odynokiy (odynokiy) wrote,
odynokiy
odynokiy

Пути-дороги - геологический штурм Белухи... Виктор Музис

ЛАГЕРЬ НА КОКСУ. 17.08.56
15 августа мы с Шарковским пошли в контрольный маршрут по участку, где я уже ходил, но который оставался неясным. Шарковский предполагал там наличие пород девонского возраста, участок этот хорошо дешифрировался на аэрофотоснимках, а я принес оттуда фиолетовые сланцы Кураганской толщи и образцы эффузивов (изверженные магматические породы), непонятно как залегающих и неизвестно в каких отношениях находящихся с осадочной Кураганской толщей.
Еще когда мы ехали вверх по ручью, Шарковский обратил мое внимание на целые глыбы эффузивов. Потом мы полезли с ним вверх по склону. Коренные породы, которые мы с ним простукивали молотками, были действительно в странном непонятном невиданном доселе взаимоотношении. Отдельные выходы совершенно четкой эффузивной толщи — туфы, туфобрекчии, туфоконгломераты с огромными бомбами, порфириты, фельзиты — чередовались с мощными пачками фиолетовых сланцев точь в точь как в Кураганской свите. Когда я шел по заданному мне маршруту, несмотря на его предупреждение о девоне, я, все же, был лимитирован заданным мне сроком. Я прошел по водоразделу, приняв фиолетовые сланцы за Кураганскую свиту, а выходы эффузивов /правда, не таких как мы встретили с Шарковским, а гораздо менее выразительных/ за жильные тела, связанные с многочисленными разломами. Я сопоставлял виденное со старым, уже известным мне, искал сходные элементы и сопоставления, находил их и поэтому ошибся.

Толщи, в целом, отличаются друг от друга так же как человеческие лица. На каждом лице есть нос, рот, уши, глаза, брови и т. п. и, тем не менее, редко, только у близнецов, встретишь два лица похожие друг на друга. Так и в толщах. На «лицо» новая толща была похожа на одну из известных нам. В ней была четко выраженная слоистость, яркие фиолетовые сланцы, пологие залегания — и все-таки это была другая толща, другое «лицо». Его характерными отличиями были: наличие эффузивных и туфогенных прослоев, которых не было в Кураганской толще, мощные, по сравнению с Кураганской, и однообразные фиолетовые сланцы, отсутствие других прослоев, свойственных Кураганской и т. п.
Я еще раз имел возможность убедиться, что в Шарковском живет настоящий геолог, настоящий исследователь, который видит не только известное ему, но и то, чего он еще не знает. Выйдя на неизвестную ему толщу, почувствовав здесь нечто новое, он как охотничья собака кинулся по следу. Он лазил по крутейшим склонам и обрывам, где только мог заметить мало-мальски интересное обнажение, он ходил взад и вперед, вверх и вниз по хребту, отыскивая контакты, выясняя взаимоотношения эффузивных и осадочных прослоев, он не знал ни усталости, ни опасности.
И действительно: думает ли конструктор, просиживающий ночи над чертежами своего изобретения, о том, что это время полезнее употребить на отдых; спортсмен, выходящий на ленточку финиша думает ли о спокойном кресле; летчик, летящий на Северный полюс, физик, работающий в полях высокого напряжения; биолог, пробующий на себе новую вакцину — думают ли они об опасности. Нет! Живой интерес дела поглощает все остальные мысли. Он является руководящим инстинктом в поступках человека и редко подводит его. Истинный геолог, лезущий по скалам за редким образцом, никогда не сорвется.
И все-таки, следуя за Шарковским или наблюдая за ним издали — я не мог поспеть за ним, — я боялся за него. Но он перебегал по скалам, съезжал вместе с мелкой щебенкой по осыпям, перепрыгивал ручьи и делал свое дело. В конце дня, когда мы заканчивали маршрут, он объяснил мне виденное и мне тоже многое стало понятно. Он объяснил мне, что эта новая толща не эффузивная, как виденная нами ранее девонская, и не осадочная, как Курагпнская, а эффузивно-осадочная и принадлежит, очевидно, к верхнему разрезу нашего девона, т.е., иными словами, она формировалась в период, когда вулканическая деятельность затихала, проявлялась импульсами, между которыми отмечались прослои осадочного материала.
Теперь Шарковскому, да и мне стало ясно, что находится и на соседнем участке у Тани. Она также посчитала новую толщу за Кураганскую, а Кураганскую отнесла к серо-фиолетовой и мы с ней не «сбились» /в предыдущих маршрутах/, а теперь, хотя и надо было многое уточнить, общая структура была ясна, появился еще один верхний этаж — эффузивно-осадочный девон, и Шарковский уже думал об участках, где встречались подобные образования, но по первости и скудости знаний, они не были выделены так же четко, как здесь и что надо будет их навестить и проверить.
Работы прибавлялось. Водораздел, за которым стоял Кокколь, был совсем рядом, погода установилась чудесная — сейчас бы только сделать Кокколь с Белухой, но новая толща приковывала нас к себе, требовала внимания, задерживала. И я подумал: когда человек бежит от медведя, чтобы задержать зверя, он кидает ему то шапку, то рукавицу. Он может кинуть что-нибудь очень дорогое — например, сумку с записями — лишь бы уберечь самого себя. Так и Кокколь. Чтобы «задержать» нас, он «кинул» сначала рудные точки — оторвал на неделю шесть человек, теперь новую толщу. Еще неделя задержки на изучение толщи, составление разрезов, увязку разрозненных кусков и т. п.
А август уже переваливает за первую половину и иногда в это время здесь уже ложится первый снег. А погода дразнит веселым солнцем, а взгляды наши обращены к Кокколю. Если здесь интересно, то как же интересно должно быть там?
…Все эти вопросы обсуждались утром 16 числа. В первую очередь была поставлена под сомнение возможность восхождения на Белуху. Шарковский спросил Олега:
— Поздно ли будет пойти на Белуху в первых числах сентября?
Олег ответил:
— Я боюсь, что из летнего наше восхождение превратится а зимнее.
Я спросил:
— А в чем отличие зимнего восхождения от летнего?
— Летом совершают восхождения, а зимой нет, — ответил Олег.
Душа альпиниста загрустила. Нам и самим было жаль отказываться от мысли, что мы не взойдем на Белуху. Я снова предложил вариант, при котором на восхождение пошли бы Олег, Вадим и я, но Шарковский категорически отверг его. Свою мысль он сформулировал примерно так:
— Лучше мне самому разбиться, чем отвечать за то, что погибнет один из вас.
Но кто из нас собирался погибать? Таня спросила, нельзя ли как-нибудь форсировать осмотр этого участка. И Олег снова предложил:
— Ответ на все вопросы может дать только гребень, а что пробираться по осыпям?
Но так как обычный водораздел, по которому мог пройти каждый из нас, по мнению Олега, не мог «дать ответа», а искать этот ответ надо было только на гребне 3 или 4 категории трудности, то и этот вариант не был принят. Наконец, мы пришли к такому соглашению: сейчас Шарковский и я возвращаемся в лагерь, а Таня остается дорабатывать свой участок. Затем Шарковский с девчатами приезжает сюда, составляют разрезы, заканчивают работу и переезжают на Кокколь, куда я в несколько приемов должен перебросить лагерь. Олег где-то в промежутке съездит в Берель, подготовит все что можно к восхождению на Белуху, а там будет видно. Если ничего не задержит и погода будет благоприятствовать — в последних числах августа восхождение состоится.
Плавное течение наших планов неожиданно было прервано возгласом:
— Где же лошади?
Я поднял голову и увидел, что место, где только что паслись 6 лошадей, пусто и что нет даже моей Холеры, которую я всегда привязывал. Впрочем, скоро лошадей обнаружили неподалеку в кустарнике. Таня, Шарковский, Луньков и Ютцев пошли за ними, Олег чистил кастрюлю на реке, я пошел за чуркой, к которой была привязана моя лошадь. там я увидел обрывок перегнившей веревки, взял чурку и отнес к палаткам — к ней мы привязывали лошадей, когда седлали их. И вдруг я увидел, что лошади, вместо того что бы направляться к чурке, спокойно перешли речку и направились вверх по тропе. Дело принимало дурной оборот. Лошади порвали веревки и путы, стабунились и пошли от лагеря вверх по тропе — картина знакомая. В прошлый год, примерно в это же время, мы «загорали» 4 дня на Суеткинском «канале». 18 лошадей исчезли, как в воду канули. Пять человек не могли их найти, хотя обшарили все окрестности. Правда, мы тогда отдохнули, построили запруду на речке Суетке и назвали сооружение «Суеткинский канал», но работу нашу это мероприятие вперед не продвинуло. И, если бы местные пастухи-казахи не пригнали бы нам лошадей (а, может быть, они их и угнали), кто знает, сколько бы мы там просидели.
Я вспомнил и другие случаи, как приходилось в маршруте по несколько км бежать за ушедшей лошадью и сходу кинулся в брод через Орочаган наперерез лошадям. Но я не успел. Три лошади уже обошли меня, остальные, подняв хвосты, «ударили» за первыми и все они галопом умчались — только мы их и видели. Я подобрал по дороге веревку, оборванную одной из лошадей, и пошел за ними. Я знал, что рано или поздно, мы догоним лошадей, но где? — Не знал. Это могло случиться в верховьях каров в 12—15 км отсюда. Я только еще успел заметить, что моя Холера бежала без узды — значит у меня в перспективе было ехать вообще «на веревке». Впрочем, скоро меня нагнали Шарковский, Таня и Ютцев. У Тани была узда с моей Холеры — Таня подобрала ее на дороге. Она шла в сапогах на босу ногу и в сапогах хлюпала вода. Ютцев бежал в одних трусах, босиком. Шарковский держал портянки в руке, потом обулся. Мы продолжали следовать за лошадьми. Я один раз попытался обойти их сбоку по осыпям, но как только лошади увидели меня, они снова ударили в галоп, и мои усилия оказались тщетными.
Когда мы ехали в поле, то накупили по дороге всяких книжек Вальтера Скотта и Майн Рида, и сейчас эта погоня за лошадьми напомнила нам эпизод из «Всадника без головы» — охоту за мустангами. И хотя наши лошади не были мустангами, но бежать за лошадьми пешком даже по долине, даже по тропе — я думаю, что даже Морису-мустангеру такая задача показалась бы сложной. Но, как я уже сказал, наши лошади не были мустангами, а потому, отбежав от нас на изрядное расстояние и видя, что люди /беспомощные человеки/ спокойно следуют где-то позади них, вышли на хорошую луговину и стали пастись. Тут Шарковский обошел их по пойме, а я со стороны склона и мы начали отгонять их обратно по направлению к лагерю. Но т. к. на тропе стояли Таня с Ютцевым, а Ютцев в трусах страшно походил на первобытного человека, то лошади забрали вверх по склону, и вскоре мы их подогнали к осыпям.
Лошади могут ходить по камням, но, в принципе, боятся делать это. Два раза они прорывались мимо нас обратно на тропу. Один раз я с Шарковским поймали трех лошадей на веревку, но перегнившая веревка оборвалась еще раз. Впрочем, мы бы и не удержали трех лошадей. Таня все тянулась к своему, протягивала ему сахар и звала:
— Рыжий… Рыжий…
Но, Рыжий, в обычное время готовый залезть за куском сахара в палатку, сейчас не обращал на нее никакого внимания. Поводя ушами и поджав хвост он выглядывал, как бы прорвать оцепление. И прорвал. Но я с Шарковским вновь натянули веревку и задержали двух лошадей: Холеру и Иноходца. Начало поимки было положено. Я зауздал Холеру, Шарковский сел на нее и стал уже верхом загонять остальных лошадей к камням. Вскоре был пойман и Рыжий и кобыла Шарковского. «Махно» Лунькова и Лысанка Олега не давались дольше других. Их мы просто гнали по тропе между нашими, уже пойманными, лошадьми. А когда они приобвыкли, поймали и зауздали их.
В лагерьке выкипала уже третья кастрюля чая, солнце перешло зенит, а часы показывали два часа пополудни. Танин маршрут рухнул. Еды не оставалось и в половине четвертого мы все выехали в Лагерь на Коксу.
Вспомнил: когда мы ходили в контрольный маршрут с Шарковским, то встретили медведя. Мы только полезли к обнажению, как на увал выскочил Луньков и что-то закричал, делая знаки руками, чтобы мы шли к нему. Мы были у реки, которая заглушала то, что кричал нам Луньков, но, по его жестикуляции, догадались в чем дело и со всех ног кинулись к лошадям. Когда мы выбежали на бугор, то увидели большого бурого мишку, который улепетывал от нас со всех ног. Он бежал вниз по речке, которой мы только что поднимались и, возможно, шел по нашему следу. Когда мы его увидели, он был уже довольно далеко, но Луньков с Ютцевым говорят, что медведь подходил довольно близко и пустился наутек, только лишь когда Луньков стал звать нас.
По дороге в лагерь мы с Таней разговорились об Олеге. Когда она рассказывала мне о том, как они ходят в маршруты, я хорошо представлял себе все, но, сейчас, когда пишу эти строки, все припоминается уже снова очень смутно — вот что значит, когда не видел сам. Но один эпизод мне запомнился ярко. Таня рассказывала, как они лезли по крутому склону к контакту и, в конце концов, она убедилась, что ей добраться туда надо очень много времени. Она решила отказаться от этой попытки и тогда Олег предложил, что он сходит один. Таня отпустила его и с трепетом сначала наблюдала, как он карабкался по скалам (очень красиво лез), потом поднимался выбивая ступеньки по крутому снежнику, потом исчез из вида — тут Таня переживала за него больше всего — и, наконец, появился у контакта. Вскоре он начал спуск. Особенно красиво и быстро он спускался по снежнику (4 минуты спуск — 20 минут подъем), упираясь ручкой молотка и делая петли вправо и влево, он скользил по снежнику в ботинках, как слаломщик на лыжах, наклоном корпуса придавая телу нужное направление. И во всей его пригнувшейся в коленях фигуре, в снежных брызгах, вылетающих из-под рантов ботинок, в скорости, с которой он спускался, было нечто от слалома. А когда он достиг подножья снежника и распрямился, точь в точь как лыжник, прошедший ленточку финиша, и теперь имеющий право пройтись спокойно и не спеша, было в его фигуре и торжество победителя и удовлетворение спортсмена, хорошо прошедшего свою дистанцию. Ко всему этому Таня добавила, что Олег принес очень подробное и очень толковое описание контакта.
Но что значит «лезть красиво»? Лезть красиво это значит не балансировать. Олег поднимается по склону плавно и в то же время быстро. Как будто какая-то неведомая сила тащит его вверх. Тело его перемещается над скалами спокойно, без рывков. Он не задерживается, выбирая точку опоры, но нога его никогда не срывается. Он не озирается, не колеблется, кажется, что даже не раздумывает при продвижении, как не раздумывает человек, идущий по ровной гладкой дороге.
Любой из нас двигается совершенно иначе. В движениях чувствуется осторожность, вызванная недоверием к точке опоры, крутизне склона, правильности выбранного направления. Движения наши порывисты и перемежаются с периодами длительного раздумья или передышками. Скорость подъема незначительна - сразу чувствуется, что человек идет не по обычному пути.
Вообще, надо сказать, что в Олеге, в каждом его движении, в каждом взгляде и т. п. чувствуется истинный исследователь. Все его интересует, он все хочет знать, всему ищет объяснения. Будучи физиком, т.е. человеком точной науки, он и здесь хочет получить о всех явлениях природы точный, математический ответ. Он притаскивает на своих могучих плечах груды камней, чтобы спросить Шарковского, что это, а что то? Он колотит камни в маршруте. Увидев что-то ставшее ему знакомым, он проверяет себя, спрашивая:
— Вон там контакт?.. Здесь складка?..
И еще один эпизод. Звончиху они бродили из озорства. А вот Фомину, оказывается, они бродили, потому что иного выхода не было. Я живо представил себе этот момент: вечереет, солнце уже опустилось за высокие хребты и в глубокой каньонообразной долине реки Фоминой уже сгущается темнота. По крутому склону спускаются две человеческие фигурки — одна идет впереди, прощупывая дорогу. За плечами большой рюкзак, но движения четки, уверены, тренированы. Фигурка с рюкзаком то и дело останавливается, поджидая вторую, которая идет медленнее, не так уверенно, осторожно ощупывая каждый шаг. Первая фигурка — Олег, вторая — Таня. Они спускаются по заданному им маршруту. Внизу, в темноте под скалами шумит река. Спуститься к ней, и ты дома — знакомое ощущение каждому, кто ходил крутыми склонами. И вот они внизу. Вздох облегчения, но рано. Фомина шумит, бьется на камнях. Ее течение стремительно, мелководность обманчива…
Две фигурки стоят на берегу. Иного пути как через реку нет. Позади стена, по которой они только что спустились. Да и куда идти назад? По бокам валуны, болото и приторы. Надо переходить реку. И тогда снова на выручку приходят знания и опыт Олега. Они обнимаются с Таней за плечи, образуя, так называемую, «таджикскую стенку» и вступают в воду. Олег идет справа, выше по течению. Но одному, даже такому сильному и опытному человеку как Олег, не удержаться под напором горных вод. Олег опирается на плечо Тани, Таня на плечо Олега — четыре ноги это в несколько раз прочнее двух ног, плечо товарища — самая лучшая опора. И вот река позади. Мокрые, они выбираются на противоположный берег. Где-то здесь тропка, которая приведет их к палатке. Веселые и довольные две фигурки топают в сумерках по каменистой тропке…
Можно говорить отдельно об Олеге, можно говорить отдельно о Тане, а можно и правильнее всего говорить о маршрутной паре — Олеге и Тане. Это было не просто сочетание двух людей разных качеств, дополняющих в маршруте друг друга, это было новое качество — маршрутная пара, столь же индивидуальная и неповторимая, как и каждый из маршрутантов в отдельности. Умение лазить по скалам с одной стороны и неодолимое желание залезть на скалы — с другой. Интерес к живой природе и знание законов этой природы. Молодость и энтузиазм, опыт и увлечение. Общность походной жизни, любовь к палатке, к вечернему костру. Сочетание, рождающее успех. Не было маршрута, который бы эта пара не смогла бы пройти, не было задания, которое оказалось бы им не под силу, не было таких трудностей, которые могли бы омрачить радость их труда. Там, где Таня ничего бы не смогла сделать одна, приходил на помощь Олег, там, где Олег был бы бесполезен один, вдвоем с Таней они добивались настоящего результата геологического исследования. Эта пара была настолько органична в своем содружестве, настолько соответствовала условиям и требованиям нашей работы, что какой бы трудности не доставался участок другому геологу, никому и в голову не приходило потребовать Олега к себе.
…В 7 часов вечера мы приезжаем в лагерь на Коксу. Одновременно подходит с противоположной стороны караван. Его предвестником служит Грозный, который появляется из лесной чащи и занимает свое место около кухни. Прибыли продукты, письма. Все в порядке. Лошадь с вьюком найдена в лесу. Все цело, хотя сама лошадь обессилела — так ей и надо, не надо обрываться. Но этот (хороший) вариант нами не был предусмотрен. Сегодня, 17-го августа, Шарковский, Таня и Рита уехали на день к Сизову, я сейчас приступлю к комплектовке вьюков. Завтра начнется последнее Великое Кочевье на Кокколь.

НИЖНИЙ ЛАГЕРЬ. 19.08.56
Снова Кокколь. Вчера утром, а точнее днем, мы вышли с восемью вьюками — первая переброска. С утра погода была ясная, потом надвинулись грозовые тучи. Мы думали переждать, но дождь шел стороной и подготовка к отправке не прерывалась. Когда ушла первая тройка, грянул град. Мы пережидали его более часа и между первой группой каравана и второй образовался разрыв. Перед нами уехала съемочная группа: Шарковский с девчатами. Мы двигались неспешно и благополучно. Вдруг Гапонов вспомнил, что Филиппыч не расписался в ведомости, которую надо было уже отправлять в Берель. Мы достигли лагеря Шарковского, но застали там только Риту и Таню, они ставили палатки. Шарковский уехал с Галей и Аллой в сопровождении Филиппыча к месту разреза новой толщи. Гапонов остался его ждать и забыл передать нам ключи от ящика с консервами. Под перевалом нас вновь накрыл град. Тропа на перевал вела хорошая, но крутая, мы продвигались очень медленно, а град (до 1 см) хлестал все яростней.
Природа прилагала последние усилия, чтобы не допустить нас на перевал. Вокруг высились мрачные черные и буро-красные (от лишайников) скалы. Бесконечные осыпи покрывали склоны. Висячие каровые ледники тускло смотрели на нас белыми бельмами.
И вот, среди всего этого хаоса камней, града и мрака, возникли перед нами домики. Они стояли в камнях (на высоте около 3000 м), полуразрушенные, окруженные хламом, сопутствующим всякому отступлению. Глазища окон без стекол мутно смотрели в заволоченное тучами небо. Опустошением и тоской веяло от них. Они стояли немыми свидетелями победы природы над человеком, а среди камней и развалин продвигалось несколько фигурок — конники с вьючными лошадьми в поводу. Они двигались, спрятав головы под капюшоны, не различая дороги, думая лишь о том, как бы скорее выбраться из этой мертвой, обездоленной земли.
В 6 часов 10 минут вечера мы вышли на дорогу к Нижнему Лагерю. Град, видя, что нас все же не остановить, поутих, стал мельче и вскоре прекратился вовсе. Мы ехали по широкой тележной дороге. Впереди светилась на солнце долина Б. Берели. Густел лесок. Там, мы знали, нас ждут комнаты и ужин. В 8 часов мы были на старом родном пепелище. Не все здесь было так, как мы оставили. Не было печей и труб — их вывезли в Урыль, стекла были выбиты; лишь в одной комнате на стене красовалась надпись: «Пусть здравствует и процветает дружба лесоустроителей и геологов!» и, вместо восклицательного знака, стояла опрокинутая над стаканом бутылка. Лесоустроители, как и мы, бродячий народ. Случилось нам однажды оказать им услугу, и вот теперь, зная, что мы придем на Кокколь, они приветствовали нас этой надписью.
Мы взломали ящик с консервами и уже кончали ужин, как приехал Гапонов. Он гнал в темноте. Перевал и брошенные домики привели его в еще большее, чем нас, неприятное состояние. Ему на ум пришли всякие ведьмы и домовые. А Олег сказал, что когда он был здесь с Таней, стояла одуряющая жара, и перевал походил на обширную каменистую пустыню. Мы переночевали вповалку в одной из комнат, а сегодня утром разъезжаемся: Олег и Толя-III уехали в Берель, я и Толя-IV уезжаем обратно на Коксу. Остальные остаются. Но, хотя мне и предстоит еще двойная дорога — на Коксу и обратно — я уже считаю себя на Кокколе, т.е. дома!

КОКСУ. 20.08.56
Вчера вновь пришел на Коксу. Верхний Лагерь проходил в ясную погоду и он не показался мне таким мрачным. И все-таки картина опустошения и запустения угнетающая. Ехал вдвоем с Толей Ютцевым, вели четырех коней. Сначала вели их в поводу, потом гнилые веревки пообрывались и мы провели лошадей гоном. Проезжал лагерь Шарковского, оставил ему последние радиограммы. Какую только ерунду не передают по радио. Между прочим, забросить нам в Катон свежие овощи. Заманчиво, а как мы их заберем из Катона? Еще раньше предложили аэровизуалку. Шарковский запросил самолет между 1—5 сентября. Надеюсь, что полеты возместят мне восхождение на Белуху.
В лагере на Коксу двое: Ивановна и Сайлау. Масло, как и консервы, в Верхнем Лагере на замке, а ключ у Гапонова. Хотел взломать ящик, но Ивановна воспротивилась. Страсть к экономии у нее просто болезненная — жалеет масло для самой себя. Накормила нас ухой и в 7 часов вечера я завалился спать. Спал до 7 утра, позавтракал и снова проспал до 2-х дня.
Приехали Сизовцы. В одном из маршрутов они обнаружили пещеру — говорят, человек 30 уместится. Пол выложен каменными плитами, когда вскрыли плитки, обнаружили яму и в ней лед. В самой пещере нашли жаровницу — горшок диаметром 35—40 см, сделанный из гравийного материала или скорее дресвы гранитов, цемент глинистый. Горшок с наружной стороны гладкий, с внутренней — черный и прокаленный на 3/4 толщины стенки, видимо, в нем держали угли. Еще нашли большую продолговатую гальку, которая могла служить пестиком и подобие каменного ножа. Истинная ценность и датировка этих предметов определятся в Москве, но и сам факт находки уже очень интересен. Хотел бы сходить осмотреть эту пещеру сам, но завтра уезжаем, а с Нижнего Лагеря ее не достать, разве что Шарковский захочет осмотреть ее специально.
Днем через наш лагерь проходили пьезокварщики из Усть-Каменогорска. Ходят по одному, карты у них рыжовки, вид неавантажный. Я подумал: мы снабжены не блестяще, но все же у нас хорошая топооснова, аэроснимки, достаточно коней, хорошие кадры. А у них? Один из них, только на том основании, что у него на руках дрянная рыжевка с разреженной сеткой горизонталей, скопированная с карты 100 000 масштаба, считает, что они проводят здесь съемку /геологическую!/ и поиски, также 100 000 масштаба. И лесоустроители снабжены не лучше — не имели жизненно необходимых для них фотосхем. Так что мы живем еще не так плохо, по сравнению с другими.
…Вечером соорудили «ташкент». На Сизова неожиданно снизошло трудовое вдохновение и он тащил к костру одну корягу за другой. Даже Ивановна удивилась, сказав:
— Когда нужно дров, никого не допросишься, а сейчас кому он таскает?
— «Он же для людей!» — вспомнил кто-то…
Но, так или иначе, мы славно посидели у костра. Я вновь начал расспрашивать о пещере и выяснилось, что это была, собственно, не пещера, а искусственное каменное жилище, которому потолком и стенкой служили большие каменные глыбы, а боковые стенки были выложены каменными плитками, как и пол. Потолок, т.е. верхняя глыба, был закопчен. В пещере был так же гладкий камень, служивший лежанкой.

(продолжение следует)
Tags: Горный Алтай
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments