odynokiy (odynokiy) wrote,
odynokiy
odynokiy

Мурун... Юрий Зорько (1-3)

I

«Аннушка», выйдя из крена разворота, приглушила рокот мотора и, свесив широкие лыжи, круто пошла на посадку. Экипаж спешил. Предстояло сегодня же, после возвращения с Муруна, перегнать самолет в авиаотряд для регламентного обслуживания. Все бы ничего, по времени они укладывались в световой день, да синоптики пророчили резкое потепление. Весна, преодолев Становик, покатилась девятым валом из Приамурья в Якутию. Отчего здесь, в отрогах Муруна, уходящая зима обязательно завьюжит майской метелью, закрывая снежными зарядами визуальные ориентиры на трассе. Ну а на родном аэродроме, что расположен южнее и ниже по высоте, весна возьмет свое, превратит снежный накат на летном поле в кашу, похожую на оставшийся после застолья холодец. Садиться и взлетать на лыжах по проседающему студню одна морока. Можно, конечно, перегнать самолет позднее, когда полоса обсохнет, сменив лыжи на колеса. Но уж больно летчикам хотелось большой праздник встретить в столице золотоносного края. Потому-то они так лихо, не тратя время на облет, зашли на посадку. И если судьба и дальше будет благосклонна к ним, то через много лет, доживая свой век в обустроенном мире, вчерашние извозчики Севера, неизлечимо затоскуют не по веселым пирушкам, а по неоглядной тайге. Ночью, в тиши благоустроенной квартиры, когда бессонница, или днем, в толчее привычных дел, неожиданно накатит желание взлететь и увидеть под куполом неба ее, такую разную. Весной – скороспелой девушкой, хорошеющей в ожидании многообещающего жениха. Летом – зеленоглазой женщиной, укутанной в пышный хитон всех оттенков зеленого. Осенью – молодящейся дамой, наряжающей свои сопки в платье из золота даурских лиственниц, окаймленное в поймах многочисленных ручьев и речек пестро цветной лентой из голубичника. Зимой – зрелой женщиной строгих нравов, укрывающей свою наготу лебяжьего пуха одеянием снегов. Но время, когда небо над многоликой красавицей принадлежало им, уже пройдет и Земля, готовая принять стариков в себя, не отпустит их в полет. А пока, не ведая своего будущего, летчики, живя в облаках, рвались на грешную землю.

Дитмар встретил приземлившийся самолет сахарной белизной заваленных снегом лобастых сопок. О весне здесь напоминало разве что яркое утреннее солнце. А так, как и зимой, над пухлыми снежными шапками, нахлобученными на крыши, поднимались в ядреном от морозца воздухе, кудрявые столбики дыма. Поселок геологов в два десятка домиков, почерневших от переменчивой погоды, забился отшельником в самое верховье распадка, уступив падь под взлетно-посадочную полосу. Тишина, царившая вокруг, казалось, звенела в ушах, а движение идущего от поселка к самолету рослого мужчины в окружении собак – кадром из немого кино. Узнать в приближающемся человеке завхоза Берговина не составляло труда. Его рост и метровые шаги напоминали дядю Степу из известного всем с детства стихотворения Самуила Маршака. Под этой кличкой Андреевича в экспедиции знали все. Особенно любили кричать ему вслед озорники из подрастающего поколения, когда он, прилетев по делам, шагал по базовому поселку экспедиции. На что добряк всегда поступал одинаково. Он подхватывал одного из шалопутной ватаги и, посадив того себе на плечи, шагал дальше в окружении галдящих пацанов. А когда ссаживал на землю счастливчика, то обхватывал своими длинными ручищами всех, кто был поблизости, улыбался и шептал: «Мои вы хорошие….».

Вот и сейчас, еще не доходя до кромки взлетной полосы, добродушный великан, улыбаясь, широко раскинул руки…. Собаки, бежавшие рядом, словно поняв его жест, тут же замахали лохматыми хвостами и кинулись к нам. Заливисто взлаивая, стараясь в прыжке достать влажным носом до щеки или губ, лайки всем своим существом показывали, как они рады нам. Игривость разномастных обитателей Дитмара вовлекла молодого бортмеханика в веселую возню. Хватая притворно нападающих собак за бока, то теребя загривки он, смеясь, кричал: «Ах вы, кабыздохи лохматые! Ишь, бока наели, пустобрехи мурунские! На унты бы вас, да кто ж потом на тушенку лаять будет». Штурман и я, посмеиваясь над шумной баталией, стояли в стороне, поджидая завхоза.
А тот, заметно страдавший плоскостопием, надвигался как колосс, грузно вдавливая каблуки сапог в прикатанный лыжами «Аннушки» снег. «Здорово, мужики! Вы прямо как истребитель, спикировали. А мы борт по такому прогнозу и не ждали. Думали, на сухую девятое отмечать придется» - басовито приговаривал он, поочередно тиская наши ладони своей, похожей на лопасть весла, дланью. При этом взгляд синих глаз из-под кустистых бровей, казалось, лукаво предлагал померяться силой рукопожатия. «Что ты, Андреевич! Нас бы совесть замучила, оставить вас в праздник без горючего. Привезли! И продуктов полную коробку еле дотащили. Так что давай, не тяни с разгрузкой, прогноз действительно неважный» - посмеиваясь, ответил штурман, передавая листки «сопроводиловки». И, хлопнув великана по предплечью (выше не доставал), поспешил в теплую кабину самолета.

Берговин, не просматривая бумаг, свернул их в трубку и сунул за голенище растоптанных меховых сапог такого размера, что мои унты рядом с ними казались детскими. Выпрямив могучий торс, Андреевич повернул ко мне дубленое зимним загаром лицо и распорядился: «Давай, Валерий, лезь в самолет, подавай бутор, а я таскать буду». Принимая, потом уже от меня, первым самый ценный груз (ящик со спиртным), пояснил: «Из мужиков я один на базе. Все остальные в разгоне». И, тряхнув звонкими бутылками, поспешил к чистому от снега бревенчатому настилу вертолетной площадки. Через полчаса, слегка вспотев от спешной работы, мы с завхозом, прикрываясь кучей из ящиков, мешков и коробок, прятались от снежных вихрей, поднятых взлетающим самолетом. А когда «Аннушка», блеснув в развороте плоскостями крыльев, легла курсом на белеющую у горизонта гряду гольцов Алданского нагорья, Берговин неожиданно затянул: «А ты улетающий вдаль самолет….» Но, не допев строку, оборвал знакомую песню, вздохнул и, отряхивая снежную пыль с одежды, предложил: «Пошли, что ли, начальник, за самокатом».

Не дожидаясь ответа, детинушка взгромоздил на плечо ящик с позвякивающими бутылками, намотал на другую руку конец мешка с твердой, как палка, копченой колбасой и зашагал по укатанной волокушами (пенами) дороге к поселку. Закинув рюкзак за спину, я с карабином, зажатым по привычке полусогнутой рукой, поспешил следом. Рядом со мной, не забегая вперед и не отставая, увязалась серая молодая лайка. Она, отдав предпочтение мне, а не, давно знакомому, завхозу с ароматным мешком, похоже, предлагала мне дружбу. Тронутый поведением суки, я протянул свободную руку в ее сторону и позвал первой, пришедшей на ум кличкой: «Тайна, иди ко мне!» Слегка прижав острые ушки, лайка, занося зад со свесившимся на сторону лохматым хвостом, боком подкатилась к моей ноге и ткнулась холодным носом в ладонь. В ответ я ухватил ее за густую шерсть загривка и, перебирая пальцами, по-хозяйски потрепал. Тайна скосила карие глаза и ощерила в собачьей улыбке белые клыки. С этого момента доселе незнакомая лайка стала частью меня, потеря которой до сих пор не забылась.

Вскоре я догнал Берговина и мы, окруженные эскортом лаек, через несколько минут подошли к пятистенке с торчащими над крышей шестами антенн. Сеней, как у других домиков, у этого не было, а только широкий навес, опирающийся на толстые столбы с вырубленными топором физиономиями гномов. Навес прикрывал низкое в одну ступеньку крыльцо и две рядом прорубленные в стене двери. Одну из них запирал кузнечной выделки замок, явный пришелец из далекого прошлого. Замысловатый ключ, размером не для кармана, висел на деревянном колышке над дверью, что напомнило мне о неписаном законе таежной глубинки: «Если ты в беде, то вот ключ, найди приют в моей избе. А если ты варнак, то Бог тебе судья». Зачастую же старообрядцы и аборигены замков вообще не вешали, а уходя, прикрывали дверь щеколдой или подпирали дрючком. И все знали: без хозяина чужаку в доме делать нечего. Но такое правило присуще было для замкнутых мирков близких по убеждениям и морали людей, а для неоднородного сборища, каким является геологическая полевая партия, ключ на видном месте явление необычное. Да и сам страж двери вызывал большое любопытство: «Откуда такое сокровище?» - прислонив карабин к стене дома, я с уважением взвесил холодную тяжесть раритетной вещи. «Личная вещичка Рябинушки», - ответил Андреевич, бережно ставя ящик со спиртным рядом с мешком. И тут же пинком поддал вбок нахального пса, обнюхивающего выпирающую из мешковины колбасу. «Кыш! Оглоед!» - беззлобно воскликнул он. В ответ бегающие вокруг собаки разноголосо залаяли, как возмущенные бабы в очереди.

Но тут открылась вторая дверь и в проеме возникла молодая женщина, одетая, неожиданно для зимнего антуража, в летнее платье без рукавов. Причитание собак мгновенно стихло, и они залегли, настороженно следя за ее обнаженными руками. Молодка с короткими толстоватыми ногами и крепким длинным торсом (плоть от плоти чудь уральская) приветливо и одновременно внимательно окинула нас взглядом. «С приездом! Чай пить будете? – поинтересовалась она, переступая высокий порог голыми ногами, обутыми в короткие меховушки. При этом край платья сдвинулся вверх, приоткрыв часть бедра с молочно-белой кожей. Одергивая подол, она стрельнула серо-зелеными глазами и, уловив наши взгляды, слегка зарделась. Облитая потоком солнечного света легкая ткань летнего наряда хорошо прорисовывала все изгибы, выпуклости и ямки ее тела, дразнящего своей пластичностью. Рябинушка, жена начальника партии, она же радистка, с чуть заметным возмущением в голосе, что мы так откровенно пялимся на нее, во второй раз спросила: «Так вы чай с блинами и вареньем пить будете? Или вот так стоять, разинув рты?» Берговин добродушно рассмеялся и на правах старого друга ответил на главное в ее вопросе: «Ты, Рябинушка, как та Маша, хороша, да не наша. Кругом снег, а ты в сарафане! От такой красоты нас с Валеркой столбняк то и взял. За чай спасибо! Попьем опосля, как перекинем на склад все, что борт привез. А пока, радость ты наша, развесь колбаску по пайкам, да коньячок со спиртом с глаз убери». И уже с озабоченным видом обратился ко мне: «Пошли бурлачить, начальник. Чую, к вечеру запуржит, завалит снегом, а потом приморозит. Из-под наста выковыривать продуктишки придется».

Груз с вертолетной площадки возили на старых нартах. Завхоз, налегая грудью на широкую лямку, тянул шаткий возок, выталкивая из-под своих сапожищ комья волглого снега. А я, упираясь в увязанную поклажу то плечом, то руками, толкал сзади. Погода, как и предсказывал прогноз, стремительно менялась: всего какой-то час назад морозило, а сейчас солнечные лучи лизали горячими языками снег, как сладкоежки пломбир. И ветерок уже не стылыми пальцами забирался в распахнутый ворот, а теплыми ладошками гладил разгоряченную шею. Груженые нарты елозили по расползающемуся накату от тракторной волокуши, то и дело съезжая в рыхлую обочину. Вытащить их, не разгружая хотя бы наполовину, из толщи крупинчатого снега нам никак не удавалось. Приходилось по два, по три раза за ходку перекладывать поклажу. Но еще больших трудов стоило протащить груженые нарты по поселку. Отраженное от стен тепло в затишье от ветра превратило присыпанный древесным мусором наст в кашу из снега, коры и опилок. Андреевич, вытягивая глубоко врезающие полозья нарт, ыхал в натуге и рвался в лямке, как коренной. Я бросался к нему, хватал бечеву сбоку, как пристяжной и мы под крепкое словцо и натужное: «Давай, родная!» - тянули нарты к эстакаде склада. Ломовая работа грела, веселила и сближала. Выпендриваясь в удали и силушке, мы на рысях мотались между складом и убывающей кучей груза. Так уж заведено в полевой геологии – несмотря на чины и ранги вкалывать, когда аврал. А его при жизни и работе на свежем воздухе часто хватает всем за глаза. Вот и сегодня, судя по темно-серой полосе, быстро поглощающей горизонт с южной стороны, и нарастающему в таежных далях гулу ветра, приближалась хорошая завируха.

II

Буровики на бульдозере с пеной-волокушей вернулись с участка, когда снежные заряды накрыли распадок крупными мохнатыми снежинками. И если над поселком снежные хлопья ветер лишь косо стелил к земле, то в сопках снежные шквалы, срываясь с гребней, словно лыжники с гигантских трамплинов, перелетали Дитмар и далеко внизу распадка закручивались седыми вихрями метели. То уходящая зима, чуток сдав позиции днем, под покровом ночи ринулась зализывать пургою солнечные ожоги. В стоящих коробом отсыревших робах, с задубевшими лицами, работяги, торопливо нагрузив на пену пустые керновые ящики для новых скважин, ринулись в баню. Несмотря на изнурительный рабочий день взрослые мужики, скидывая одежду, толкались в предбаннике, как озорные мальчишки, громко споря, кто кого пересидит в парилке. Предвкушение тепла после проведенного на обдуваемой хиусом вершине, будило в них желание праздника. О том, что прилетавший самолет мог привезти спиртное, не говорили. К чему «молоть языком», если без начальника завхоз так и так не звякнет заветными пол литровками, выставляя их на прилавок склада. К тому же они суеверно полагали, что пустым трепом можно спугнуть желанный сабантуйчик. Однако самый заядлый выпивоха все-таки не утерпел и поинтересовался у шурующего топку завхоза: « Андреевич, будь ласка, скажи, скоро ли нарисуется Николаевич?» На что Берговин, сам пребывал в мандраже ожидания, с лязгом захлопнул дверцу печи и, неопределенно протянув: «Ждем..с..с…. ДолжЕн день на день появиться», - вышел на улицу, в сердцах хлопнув дверью.

А в это время Тарасов с техруком пробивались на гусеничном ГАЗ-71 через заносы. Из лагеря горняков они выехали еще до ненастья, но объезжая в распадке закипевшую бортовую наледь, не успели подняться к перевалу, как их накрыла завируха. И теперь в пуржистой темени ползли по открытому пространству между вершинами гольцов, выискивая в снегах дорогу-ниточку. Положение, в каком они оказались, их не тревожило. Попадая в такие передряги не раз, профессионалы действовали привычно: один пошел впереди транспортера, нащупывая ногами, под свежим переметом, твердый накат дороги; второй, более опытный, повел следом за ним вездеход.

Наблюдая за ними в повседневности, у меня возникало ощущение, что и внешностью и характерами эти двое мужиков соответствуют суровой красоте и буйному непредсказуемому нраву здешней природы. Начальник партии Тарасов, невысокого роста с пронзительным взглядом и резким скрипучим голосом, чем-то походил на корявый останец. Далеко не красавец, он притягивал к себе, как тот камень, прочностью в своих делах и поступках. В партии его побаивались и уважали за немногословный, но бриткий язык, за отношение к Рябинушке на людях, при котором никто, ни разу не видел проявления близости. Бродяги, чья ломанная-переломанная семейная жизнь оставила после себя, как огонек в тумане, расплывчатые воспоминания счастья, воспринимали такое поведение, как должное, когда большинству мужиков в маленькой полевой партии женщины снились лишь во сне. К счастью в их среде, как часто бывает в многолюдных комплексных экспедициях, не находилось озабоченных самцов, готовых маниакально осаждать любую юбку. Но даже и появись такие, не смогли бы они разделить спаянных воедино двух половинок. Вот и сейчас вместо того, чтобы переждать до утра метель в меховом спальнике, Тарасов вел семьдесят первый, напряженно вглядываясь через мятущийся в свете фар снег в темный контур техрука. Там в ночи в заметенном сугробами Дитмаре ждала любимая женщина и Тарасов не хотел уступать место в постели рядом с ней даже воспоминанию о себе.

Напарник по снежному рейду техрук Серега только внешне походил на него. Такой же угловатый каменюга, только без белого мха на макушке. В остальном он не дотягивал до матерого начальника партии. Бесшабашный гуляка, поддаваясь своим и чужим страстям, в отсутствие Тарасова распускал бразды правления и вольница «бывших интеллигентов» куролесила, как хотела. «Пистон», что вставлял ему Тарасов после возвращения из конторы экспедиции, действовал до очередной отлучки начальника. И все повторялось сначала. С годами Серега, конечно, остепенится с перебором спиртного (воли мужику не занимать), а пока рубаха-парень гулял и его выходки, как ни суди их, скрашивали монотонные будни обитателей поселка.

III

В том, что эти двое доберутся до Дитмара, никто не сомневался. Прислушиваясь к руладам ветра, не прорежется ли сквозь них звонкое порыкивание семьдесят первого, жители затерянного в северной глухомани поселка геологов, продолжали готовиться к завтрашнему празднованию Дня Победы. То и дело высвечивались прямоугольниками проемы открываемых дверей и призрачные в снежной сумятице фигуры быстро двигались от домика к домику. Чудилось, что после них в стылой круговерти остаются ароматы чего-то вкусного. А со стороны бани время от времени вклиниваясь в нестройный гул потревоженных ветром лесин, неслось: «Мужики! Благодать-то, какая, не снег, а перина! Давай, ныряй! Чего стоишь. А… ах! Век бы так парился, да шкура уже лезет. Бр… рры! Давай, гони в парилку, пятки греть!» То третий час самые ярые парильщики окунались в снежную купель после березовых припарок. Так вольные бродяги, хмельные и без вина от банного жара, отводили душу в канун праздника доступной им утехой. Перед этим, уговаривая завхоза, они пообещали: «Андреевич, еще чуток, и мы ослобоним баньку. Все равно, два счастья в одном стакане сегодня не светит, так дай хоть одним вволю потешиться!» На что тот, махнув ручищей, добродушно согласился: «Ладно, черти, поджаривайтесь! Но чтобы через час духу вашего не было. Дайте и другим попариться».

В то время как женщины готовили немудреную праздничную снедь, а мужики предавались банным утехам, Рябинушка, дожидаясь мужа, коротала время вместе с нами за игрой в подкидного. В обтягивающем спортивном костюме, с не прошедшим после жаркой бани румянцем, она азартно шлепала козырной мастью по сидушке табурета. Мы с Берговиным, отстраняясь друг от друга, сидели напротив на длинной лавке и не менее азартно «резали дурачка». Присутствие пахнущей банной свежестью фигуристой женщины волновало. Немолодой, степенный Андреевич сыпал шутками и прибаутками, от которых было весело, как в новогоднюю ночь. Я же, уступая ему в богатстве языка, лишь изредка вворачивал слово, а в основном украдкой любовался Рябинушкой. Ее бедрами, выступающими плавными линиями за пределы сиденья стула и гибкой талией, что гнулась, словно стволик кудрявого деревца, когда она откидывалась назад или, подаваясь вперед, хлестко била картами, приговаривая: «А ударю ка я в масть, чтобы шубке не пропасть!» Мы притворно сокрушались проигрышам и поочередно тасовали колоду потрепанных карт.

Постепенно теряя интерес к игре в поддавки, Андреевич взял да и оставил радистку с погонами – двумя шестерками на плечи. Рябинушка завелась и потребовала личный раунд, но отыграться не успела. Красная физиономия одного из шубутных бродяг, заглянувшая в радиорубку, веселым тенорком оповестила: «Начальник, баня свободна. Дров в запас нарубили». - «Вот и славненько. Самое время перерыв сделать» - потягиваясь большим телом, Андреевич бросил раскрытые карты на кон и встал. Следом за ним и я вернул свой прикуп и, заложив ладони за голову, с хрустом потянулся. - «Пошли, Валерий, баньку подновлять» - позвал он меня, снимая с вешалки полушубок и, как всегда, балагуря, примирительно попросил надувшую губы радистку: «Ты девонька, не серчай, а поставь-ка кипятиться воды на чай. Проветрим парилку, наносим водицы, дров в печь набьем и придем. Вот тогда-то за кружкой чая ты мне свои погоны и вернешь. И пока мы тут в картишки дуемся, банька к приезду начальства поспеет в самый раз». «Лады, дядя Степа! Я вас обоих под орех отделаю, были б козыри» - подталкивая в спину великана, смеющаяся Рябинушка вышла вместе с нами за дверь. Не успели глаза привыкнуть со света к темноте, как порыв ветра, срывая с карниза навеса не слежавшийся снег, залепил им мне и завхозу лица. «Ух, ты! Вот это примочка! Иди-ка ты девка, в дом, а то после бани настудишься» - Андреевич попытался втолкнуть радистку за дверь, но та, поднырнув под его руку, сбежала с крыльца и скрылась за углом. «И то правильно. Надо перед чаем освободить пузырек» - вслух помыслил не совсем деликатный «дядя Степа».

Возможно, в том была какая-то связь, но так уж совпало. Когда Рябинушка совершала на сквозняке в дощатой будке законный обряд, а потом, вся поджавшись, бежала в тепло, на перевале Тарасов с Серегой возились с порванной гусеничной лентой. Палец трака лопнул на продуваемом гребне в тот момент, как им показалось, что мытарство барахтанья в снежной каше осталось позади. Впереди вылизанная ветром колея плавно уходила в родной распадок. Двигатель вездехода облегченно порыкивал, крутя гусеницы в бесконечном беге. Еще немного и бурых от свежей погоды мужиков встретили бы тепло жилья, баня и обед с ужином, вместе взятый. Но капризной Удаче, видимо, показалась малой цена, что взяла она с упрямых бродяг. Не захотела она считаться с промокшей от пота и растаявшего снега робой техрука, хрустевшей ледяной корочкой. Мало ей было: и горящих сухим жаром воспаленных глаз водителя, его скрюченного от постоянного напряжения тела. Не говоря уже о валящей с ног усталости, особенно тоскливой при пустом желудке. Спутницу геологов-работяг понять можно, она хотела как лучше, зная, чем солоней передряга, тем слаще кружка горячего чая. Только вот о пределах человеческих возможностей Фортуна не задумывалась.

Обжигаемые легким морозом, мокрые пальцы в темноте на ощупь раскладывали, соединяли и натягивали холодную тяжелую гусеницу. Тарасов, леденея нутром, работал с остервенением, прогоняя робкую мысль - «Может, бросить все, да спуститься в поселок». Уж он-то знал, оставишь здесь семьдесят первый, значит, до таяния снегов лишишься вездехода. Воду в систему охлаждения двигателя, взамен слитой, на безлесном перевале придется топить из снега, а это канистра бензина, которого и так кот наплакал. К тому же, мокрого Серегу била дрожь озноба: «Как пить дать, обморозится парень, пока дойдем». Понимая это, Тарасов подбадривал его и себя крепким словцом, решив - во чтобы то, ни стало довезти техрука до базы. А иначе, если тот подморозит в мокрых штанах свое хозяйство, то уж и Андреевич со своим мастерством в парилке не поможет. А напарник, не чувствуя губ и рук, не говорил, а мычал, не сжимая пальцами рукоятку кувалды, а захватывал, как крюками загнутыми кистями. Где не хватало силы рук, помогал плечом или ногами. Несмотря на темень, ветер и полу замороженное состояние, мужики действовали слаженно и скоро, подтянув гусеницы, медленно начали спускаться к Дитмару.

Баня встретила нас с Андреевичем открытыми настежь дверями и тяжелой сыростью в парилке. Пока носили воду из талика говорливого ключа и выгребали из топки горячую золу, банные чертоги проветривались. Набив полную топку, колотых в одну четверть, метровых поленьев, Андреевич взялся скоблить обледенелые доски настила дорожки к полынье, а меня заставил на второй раз подметать пол в предбаннике. Угомонился завхоз лишь, когда я принес беремя дров в запас и только после этого скомандовал: «Пошли, начальник, проигрывать свою вредность». Пригибая головы от наскоков ветра и буравя свежие заструги на тропинке, мы подходили уже к крыльцу, когда Андреевич остановился, громко высморкался и, утираясь обшлагом рукава, неожиданно изрек: «Ишь, как крутит! Однако погода разгуляется. Поедем завтра поздравлять горняков». Потоптался на месте, отряхиваясь от снега, подождал, пока я отряхнусь и открыл дверь.

Свет и тепло после мрака вьюжной ночи, а главное запахи помещения, где хозяйничает женщина, напомнили о далеком, далеком доме. Именно запахи, а не спартанская обстановка радиорубки. Где вместо стола под окном на всю длину стены тянулась широкая полка с радиоаппаратурой. В дополнение к ней у примыкающей стены стояла такой же ширины лавка (при необходимости на ней можно было спать) и два свободно перемещаемых табурета. Один небольшой с плоской подушечкой на сиденье, персональный подпопник радистки. Второй громадный, называемый троном, обычно занимал начальник партии, когда вел по рации переговоры с экспедицией или рабочие планерки. Так вот этот трон использовался частенько и как стол. Сейчас на нем стояли три кружки, лежала на плоской тарелочке горка блинов, а рядом шоколадные конфеты, по твердости, не уступающие галетам. «О..о..о! Рябинушка, балуешь ты нас. От блинов откажусь и Валерию советую, перед баней не есть. А вот чай с конфетьями в самый раз!». Потирая руки, Андреевич, заполнявший собой чуть ли не половину радиорубки, опустился на ойкнувшую под ним лавку. Радистка, тут же подхватив с горячей «буржуйки» монотонно шумевший чайник, ловко наполнила из его широкого носика все кружки и, мягко переминаясь на ягодицах, уселась напротив. «Зря, Андреевич сам не ешь и человека отговариваешь. Блины-то постные, для тебя – что слону дробина. Ешьте, не вредничайте".

И мы ели, перегоняя друг друга, хваля хозяйку, сумевшую из первосортной муки, с яичным порошком и сухим молоком, испечь такую вкуснятину. Проголодавшиеся за день, с блинами мы покончили быстро, а вот чайком баловались еще не по одной кружке. Играть в карты нам с Андреевичем уже не хотелось, но из уважения и благодарности к хозяйке, мы вновь «раскинули дурачка». Играли вяло, без былого шутливого настроя, то и дело, отвлекаясь в разговорах о предстоящей поездке к горнякам. Рябинушка, без былого внимания, явно скучала и даже выигрыши с вручением нам погон ее уже не развлекали. В конце концов, не доиграв партию, она решительно кинула карты на табурет. «Все, мальчики, конец игры! Пойду я посмотрю, чисто ли в бане. Чую, скоро появятся наши». Накинув полушубок на спину, блеснувшую белой полоской талии над резинкой брюк, она черной кошкой выскользнула за дверь.

Не подвело предчувствие Рябинушку. Не прошло и пяти минут, как с улицы послышался характерный шум мотора подъехавшего вездехода. Коротко взревев, он тут же умолк и следом открылась дверь, впуская Серегу. Геологический бушлат, хебешные штаны, куцые унты и кроличья шапка – все стояло на нем ледяным коробом. Не говоря ни слова, техрук почти обхватил сопевшую фуфлом «буржуйку». Не сговариваясь с Андреевичем, не одеваясь, я поспешил на улицу, а он по-медвежьи принялся стягивать с Сергея бушлат. Не прозрев со света, в темноте я налетел на Тарасова: «Ты че, с цепи
сорвался, летишь, как угорелый» - язвительно поинтересовался он, цепляясь клещом, чтобы не упасть, за мой свитер. «Да вот, товарищ начальник, спешу на подмогу! – шутливо отвечая, я в порыве искренней радости видеть его живым и здоровым, обхватил за плечи. «Но, но парень, перестань меня, как девку, лапать! Лучше ка слей воду из движка, а то у меня пальцы, бляха-муха, не гнутся!» - кривя губы невидимой в темноте ухмылкой, Тарасов отодвинул меня в сторону и поднялся на крыльцо. «Ключи за спинкой, да пробку на радиаторе не забудь снять!» - открывая дверь, сипло прокаркал он, и, осветив на минуту контуры своей фигуры, скрылся в доме.

С делами я управился не так быстро. Минут пятнадцать ушло на то, чтобы внутри горячего моторного отсека нащупать и вывернуть заглушки. Краников на рубашке двигателя и радиаторе у прошедшего не один полевой сезон вездехода давно уже не было. Когда же я вернулся в радиорубку, радистка убирала с трона пустые консервные банки, а полураздетая троица сидела рядком на лавке и, судя по блестевшим глазам, им было хорошо от принятого сугрева. «Наконец то! Мы уж заждались» - воскликнул Серега, подкатываясь ко мне с кружкой. «Давай за легкий пар опрокинь грамульку, да пойдем отогреваться». И, не давая перевести после глотка спирта дыхание, на меня нахлобучили шапку и вытолкали за дверь. Следом вывалили расхристанные и веселые мужики. Громко предвкушая усладу березовых побоев, они потянулись гуськом за мной по тропинке к бане.

Святилище банного духа встретило нас стоградусной жарой и хвойным ароматом проступивших из лиственничных бревен янтарных капелек смолы. Парились на спор – кто кого пересидит в парилке, потому-то каждый сидел на полке, пока не начинало звенеть в ушах. Тогда разом признав Андреевича победителем, все выскакивали, как ошпаренные, в предбанник, а из него, толкаясь в дверях, на улицу в майну талика или в снег. Завхоз же только-только входил в раж. Еще минут двадцать из парилки слышалось: «Ах, Маруська, сибирская кровь! Поддай, родная!» - это он так обращался к каменке, плеская на нее настой из молодых веточек лиственницы. Каменка шипела рассерженной гадюкой. Следом слышался ритмичный шлепок и «Давай, родная, давай, давай!» Выходил Андреевич таким красным, что казалось – его большое тело атлета только что вынули из кузнечного горна. Не торопясь он шел и ложился в ледяной поток. Лежал, глубоко дыша, временами погружаясь с головой. А мы спешили в парилку, в тот жар и дух, что оставил после себя великан. Махать вениками не было нужды, мы, просто поджав ноги, сидели буддийскими ламами и потели, прогреваясь до самых глубин. Потом все рассаживались за стол и под заботливо приготовленную Рябинушкой наперченную баранину пили спирт и гутарили за жизнь. Хрустяще чистые, с ощущением невесомости разошлись под утро. Начальник под теплый бок жены, а мы по холостяцким своим углам.

(продолжение следует)

Tags: Алданское нагорье
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments