odynokiy (odynokiy) wrote,
odynokiy
odynokiy

Categories:

Пути-дороги - геологический штурм Белухи... Виктор Музис

КОКСУ — НИЖНИЙ ЛАГЕРЬ. 23.08.56
21.08.56 Я проснулся рано утром. Солнце еще не взошло, но небо было ясное, чистое, на траве лежал иней — все предвещало хорошую погоду. Торопиться было некуда и я поднялся в половине восьмого. Сайлау уже не было — он ушел за лошадьми. Я разбудил остальных, мы позавтракали, сняли палатки, приготовили последние вьюки, а Сайлау с лошадьми все еще не было. Наконец, в 10-м часу он пригнал несколько меринов, а все кобылы с жеребцом так и не были найдены. Сайлау поел и с Геной отправился на поиски. Я решил отправить первую группу. Первым ушел Толя-II. Он повел хромую лошадь и я освободил его от вьючки. Часов в 11 вышли с вьюками Сизов, Щербина и Юра. Сайлау лошадей еще не нашел.
Солнце припекало, было безоблачно, мы лежали на тенте без рубашек и я думал, что будет, если не найдут лошадей. Как водится в подобных случаях, мы отправили с первыми вьюками весь хлеб и продукты и, случись нам действительно задержаться, нечего будет даже поесть. Впрочем, я не особенно беспокоился. Геологическая судьба приучила меня к тому, что ничего не бывает гладко, но и ничего не кончается печально (тьфу, тьфу, чтобы не сглазить!). И в самом деле, к 2-м часам дня лошади нашлись — они ушли на самый водораздел — к пещере, там не было мошки (гнуса).
Времени оставалось впритирку. Мы быстренько завьючили лошадей и вышли. Дорога была знакомая, сколько раз мне приходилось проезжать по ней, но это был последний переезд. Каждый отработанный и оставляемый позади кусок и радует и печалит. Я ехал, последний раз оглядывал склоны, по которым карабкался, камни, о которые спотыкался и думал о Кокколе, об очерке, о доме, о чем угодно. Верхний лагерь мы проехали в хорошую погоду. Правда, был уже вечер и было холодно, но солнце освещало рудник и он казался теперь приютом среди камней. По скалам, по бортам каров видны были хорошо выбитые дороги, которые вели к слепым темным входам в штольни, склоны были в рубцах разведочных канав, по ручьям виднелись отвалы перемытой породы. Брошенные кувалды, какие-то колеса, части машин — говорили о том, что человек здесь потрудился изрядно…

А дорога вела нас все дальше и дальше и вот перед нами снова Нижний Лагерь. Так как Ивановна ехала с нами, то кашеварили Алла и Таня. Мы как раз поспели к ужину. Все были в сборе. Все, кроме Сайлау и Гены. Они гнали лошадей, вырвались вперед и, не зная дороги, упороли «в не туда». Впрочем, скоро приехали и они. Кроме наших на Лагере были еще четыре туриста — ленинградцы. Мы их кормили — как водится, у них вышли все продукты.
22 и 23.08 камералили, мылись в бане. Приехал Олег, привез что мог для Белухи. Рассказал, что встретил в Берели знакомых туристов. Один из них — высокого роста, с ясными серо-голубыми глазами, в тирольской короткополой шляпе со шнурком и ботинками с триконями на ногах, с объемистым рюкзаком, из которого торчит ледоруб. Этот турист рассказывал, что идут с Шилвы, поднимались в кар на ледник длинною 2 км, хотел бы пойти на Белуху (у него 3-й разряд альпиниста), да не с кем. С удовольствием пошел бы с нами, да не может ждать — 7 дней! Он 5-го сентября должен быть уже в Ленинграде и приступить к работе. Еще Олег сказал, что группа альпинистов из МАИ подошла сейчас к Катунскому леднику и собирается подняться на Белуху. Просто обидно, что столько народу поднималось и поднимается на эту гору из чисто спортивного интереса, а нам предстоит по необходимости повторять проторенные маршруты в неудобные для нас сроки и без необходимого снаряжения.
По рации сообщили, что высылают нам свежие овощи и сегодня снарядили в Берель караван — 6 вьючных и 4 человека. Прямо регулярное сообщение.
Таня рассказывала, как она и Шарковский лазили в штольни на Верхнем Лагере. Там все обледенело.
— Мы идем по заброшенной штольне. Идем со свечками. Штольни обледенели и неровные желтые отсветы неяркими бликами ложатся на стены. Впереди темнота, позади темнота. Холод. Мы идем почти что ощупью. Михаил продвигается быстрее и я отстаю. Он ждет меня. Над головой черное отверстие — вертикальная выработка — гезенг. Я подхожу и он начинает подниматься вверх. Ступенек нет. Стенки и крепления обледенели. Все неверно, шатко — вот-вот рухнет. Я спрашиваю:
— Мне подниматься за тобой?
— Нет.
Он лезет наверх и вскоре слабый отсвет его свечи исчезает. Очевидно Михаил вошел в новую штольню, параллельную той, в которой осталась я. Слабый ветерок колышет пламя свечи, вот-вот задует его. Я жду. Одной в глухой темной штольне глубоко под землей — жутко. Я кричу:
— Ми-ша-а!
Ответа нет.
— Ми-ша-а!.. Ми-ша-а!..
— А-а-а… — доносится сверху неясный ответ.
Наконец, над головой появляется пятно желтого света, что-то шуршит, осыпается мне на голову и плечи. Я отодвигаюсь. Шарковский спускается вниз и спрашивает:
— Ты что?
— Ничего. Вдвоем гораздо веселее. Что у тебя там было интересного?
…Мы идем к выходу. Вот вдали забрезжило что-то светлое, вот оно округляется, принимает четкую форму — это выход, дыра, через которую мы проникли под землю и теперь возвращаемся обратно. Дыра все ближе, ближе. Мы ускоряем шаг. И вот мы снова на земле.
Шарковский о исследовании штольни рассказывал так:
— Оледенение штольни — не натечное, а кристаллическое. Освещенное пламенем свечи, штольня представляла собою сказочно-фейерическое зрелище. Кристаллы льда на стенках вспыхивали и искрились под разными углами, как многогранные алмазы. Если поднести свечу к стене, то видна была их причудливая узорчатая форма. Особенно красиво было в забое. Здесь было небольшое сферическое расширение, свободное от крепи. Только большие, до двух метров, сосульки спускались с потолка и поднимались от пола, образуя ледяные сталагмиты и сталактиты. Полая, вогнутая поверхность забоя сверкала как внутренность шара, выложенного алмазами. Правда. свет свечи не проникал далеко и поэтому отдельные блестки «алмазов» были как бы выхваченными из темноты. В самой штольне было не так красиво — мешали крепи полудверного характера. От штольни вверх поднимались вертикальные ходы, так называемые «гезенги», или «восходящие». Гезенги были выложены крепью на подобие колодезного сруба. В стороны от гезенга, и особенно в его верхней части, шли коротенькие слепые забои. Я там еле на брюхе прополз. Вернулся, как черт. Видишь, и сейчас вся телогрейка в стеарине.
Завтра надо идти в маршруты, но погода вновь захмарилась, несколько раз собирался дождь, но так и не собрался… Что-то не пишется, сейчас лягу спать, а завтра посмотрим — утро вечера мудреней.
24.08.56 Весь день за окном дождь. Шарковский сказал:
— Чем нас проводил Кокколь, тем и встретил.
26.08.56 Третий день льет дождь, а точнее, мы просто находимся в зоне облачности. Как-то в июне я писал отсюда домой: «Если вы хотите посмотреть, как мы живем, в непогожий день поднимите голову и посмотрите наверх. Там, на высоте облаков и среди них, находится наш лагерь». Но, то было в июне, а сейчас конец августа, т.е. время, когда на Кокколе уже ложится снег. И мы смотрим в окна и не знаем: может быть пришло это время?
Туман плотный, белый. Он окутывает все вершины вокруг лагеря, а о дальних и говорить нечего. Иногда туман разрывается и тогда видно как горы седеют. А мы сидим и ждем. Сапожников ждал погоду перед восхождением на Белуху 17 дней, но это было его единственной задачей и это было в июле. Для нас 17 дней ожидания — неслыханная роскошь. Мы сидим и смотрим на небо только потому, что остальная площадь уже заделана, потому что нам необходимо дождаться ясных дней и, хотя бы по снегу, закрыть Коккольский участок, потому что у нас нет сейчас другой задачи, как сидеть и ждать. И я подумываю: не добился ли Кокколь своего, кидая нам «куски» на Орочагане, не задержал ли мне кульминационные и выигрывающие главы очерка. Рушится восхождение на Белуху, парадное завоевание Кокколя, «пунша пламень голубой» и т. п. И, вообще, я устал носить очерк в голове. Мне уже хочется, чтобы все было кончено, хочется сесть за машинку и положить свои мысли на бумагу. Но, до конца далеко, точнее — конца не видно и от этого настроение мое, как погода — скверное.
Да и не только у меня. В партии также чувствуется и усталость и близость конца полевых работ. Народ стал грубее, в частности Шарковский. Галя Григораш не пишет писем, т.к. уже не ждет на них ответа. Она полагает, что 15/IX выедет уже из Берели. Но особенно «проявился» в эти дни Луньков. Я даже удивился. Началось это еще на предыдущем лагере. Шарковский с девчатами уходил на детализацию, мне была поручена переброска лагеря. Я прикинул — получалось, что лагерь надо было перебрасывать в два приема: не было веревок, лошади были посбиты, людей не хватало. Правда, я не учел, что ко второй переброске должны спустится с гор 6 человек Сизовского отряда, но, так или иначе, я рассчитывал на Лунькова и поэтому, когда он сказал, что вот, мол, он приедет, раскинет рацию и будет сидеть на Кокколе, я сказал ему, что рация пойдет вторым караваном, а он со мной сходит два раза туда и обратно. Вот тогда-то он меня и удивил. Сначала он сказал:
— Я не могу прерывать связь на столько времени.
— Ты и не будешь прерывать ее надолго, — возразил я, — через день ты вернешься. Кроме того, что проку от связи, если начальника нет на лагере, все равно отвечать ты не сможешь.
И тогда он сказал:
— Все равно, это не моя обязанность перебрасывать лагерь.
Я даже опешил:
— А кто обязан? — спросил я. — Я обязан?
Его разговоры настолько походили на рассуждения Ютцева, что я даже озлился.
— Мне странно от тебя это слышать, — сказал я ему, — еще когда студенты говорят подобное, то это куда ни шло, но ведь ты старый экспедиционный работник, тебе ли говорить подобные вещи?
Но воздействовать на Лунькова логикой оказалось невозможным. Он стал повторять, что не его обязанность везти вьюк /кроме рации/, не его обязанность готовить вьюки, работать радистом и даже чинить приборы. Примитивность и ограниченность его рассуждений была столь очевидна, что я оставил его, сказав: «Поступай, как знаешь».
Вечером приехал Шарковский, он ездил к Сизову, и, когда я рассказал свой разговор с Луньковым, только рукой махнул:
— Отправь его на Кокколь. Пусть сидит там. Здесь меньше вони будет.
И добавил:
— В Москве мне говорили: «Луньков! Луньков!» А на деле он оказался дерьмом на палочке. Ему бы только сидеть где-нибудь на полярной станции, чтобы большие деньги сами текли на водку.
Насчет водки он заметил правильно. Луньков страдал от отсутствия водки, даже прикладывался к одеколону. В последний приход каравана Гапонов, по его просьбе, привез ему поллитровку, но Шарковский отобрал:
— Вот еще! — сказал он. — Каждый будет здесь разводить пьянку, когда ему вздумается.
Шарковский еще сказал мне, что Луньков вообще последнее время ныл, вроде Ивановны, выражая недовольство полевой бродячей жизнью и мечтал об оседлости. Мы его тогда также квалифицировали, как человека случайного в нашей работе.
И вот лагерь переброшен. Луньков оставлен на Кокколе, я возвращаюсь на Коксу и снова прихожу на Кокколь. В нашей комнате во всю длину стены установлены топчаны, а один топчан стоит отдельно — это топчан Лунькова. Перед ним столик, на столике рация и приемник. За это претензий у меня к Лунькову нет — наоборот, правильно, рабочее место всегда должно быть удобно для работы и хорошо оформлено. Но вот наступает вечер, ночь, а из приемника все несутся звуки легкой музыки. Луньков ловит ее на всех волнах всех радиостанций. Больше его ничего не интересует, даже последние известия. Я выразил некоторое неудовольствие как репертуаром, так и его обилием. Луньков опять «забурился». По обидчивости он превосходит даже Гапонова.
— Я имею право слушать музыку, — сказал он.
Но шел уже первый час ночи и я возразил:
— А я имею право на отдых. И по законам общежития после 12 часов радио выключается.
Луньков заявил, что он может переселиться из этой комнаты, если большинство не хочет слушать музыку, а я ответил, что и я могу уйти отсюда, если большинство хочет слушать эту бесконечную какофонию. После этого я накрылся с головой и заснул.
Наутро была камералка, я работал над картой, а Луньков перетащил в это время свой топчан, рацию и приемник в соседнюю комнату. За ним переселился и Игорь. Шарковский остался на старом месте, Олег (по приезде) тоже. Луньков и Игорь притащили раму, застеклили окно, сложили печку и зажили как на зимовке. Вечерами к ним собирается народ — слушают музыку, да и вообще в куче веселее. Я избегаю заходить туда. И не из-за конфликта — плевать я хотел на этот конфликт и на Лунькова /Мы с Шарковским еще смеялись, когда происходило переселение и я в шутку предложил: «Давай переселимся и мы туда, а потом снова скажем, что нам не нравится и опять выживем Лунькова»/, просто, как я уже сказал, у меня скверное настроение, а на людях оно становится еще хуже. На этом с Луньковым можно покончить.
Остается только рассказать, как проходят эти непогожие дни. Шарковский сначала доделывал карту, потом с Олегом они занялись ремонтом обуви и подготовкой снаряжения к восхождению. Раздобыли где-то шинную резину, надергали из старых ботинок и ящиков гвоздей, сделали из трубы «лапу» и стали сапожничать. К ним присоединилась Рита. Целый день они кромсали резину, заколачивали гвозди, точили «кошки», подгоняли их под обувь и т. п. Надо сказать, что получилось у них совсем не плохо. Пусть несколько грубовато, зато прочно.
Таня, Галя, Алла и Рая полдня готовили для Белухинской группы красные бумажные флажки (Олег сказал, что такими флажками метят дорогу на ледопадах, чтобы при возвращении не тратить времени на отыскание мест для спуска). На оборотной стороне девчата писали всякую чушь, вроде: «Вперед, к ослепительным вершинам Белухи», «Счастливцы, мы вам завидуем» и т. п. Особенно «хороши» были надписи, сделанные Раей. Грамматические и стилистические ошибки начисто искажали смысл пожелания, но все сходились на том, что пожелание будет понято правильно. Одна из Раиных надписей на флажках гласила: «Альпинисты, смотрите на зад!». Надписи делались тайком от белухинцев, так сказать, в виде приятного сюрприза. Они должны обнаружиться уже в маршруте, когда будет метиться путь по леднику.
В перерывах между этими двумя выше описанными занятиями, играли в преферанс, я стал брать у Гали уроки стенографии. Плюс ко всему, выяснилась еще одна «трогательная» подробность: кончилась крупа. Вчера на ужин выдали по порции сгущенки с хлебом и чаем без сахара. Караван придет только завтра или послезавтра. Правда, он привезет свежие овощи, но что мы будем есть два дня до его прихода?..
Ну, вот, озлился, и немного полегчало. Жаль только, что все написанное имеет очень маленькое отношение к очерку.
Справедливости ради я должен добавить, что любовь и пристрастие ко всему, что относится к радио, заслуживает Лунькову самое высокое одобрение.
…Я проявил 6 пленок и сварил 3 бутылки «зелья» на праздник. На время занял себя, но все равно — ничего не радует. Зашел в комнату к рабочим. В железной печурке гудит пламя. Жара — в одной рубашке и то не вытерпишь. Генка валяется на нарах, изнывает от жары и безделья. Толя Меркулов и Рая в два голоса орут: «…Видно любит здорово! Но не говорит. Слова, без которого…» Пропоют до конца и опять сначала.
Райская жизнь — кормят, а работу не спрашивают. Работяги считают, что вот так просидим до 15 сентября /и ведь сроки-то знают!/, а потом уйдем в Берель. Черт бы их побрал, если это будет так. Пожалуй, единственный человек, у которого необъяснимо хорошее настроение — это Таня. Если она не ходит колесом, то только потому, что нет места.

27.08.56
Сегодня с утра — в 6.45 — за стеной Луньков уже включил музыку. Небо по прежнему серое, вершины окутаны туманом. Вчера рацион питания был следующий: утром — чай с остатками сгущенки, вечером — чай не сладкий с остатками масла. В обед девчата из серой муки смастерили лапшу. Она не хотела сохнуть и суп получился вроде густого месива. Его заправили мясными консервами. Я достал черный молотый перец, который берег для плова. Приступы одиночества лечил сном и преферансом.
Около 10 часов утра зашла Таня, обругала нас «сонями» (а мы вовсе не спали, а интенсивно обсуждали вопросы вечной мерзлоты, морозного выветривания и новации) и сказала, что «по ее маршруту просвечивает солнце». Я вышел. По ее маршруту — Катун-Берельский водораздел, лежал плотный белый туман, но над головой действительно просвечивали голубые пятна чистого неба и где-то внизу по долине Берели было какое-то подобие солнечного света. Прибежал с умывания Олег, сказал, что вода спала — значит ночью не было дождя. И еще он сообщил, что Шарковский изменил распределение маршрутантов и берет его с собой с тем, чтобы быстрее сделать Коккольский участок и — на Белуху! Ура! Мы ломим — гнутся шведы… Вопрос: кто кого? — кажется решается в нашу пользу.
11 часов. Облачность поднялась, солнце скрылось. Вершины и водоразделы покрыты снегом. Снова пошел дождь. Нехорошо!
11.45 — солнце! Много солнца. Шарковский принял новое решение: если погода установится, то завтра они выходят на Белуху.
15 часов. Снова дождь, снова облачность закрывает все вершины.
...И так все время — то дождь, то прояснение. В 5 часов вечера пришел караван. Его предвестником был Грозный. Радости его не было края. Он заглядывал в комнаты /как дисциплинированный пес в комнаты он не входит/, приседал на задние лапы, виляя хвостом, умильно заглядывая в глаза. Стоило только позвать — «Мошенька… Грозненький…» — как он кидался со всех ног. А ведь я помню эту собаку, когда она впервые в прошлом году пришла к нам с Филиппычем. Она легла под тентом у седла и недобрым ворчанием встречала каждого, кто подходил к седлам.
Вскоре прибыл и сам караван. Картошка! Помидоры! Огурцы! Два дня мы сидели на клецках. Народ сбежался к каравану. Вьючные лошади хватались на расхват, моментально расседлывались, а вьюки торжественно сносились к кухне. И вот отлетают первые планки от ящиков. Красные помидоры! От них нельзя оторвать взгляда. К ним тянутся руки. Генка уже хрустит зеленым огурцом. Еще мгновение и начнется «голодный бунт». Приходится вмешаться. Я разогнал народ, отказываю в маленькой помидоринке Шарковскому, прогоняю Игоря, делаю замечание Ритуле — словом, наживаю себе кучу «недругов». Но порядок восстановлен.
Ивановна готовит салат — каждому по полной миске. Ритуля ставит вариться картошку. Ей привезли посылку с яблоками, они лежат горкой на столе и так пахнут — сил нет! На ужин не пришлось кричать дважды. А когда первый аппетит был удовлетворен, начались прочие разговоры. Олега интересовало, встретил ли Сергей альпинистов из МАИ, восходивших на Белуху. Сколько их поднималось? Когда начали подъем и когда кончили спуск? Кто-то спросил, были ли с ними девушки? И т.д. и т. п. Сергей отвечал, что да, он встретил эту группу сегодня 5 часов назад, что это были студенты МИСИ им. Куйбышева, а не МАИ, что их было 7 человек, из них 2 девушки, одна из них хорошенькая и обе они были в свитерах с оленями. Эти ответы — на остальные вопросы он ответить не мог — мол, у него не было времени на разговоры с ними, настолько умилили нас, что я спросил дополнительно — как звали хорошенькую девушку и не взял ли он ее московский адрес. Олега я «утешил», сказав, что все, что его интересует, можно будет выяснить в Москве!
Потом Гапонов передал остальную часть разговора с МИСИвцами. Они спросили, есть ли у нас ледовые крючья, т.к. без них нечего и идти. Я сказал, что нет. Они сказали, что это плохо. Но я сказал, что у нас есть инструктор-альпинист. Они сказали, что это хорошо.
…Мы весело смеялись. И, хотя погода не налаживалась, настроение резко поднялось. А на Верхнем Лагере снег лег на 20 см — рассказывали пьезокварщики.

30.08.56
Проснулся — за окном бело. Падает густой мокрый снег. Все в снегу — трава, деревья, дома. А как же восхождение? Очерк? Малый Кокколь? У меня снова резко упало настроение. Попробовал проявить порвавшуюся на Берельском маршруте пленку — ослепил ее и испортил. А один кадр там был просто потрясающий — Олег на фоне большого ледопада и надо всем вершина Белухи. Все это можно было разглядеть на пленке, но не больше. Я выбросил ее.
Сейчас 12 часов 45 минут. Снег продолжает падать густыми белыми хлопьями. Он покрыл всю землю, травы не видно. Бело до боли в глазах. По рации приняли сообщение — с Голиковым плохо: сердце, повышенное давление. Его вывезли вчера на самолете в Шемонаиху. Я смотрю в окно и мысли у меня невеселые. Этот снег, наверное, уже не сойдет. Ему и время здесь, обычно он ложится еще раньше — в середине августа. Теперь вопрос только в упорстве белухинцев! Сколько времени они будут выжидать погоду? Действительно обидно: собраться, подойти к подножью Катунского ледника и… вернуться. Три дня, нам нужно было еще три дня хорошей погоды.
Весь день падал снег. Сейчас вечер. За окном сначала туман, а затем темнота скрыли как дальние вершины, так и ближайшие к нам дома и деревья. Нас на Кокколе 11 человек. Почти все мы собрались в комнате у Лунькова. В печурке потрескивают дрова и красные отсветы огня ложатся на выбеленные дощатые стены комнаты. На столе радиоприемник и светильник конструкции Виктора Ивановича — фитиль в стеарине (я под подсвечник приспособил фарфоровый изолятор).
По стенам двигаются наши тени. Луньков извлекает из приемника различные концерты, сообщения и т. п. Именно «извлекает», потому что приемник «Дорожный» слишком слабосильная конструкция, чтобы взять далекие от нас станции, но в сочетании с рацией плюс умелые руки Лунькова и мы слушаем музыку, последние известия, концерты так, словно трансляционный узел находится рядом в соседней комнате. На самом же деле мы на Кокколе одни. Одиннадцать человек здесь и одиннадцать где-то в снегу и тумане. Маленький черненький ящичек сейчас единственное, что связывает нас с внешним миром.
На руднике существовала специальная должность — топтогон. Люди с лошадьми ходили от Нижнего Лагеря к Верхнему и обратно протаптывая дорогу. От Нижнего Лагеря, где мы сейчас стоим, вниз ведет крутая извивающаяся дорога. Сейчас она, видимо, раскисла, идти по ней будет очень трудно. А наши где-то за пределами этой дороги. Шарковский, Олег и Вадим сидят, вероятно, у Катунского ледника. Сколько они там будут сидеть? Вероятно, пока не кончатся продукты. Для Олега возвращение будет большим ударом. Да и для всех нас. Мне просто хочется закричать:
— Боже! Если ты есть на белом свете, дай три дня хорошей погоды!
Таня тоже где-то дрогнет в альпийке. Догадалась бы вернуться на Кокколь. Ведь все равно по снегу не работа, а ждать, пока сойдет снег, еще дольше, чем просто ясных дней. Нет, работы здесь, по всей видимости, закончены. Тот пятачок, что оставался за мной и Сизовым, не существенен. Его можно интерпретировать между соседними маршрутами. Игорь, наверно, уже в Берели. Послезавтра он выйдет обратно на Кокколь. И быть может зря. Мы как на зимовке в Заполярье. Мерцает светильник, звучит музыка. На топчанах спальники, на спальниках мы. Сколько нам зимовать? Я все время возвращаюсь к этому вопросу.
Боже! Дай нам три дня хорошей погоды, чтобы наши могли благополучно взойти на Белуху и вернуться обратно.

(продолжение следует)

Tags: Горный Алтай
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments