. И теперь на голом плитняке под серым нависающим небом буровые своими угловатыми мачтами еще сильнее напоминали корабли пришельцев из другого мира. Солнышко нет-нет, да и проглядывавшее в разрывах облаков, пока семьдесят первый поднимался на верхотуру, окончательно исчезло за тучами. Разбухшие от влаги, они ползли так низко, что даже мачты буровых, казалось, окунали в них свои кронблоки. Мы только успели закончить осмотр первой установки, как в серой вате облаков сурово прокашлялся Перун. «Все, братцы! Рвем когти домой, а то большой слалом нам будет обеспечен!» - враз обеспокоились механик с завхозом. Я вопросительно взглянул на Тарасова. Тот, явно досадуя, что не все сделано, оглядел нависающие тучи и перевел взгляд на нас, мокрых и усталых. Раздумывая, посмотрел вновь вверх. И тут Перун раскатисто громыхнул над самой вершиной, торопя его принять решение. «Ладно, возвращаемся!» - сдался Тарасов. Серега, которому перспектива промокнуть под дождем напомнила вчерашние ледяные штаны, тут же подхватился: «По коням, мужики! Чай сегодня праздник, а у нас ни в одном глазу. Пора и разговеться!» Оно и правда, наши пустые желудки безоговорочно подтвердили правоту его слов, а сырая тяжесть робы и портянок напомнили о жарких березовых вениках. И все, оживленно переговариваясь о заждавшейся нас парилке и сытном ужине, полезли в семьдесят первый. О том, что впереди нас ждет серпантин крутого спуска в распадок Дитмара, говорить не хотелось.

Вырубленная в скалистой дресве взрывчаткой извилистая дорога в метели заносилась вровень со снежным покровом крутояра. И если бы не бульдозер буровиков, что вчера немного промял ее, то у легкого гусеничного транспортера другого варианта, как скатиться в распадок по обледенелому насту на днище, не было. Дело в том, что юго-западный хиус, всю зиму чуть заметно дующий из долины реки, превращал обычный снег в фирн. Человек мог ходить по нему, не проваливаясь, а семьдесят первый прорезывал гусеницами и садился на днище. И если зимой плотный слежавшийся снег, сопротивляясь наезжающим тракам, не давал семьдесят первому ходу, заставляя его закапываться, то размякнув весной, расступался перед ним плывуном. А тут еще весенний дождь, что вот-вот прольется, обязательно покроет его на сквозняке тонкой корочкой льда. Так что спуск по следам трактора мог закончиться плачевно. Ведь одно дело скатиться с небольшого, пусть даже крутого пригорка, другое – с высоты полета гусиной стаи по уступам и притаившимся под снегом осыпям крупных обломков древних скал, сплошь заросших кедровником. А еще нужно было миновать останцы, торчащие по склону, словно клыки. Некоторые из этих вестников далекого прошлого, напоминавшие бараньи лбы, голые колени или головы уснувших великанов носили персональные названия, зависящие от человеческого воображения и актуальности проблем бродяг. Что, в прочем, для семьдесят первого, не имело значения, на какой останец налететь.
Прочувствовать это довелось и нам. Не успели мы доехать до кромки спуска, как сыпанул вперемешку с ледяной крупой мелкий дождь. Спускаться начали с подкатившим под сердце холодком. Черепашьим ходом, где юзом, где проскальзывая гусеницами на вмиг размякшей гребенке тракторных следов, семьдесят первый добрался до первого «тещиного языка». Так зовется на всех серпантинах дорог крутая, под острым углом извилина. А что может быть острее женского язычка, особенно тещиного. Такими извилинами на спуске нас могли обрить несколько язычков, но особенно острый поджидал на середине склона. Доподлинно неизвестно, когда и в честь чьей зловредной тещи его назвали Дунькиным. Именно эта извилина, винтовой резьбой врезаясь в осыпь сухороса, уводила дорогу за полуразрушенный останец. Для опытного водителя пройти ее не составляло труда. Но все зависело от погоды. Для нас она выбрала свой обычный вариант. Моросящий дождь то смешивался с ледяной сечкой, то переходил в непродолжительный ливень. Слабый хиус постоянным напором студеного воздуха пронизывал до костей, а поверхность напитавшего дождевую влагу снега затягивал ледяной коркой. Все чаще хиус, набирая силу, переходил в настоящий ветер. И вскоре его окрепшие порывы приподняли завесу туч, открывая вершины гольцов. Приглушенное расстоянием бурчание Перуна стало походить на то, как зрители, переговариваясь и стуча откидными сиденьями, рассаживаются в зале перед киносеансом. Нам до злополучной извилины оставалось пройти два несложных поворота. Комья и валы нагроможденного бульдозером снега просели под дождем и уже не рвали гусеницы и не били в днище. Механик, спеша проскочить опасные извилины до того, как весь склон покроет гололед, перестал сдерживать рвущийся вниз семьдесят первый. Транспортер, вываливая гусеницами груды смерзающегося снега, в крутых виражах прошел один поворот, второй, а на Дунькином языке его понесло юзом, и он не удержался на дороге. Слетев с бровки, вездеход плюхнулся на брюхо и, наезжая на не размякшие островки снежного наста то правой, то левой стороной (а от этого непредсказуемо виляя), заскользил сумасбродным лыжником к гряде останцев, торчащих понизу склона. «Держись, мужики! Сейчас я его Дуньке между ляжек проведу» - заорал водитель и умудрился, не порвав сцепления, переключиться на задний ход. Скорость скольжения замедлилась, но нас по-прежнему несло на останцы. Не нахальничая, притормаживая то левым, то правым реверсом, механик вырулил аккурат между торчащими из снега, словно голые колени, окатанными каменюгами. За ними под крутым сбросом, выгибаясь лобком, лежал громадный сугроб, дотягивающий своим пухлым лоном до нашей дороги. За те секунды, пока семьдесят первый, ревя мотором, стремительно оседал в него, зарываясь кормой, от бешено вращающихся задним ходом гусениц, мужики успели подумать: «Однако, точно на ….. похоже!» Внизу ледяной корки не оказалось. Механик опять молниеносно переключил передачи и вездеход, натужно взревывая, выбрался из передува на заколоженную ледянистыми грудами дорогу. С хрустом проворачивая чудом уцелевшие гусеницы, роняя комья прилипшего снега, семьдесят первый, набирая скорость, покатил к теперь уже близким домам.

Дитмар встретил нас сонливой тишиной ранних сумерек. Даже брехливые лайки не удосужились выбежать навстречу. Возбужденные приключением мы жаждали внимания, ну, хоть одного очевидца мастерства и выдержки механика. Ведь если бы семьдесят первый пошел кульбитами или взял на таран один из останцев, глыбы чароита, лежавшие в кузове, не дали бы нам шансов уцелеть. Тщетно! Ни одна живая душа даже по нужде в эти минуты на улицу не бегала. На вопрос, где же все, Рябинушка, вышедшая на крыльцо, только когда механик заглушил мотор, сдерживая зевоту, потянулась, прикрывая ладошкой рот и, махнув перед лицом рукой, однозначно ответила: «Дрыхнут». И тут же развернувшись, исчезла за дверью, мелькнув обтянутым халатиком полным задом. – «Вот и вся картина маслом, мужики» - Берговин спрыгнул на просевший до кустиков ерника снег, обхлопал ручищами запорошенную робу и, поворачиваясь к нам, сидевшим на «броне» усталыми глухарями, распорядился: «Молодежь, со мной в баню поднимать жар до красной черты», переведя взгляд на механика, показал пальцем на транспортер: «Тебе Петро, лихой джигит, обслуживать коня». И, уже по-дружески, напомнил подошедшему Тарасову: «Николаевич ты, кажется, нас по случаю праздника не отметил. Так мы согласны на банный банкет». В ответ тот, устало улыбаясь, проскрипел: «А кто против, банкет за мной». Берговин тут же, коротким взмахом широкой ладони подвел черту внеплановой пятиминутки: «Все, хлопцы, разбежались по местам! Собираемся в бане по первому удару".



Но в обрезок рельса, висевшего рядом с пожарным щитом, стучать не пришлось. Уже через полчаса, подталкиваемые к единению событиями дня, мы все сидели в предбаннике. И без того слабый свет маломощной лампочки из-за нестабильной работы ДЭСки, периодически тускнел. Отчего мускулистые без единого грамма жира тела мужиков уродливо менялись. Но ни игры теней, ни открытой настежь в наступающую ночь, двери (Андреевич проветривал «бздо» от парившихся днем), никто не замечал. В трусах, с поджатыми под ляжки ногами, мы сидели на Г – образной лавке. Перед нами на низком столике стояли три бутылки спирта и стопка лотков с сырыми яйцами. В тени лотков лежал нарезанный толстыми кольцами репчатый лук, и высилась горка ломтей хлеба. Булькал спирт, стучали кружки, с шумом втягивался через хлеб ноздрями воздух – мы расслаблялись, снимая тяжесть прожитого дня. Говорили поначалу мало, в основном молчали, думая каждый о своем.

Берговин, вот уж неугомонная душа, после первой выпитой бутылки погнал всех в парилку и не выпустил, пока не отхлестал. Голый краснокожий великан, в подвернутом наподобие короны подшлемнике и брезентовых рукавицах, он орудовал двумя вениками такой величины, что одним ударом накрывал от затылка до ягодиц. От горячих примочек кожа как будто сползала до мяса. Но, то и дело, проводя вениками от макушки до пяток, Андреевич мгновенно снимал палящий жар, чтобы тотчас нагнать его облаком мелких капель от сотрясаемых над распростертым телом березовых прутьев. Серега после такой экзекуции угорело бросился в снег, не добежав до майны, но наколов горящую кожу об ледяные иголочки наста, заскочил обратно в парилку. Не прошло и минуты, как он пробкой вылетел в предбанник. Следом, насмешливо рокоча распаренным горлом, вышел Андреевич. - «Что, салага, добавки захотел?!» - «А ну, тебя, инквизитор! Давай лучше за здоровье Петра грамульку пропустим. Не он, так мы бы сейчас у Дуньки колени лобызали» - отмахиваясь от великана, техрук ухватил за горлышко вторую бутылку. Возражений, разумеется, не последовало. И эта бутылка высохла до дна также незаметно, но теперь уже под шумный разговор размякших душой и телом закоренелых бродяг. Второй заход в парилку я уже помню плохо. А говорят, был еще третий, когда мы распили последнюю бутылку под короткие само утверждающие тосты: «Ну, будем!».

Остаток ночи завершился событием, основные детали которого я помню до сих пор. Как добрался после бани до зимовья дяди Коли – в памяти темный провал. Очнулся на нарах с раскалывающей головной болью. Рвота, блокированная конвульсиями пищевода, корежила и душила. А навалившаяся слабость не то чтобы встать, а поднять голову от свернутой в изголовье телогрейки не давала. Я мычал и елозил по спальнику, клянясь никогда больше в жизни не брать в рот спиртного. Тупо стучало в висках, ломило затылок. Язык, липкий от выпитых яиц, постоянно прилипал к небу, затрудняя и без того прерывистое дыхание. Мучение, казалось, тянулось вечность. Всей душой хотелось его конца. И вот в начале - по икрам ног, потом выше побежали волнами мелкие судороги: «Ну, все, отплясал парень молодой….» - запульсировало в такт толчкам крови в висках. «Жаль, погано кончаю….», - подумал я и попытался сползти с нар, но уперся плечом в преграду. С усилием преодолевая болезненную тяжесть век, открыл глаза и увидел прямо перед лицом кружку с коричневыми от чифира стенками. «Пей, молокосос!» - в голосе дяди Коли впервые прозвучали злые нотки. – «Говно через тряпочку, однако, сосать научись» - бурчал он, прижимая к моим губам закоревшую посудину. Жидкости в кружке оказалось мало, всего два глотка (а так хотелось пить!) Но какой! Аромат прелого багульника и живицы смолистого корня стланика нашатырем прочистил сознание. Вкус из-за запекшегося языка и неба я вначале не ощутил. И лучше бы не распробовал вовсе. Горечь хины, помноженная кратно, разлилась, казалось, по всему телу. Вслед за ней прокатился жар, и полезло наружу все, что выпил и съел накануне. И откуда только вернулись силы, еле успел выскочить за дверь. Чистило меня, выворачивая наизнанку, минут пятнадцать. Вернулся в зимовье настолько опустошенным, что не чувствовал тяжести бренной плоти. Упал ничком на нары и лежал, боясь пошевелиться, пока не провалился в глубокий, без сновидений сон.

После того памятного сабантуя я потерял всякий интерес к спиртному, а сырые яйца на дух не переношу. Но на этом участие старого эвенка в моей судьбе не закончилось. В то лето в отрогах Муруна произошли по-настоящему серьезные события.

(продолжение следует)

Tags: Алданское нагорье
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments