odynokiy (odynokiy) wrote,
odynokiy
odynokiy

Идущие впереди века... Виктор Музис (12-14)

Часть II. ПРЫЖОК В НЕИЗВЕСТНОСТЬ.
12.
Самолет прилетел утром и сел прямо на косу. Пилот вылез и, подняв летные очки, пошел осматривать "взлетную полосу". Он долго ходил, отшвыривая ногой какие-то незначительные камушки и весь вид его как бы говорил: - "Сесть-то мы сели, а вот как взлетать будем"?
Наконец он кончил осмотр и пошел к самолету.
Векшин прощался с товарищами. Валентин вырвал из альбома рисунок и подарил ему. Любовь Андреевна говорила, что передать Луговому.
Подошла попрощаться и Надежда Николаевна.
- Жаль, - сказала она. - Я думала еще поездить с Вами.
- Мы еще увидимся, - сказал он.
- Я надеюсь на это, - улыбнулась она и спросила: - Вы на меня не сердитесь?
- За что?
- Так, за глупые разговоры.
- Отчего же, - сказал он. - Конечно не сержусь.
- А все-таки жаль, сказала она. - Вот у меня всегда так, предполагаешь одно, а получается другое.
Они стояли друг против друга. Ему казалось, что чего-то основного, самого главного, он ей все-таки не сказал, но в чем это главное, он, пожалуй, не знал и сейчас.
Его позвали.
- Ну, до свидания.
Он торопливо пожал ей руку и побежал к самолету и, только когда под крылом все убыстряя ход понеслись камни косы, он вдруг понял: он хотел сказать, что счастье, построенное на разрушении чужой семьи, никогда не может быть ни полным, ни долго-вечным. Поймет ли она это?

Промелькнули палатки, ему махали руками, потом горизонт покачнулся, земля встала на дыбы, закрыла небо, нацелилась на него пиками вершин, а когда все стало на свое место и тайга и палатки были уже далеко внизу, под крыло самолета медленно подплыла синяя гладь воды.
Векшин оглянулся. Столетов сидел позади него на втором сиденье и широко раскрытыми глазами изумленно смотрел вниз. Векшин улыбнулся и тоже перенес свой взгляд на реку и ее берега. Они летели на высоте трехсот метров и он мог наблю-дать, как справа от него левый берег реки расстилался ровным широким зеленым ковром, чуть холмясь по горизонту, а правый берег, от него слева, за широкими пойменными террасами круто вздымался кверху своими кряжистыми вершинами, некото-рые из которых были покрыты снегом. Иногда скалы прорывались к самой реке и тогда, как правило, синяя гладь воды покрывалась рябью перекатов и белыми гребе-шками бурунов. Общая картина пройденных маршрутов отсюда, сверху представлялась теперь перед Векшиным зрительно, ощутимо. Появлялись новые мысли, обобщения. Достав пикетажную книжку, он торопливо записывал свои соображения, как и откуда по его мнению тянется гряда изверженных магнитных пород, выходы которых были подсечены им на Веснянке и эта картина была так захватывающа, что он забыл о самом факте полета. Земля как бы раскрылась перед ним в своей глубине и, когда он снова почувствовал прикосновение ее поверхности, это был уже Чернорильск.
Он так и вылез с пикетажной книжкой в одной руке и карандашом в другой. Следом за ним вылез и Столетов. Его лицо все еще продолжало сохранять следы пережитого в полете и, когда твердая почва вернула его, как и Векшина, к действительности, он тихо прошептал:
- Здорово все-таки работать в Экспедиции.
В город они пошли берегом. Как ни велико было желание Векшина узнать, зачем его вызвали, он не мог обойти двухэтажное каменное здание почты.
В маленьком окошке он, действительно, получил семь писем и две телеграммы. Телеграммы он вскрыл тут же. Мама и Ирина поздравляли его с днем рождения Витюшки. Он тут же ответил им и стал просматривать письма. Мама писала, что дома все благополучно, тревожилась почему от него так долго нет никаких известий. Кирилл, старый товарищ Векшина по предыдущим экспедициям, в ответ на его восторженно-разочарованное письмо, как и Леонтьев, обозвав его "лириком", пи-
сал далее: "...Смотри, чтобы деревья не заслоняли от тебя леса. Помни, что геолог в поле, это бухгалтер, бухгалтер-ревизор, который ревизует и учитывает ценности скрытые природой... А Берегова-Сережина я знаю. В прошлом он был геологом, но помешанный на ложной романтике, самовлюбленный и оторванный от народнохозяйственных
задач, которые мы решаем, он оказался непригодным к настоящей, творческой, научной деятельности и перешел на административную, к которой он еще менее способен. Геологи у нас называют его "хозяйственником", хозяйственники считают геологом, а в общем и те и другие сходятся на том, что он, как у вас правильно выразились, "пистолет в шляпе"...".
"Дорогой наш папулька, - писала Иринка. - В воскресенье, как обычно, ездила на дачу к Витюшке. Он замечательно поправился, говорит чисто-чисто: "молоко", "вода", "пить", "бабуля" и некоторые новые слова. Очень забавно выговаривает: "пацаца" - купаться, "кацаца" - качаться. Сейчас много земляники, ходим собираем. Витюшка замечательно ест ее, посыпает сахаром и с молоком... Я пишу, а Витюшка играет с мячом и говорит: "пивет папе". Сейчас забрался ко мне на колени, не дает дописать письмо, говорит: "мама, сам...".
Читать мешали. Кто-то кому-то нетерпеливо объяснял по телефону, что в верховьях выпали дожди и вода прибывает, грозя затопить выгруженные на берегу грузы. Его не понимали или не хотели понять и он настойчиво повторял:
- Вода, вода прибывает. Срочно нужен транспорт. Да, транспорт же я вам говорю...
Векшин сунул письма в карман и вышел. Он перечитает их потом, когда никто не будет ему мешать. Сначала письмо матери, потом Кирилла, потом Ирины. Он разложит их по числам и будет читать, читать, читать...
Он шел по берегу полный мыслей о доме, взглядом вернувшегося человека, оглядывая знакомый берег.
Почти ничего не изменилось за время его отсутствия. Разве только что оживленней стало, да грузов прибавилось.
Он сразу вспомнил слышанный на почте телефонный разговор и остановился. Ведь в этой общей груде товаров, лежащих на берегу, несомненно было и имущество Экспедиции. Он тревожно оглядывался, ища нет ли кого из знакомых на берегу, не вывозят ли что-нибудь и неожиданно совсем рядом услышал знакомый голос:
- Под суд за такую работу! Что бы сейчас же двадцать лошадей...
Векшин обернулся, ну конечно, кому же еще - Берегов-Сережин.
Распушив полы пиджака, как петух крылья, он наскакивал на завхоза, который степенно отвечал ему:
- Петр Митрофанович, да у нас же всего-то восемь лошадей.
- Всех, сколько есть, всех на переброску, - кричал Сережин.
- Так, Петр Митрофанович, хлеб в столовую возить надо и воду так же, - загибал на пальцах завхоз, - опять же лес для складских помещений, плотники-то простаива-ют, бензин для машин, сено для лошадей, ведь все же возить надо.
- Ладно, пять лошадей.
- Две лошади, больше не могу.
- Черт знает что! - опять взорвался Берегов-Сережин, но, не вынеся ни-
какого решения, пошел, махнув рукой и крикнув на прощанье:
- Смотри, будешь отвечать...
Векшин вспомнил перевалочную базу, Черныша и направился прямо к нему. Черныш с Павликом собирали на дворе движок.
- Я к Вам, Константин Иванович, - остановился перед ним Векшин.
- Ну? - поднял голову Черныш. - Э, да ты откуда взялся? Из партии? Ну-ка, пойдем ко мне...
Он провел его в свою маленькую комнатку, которую громко любил называть "кабинетом" и начал расспрашивать.
Векшин начал рассказывать, как они ездили, как жили, как вдруг вошел Шатров.
- Перехватил? - с усмешкой сказал он Чернышу и, сев на табурет, кив-нул Векшину: - Продолжайте.
Векшин повторил наиболее интересное из рассказанного, а когда дошел до конца, рассказал услышанный на берегу разговор и высказал опасение, что грузы так и не будут вывезены.
- Знаю, - хмуро сказал Шатров. - Я уже вызвал завхоза.
В это время дверь осторожно приоткрылась и завхоз, тут как тут, просунул голову:
- Вы меня спрашивали, Александр Денисович?
- Зайди-ка, - сказал Шатров. - Садись, я сейчас...
Он задал Векшину ряд вопросов и только потом обернулся к завхозу.
- Ну, как дела? - спокойно, как-будто перед тем как поговорить о чем-то
особенно важном, спросил он.
- Идут дела, - чувствуя, что сейчас речь пойдет о лошадях, неопределенно отвечал завхоз.
- Лес возите?
- Возим.
- Много завезли?
- Порядком.
Завхоз любил, когда начальство отмечало его усердие.
- Сколько лошадей лес возят?
- Две.
- А остальные шесть?
- Две грузы с берега перебрасывают, одна хлеб и воду, одна за сеном, одна за бензином...
- Бензин как-будто уже завезли, - как бы невзначай сказал Шатров.
- Заканчивают, - запнувшись, сказал завхоз и, подумав: "Все-то он знает", умолчал о восьмой лошади.
- Ну, вот что, - твердо и без малейшей тени улыбки сказал Шатров, - плотникам пока леса хватит, с бензином тоже обойдутся, все остальное подождет. Оставишь одну лошадь на столовую, остальные семь на грузы. И чтобы в два дня все было кончено.
Завхоз вышел и Векшин слышал, как, прикрывая дверь, он бормотал:
- Эк оно как все получилось.
Шатров тоже видимо услышал, так как вдруг улыбнулся и сказал, возвращаясь к предыдущему разговору:
- Ну что ж, спасибо за хорошие вести, - и, повернувшись к Чернышу, продолжал. - Вот тебе и выход, Константин Иваныч. Займем у Голубевой еще человечка или прирежем ей кусок.
- Что Вы! - испугался Векшин. - Им и так трудно.
- Ну, не труднее, чем другим.
Дальше пошел разговор между двумя руководителями, из которого Векшин понял только, что один участок из-за не приезда геолога оказался под угрозой и предполагается разделить его между уже работающими партиями или создавать новую.
- А зачем меня вызвали? - осторожно спросил он, но Шатров уклонился от ответа. С улыбкой, показывающей, что он явно знает в чем дело, он сказал, что вызывал Векшина Луговой и к нему и надо обращаться. Но Луговой за день до прилета Векшина куда-то улетел и, хотя говорили, что ненадолго, Векшин так и не узнал, зачем его вызвали.
Он сходил в баню, перечитал и ответил на все письма, сдал ряд шлихов на
анализ и даже пол дня просидел в библиотеке, перечитывая пропущенные за
два месяца газеты. Он не мог читать все подряд, но уже главные статьи и про-
стой перечень заголовков, всколыхнули его всем разнообразием и грандиозностью происходящих в мире и его стране событий.

"И Ю Н Ь.

НА ПАРИЖСКОЙ СЕССИИ СОВЕТА МИНИСТРОВ ИНОСТРАННЫХ ДЕЛ
обсуждение проблем единства Германии.

ЗАНЯТИЕ ЦИНДАО ВОЙСКАМИ НАРОДНО-ОСВОБОДИТЕЛЬНОЙ АРМИИ

Указ о присвоении звания Героя Социалистического Труда
передовикам сельского хозяйства Днепропетровской области
Украинской ССР

УСПЕХИ БОЛГАРСКОЙ ДЕМОКРАТИИ

ПАДЕНИЕ КУРСА АКЦИЙ НА НЬЮ-ЙОРКСКОЙ БИРЖЕ

Дальнейшее падение курсов акций на Нью-Йоркской бирже

ЗА ПЯТИЛЕТКУ В ЧЕТЫРЕ ГОДА!

НА СОЕДИНЕННЫЕ ШТАТЫ НАДВИГАЕТСЯ СУРОВЫЙ
ЭКОНОМИЧЕСКИЙ КРИЗИС

заявление национального комитета прогрессивной
партии США

КОММЮНИКЕ МИНИСТРОВ ИНОСТРАННЫХ ДЕЛ

РЕЧЬ МАО-ДЗЕ-ДУНА

И Ю Л Ь.
!===========================================!
!СКОНЧАЛСЯ ГЕОРГИЙ МИХАЙЛОВИЧ ДИМИТРОВ!
!===========================================!

ИДЕТ ХЛЕБ КУБАНИ

ИЗДАНИЕ НА ВЕНГЕРСКОМ ЯЗЫКЕ ПРОИЗВЕДЕНИЙ
В.И.ЛЕНИНА и И.В.СТАЛИНА

СМЕРТНЫЕ ПРИГОВОРЫ В ГРЕЦИИ

ПЯТЬ ЛЕТ НЕЗАВИСИМОЙ, СИЛЬНОЙ И ДЕМОКРАТИЧЕСКОЙ
ПОЛЬШИ

СОКРАЩЕНИЕ ПРОМЫШЛЕННОГО ПРОИЗВОДСТВА В США"

Он читал и с каждой строкой росла и крепла в нем уверенность в правоте и могуществе
его государства и с этой уверенностью росла и уверенность в том деле, которое они делают здесь. Да! Пройдет еще несколько лет и они преобразуют эту землю. Быть может к тому времени уже и не будет Америки Трумена. Вся земля обновится и по этой обновленной земле пройдет новый человек. Какой он будет, этот человек? В нем будет сочетаться крылатый полет мечты и деловитость, в характере у него будут и черты великих революционеров и простого народа; в нем будет что-то от Черныша и Шатрова, от Голубевой и Жаворонкова. Будет в нем что-то и от него, Векшина.
В таком настроении и затребовал его прилетевший Луговой.
Беленький домик все также прятался в зелени и в комнате главного геолога был все тот же
беспорядок, только книги лежали аккуратно составленные в стопки.
- Что же Вы не залетели к нам? - спросил Векшин.
- У вас все более или менее в порядке. Правда, надо было бы посмотреть самому, но это
позднее. Сначала то, что неотложно. Ну-с, ладно, я сейчас очень занят и мы поговорим об этом
подробней в другой раз, а сейчас расскажите что у вас там...
Векшин достал карту, образцы, записи. Полчаса Луговой слушал его не перебивая.
Потом начал задавать вопросы. Не встречал ли он того, не встречал ли он этого. Несмотря на казалось бы полный успех поисков руды, Луговой чем-то был неудовлетворен.
- Я, по-моему, сделал все что от меня требовалось, - сказал ему Векшин.
- Правильно, правильно. По работе у меня нет к Вам никаких претензий. Но, видите ли, Вы нашли руду, а я нашел еще нечто более важное. Изучая материалы по исследуемому району еще в Москве, я натолкнулся на сообщение, что лет шестьдесят назад на притоке Чуг была найдена раковина. Эту раковину я видел в местном краеведческом музее. Но это могла быть случайная раковина, кем-нибудь занесенная сюда и вот, представляете себе,
я нашел точно такие же раковины, собранные на реке школьниками. Это значит, что здесь когда-то было море, а до сих пор этот район относился всеми исследователями к так называемой сухой юре, то есть к юрскому периоду с отсутствием моря.
- Ну и что же? - спросил Векшин. Он никак не мог взять в толк, почему вопрос было ли тут море в юрский период или не было и какая-то раковина важнее его открытий. Ведь он нашел руду. Железную руду!
Луговой тоже смотрел на него недоумевая. Наконец, он спросил:
- Вы знаете, как был найден район теперешнего "второго Баку"?
Векшин отрицательно покачал головой.
- Надо следить за геологической литературой, - сухо сказал Луговой. - Кончить институт и получить некоторую практику еще не значит стать исследователем. Нефть в районе "второго Баку" была открыта путем сопоставления волжских районов с нефтеносными районами Баку. Анализируя их построение и вещественный состав пришли к заключению, что ввиду их схожести на Волге должна быть нефть. И хотя никаких признаков нефти в указанном районе до этого не было обнаружено, поставленное разведочное бурение подтвердило эти предположения. Точное знание возраста и архитектоники района позволяет нам предполагать или отвергать наличие тех или
иных полезных ископаемых. Такие вещи Вы должны знать. Этому и в институте учат.
Векшин ушел от него ошеломленный и растерянный. До этого дня ему казалось, что он не хуже других видит жизнь, знает профессию. Правда, исследуя берега рек и гребни водоразделов, разговаривая с людьми, читая газеты и книги, он уже начинал чувствовать, что есть нечто большее, что не умещается в нем, не постигнуто им, но он и считал это нечем вроде "высшей материи", необязательной для постижения. Сейчас он увидел, как он мал по сравнению с Луговым, по сравнению с Голубевой и Чернышом даже по сравнению с тем охотником, который нашел и несколько лет хранил кусок железной руды, будучи твердо уверен, что она нужна людям и рано или поздно за ней придут.
- Ты что грустный такой? - встретил его в коридоре Черныш.
- Мне сейчас Луговой такой текст выдал, - удрученно сказал Векшин. - В общем неуч я и профан. Никогда мне до него не дотянуться.
- А ты думаешь, он сразу доктором наук стал? - спросил Черныш. - Учиться надо, брат. Учиться. Век живи - век учись.
- И дураком помрешь.
- Вот это неверно. Есть поговорка "век живи - век учись", а насчет того, что
"дураком помрешь", это сами дураки добавили, чтобы им не так обидно было.
Векшин улыбнулся.
- Так как же мне теперь?
- Я же говорю, учиться, - сказал Черныш. - У того же Лугового учиться.
В этот же день Векшина вызвали к Шатрову. Векшин сробел. Шатров принадлежал к той категории руководителей, которые без особой нужды в непосредственные разговоры с исполнителями не вступают. Обычно, совершая обход "хозяйства", Шатров присматривался, задавал вопросы, всегда улыбался и, за исключением хозяйственни-ков, никогда никого не распекал и не отменял данных до него распоряжений. Но, возвратясь в свой кабинет,он вызывал начальника отдела, где были замечены неполадки и или давал указания, что и как исправить, или, как про него говорили, "снимал стружку". Его уважали и любили, а хозяйственники вместе с тем и боялись. Вызов такого рядового работника, каким был Векшин, обозначал или какое-нибудь необычное дело или величайшую провинность.
- "Может быть Луговой нажаловался, - думал Векшин. - Вроде не должен. Ну, не допонял я что-то. Ну, что-то не знал. Это же не проступок. Андрей Федорович слишком хорошо знает меня, чтобы придавать этому такое значение. Да и не стал бы он вообще жаловаться Шатрову. Но тогда что же? Перевод в другую партию? Это мог бы сделать и сам Луговой..."
Векшина позвали в кабинет. Просторная комната с двумя широкими окнами.
Письменный стол. Большой портрет Сталина, репродукция с работы художника Набалдяна. Большая геологическая карта Союза и карты участков работ Экспедиции. Два книжных шкафа с политической и технической литературой.
Шатров стоял за письменным столом. На нем была хорошая офицерская гимнастерка, подпоясанная широким со звездой ремнем, черные волосы гладко были зачесаны назад, а из-под таких же черных бровей с прищуром смотрели внимательные глаза и было непонятно, улыбаются они или хмурятся.
- Садитесь, - сказал Шатров и сел сам.
Векшин так же сел.
- Ну как, говорили с главным геологом?
- "Так и есть, - подумал Векшин. - Сейчас будет "стружку снимать".
Шатров подождал секунду и, не дожидаясь ответа, продолжал:
- Андрей Федорович рекомендовал мне Вас начальником отряда на водораздел. Вы уже, наверно, знаете, что у нас неблагополучно с одной из партий. Ее территорию мы делим между примыкающими соседними партиями, а на водораздел посылаем самостоятельный отряд.
- Это недоразумение, - горько сказал Векшин. - Андрей Федорович только сегодня утром такой разнос устроил...
Шатров, на этот раз уже заметно улыбнувшись и, помедлив, словно раздумывая, говорить или не говорить что-то одному ему известное, все же сказал:
- Я видел его перед Вами. Андрей Федорович сказал, что Вы еще не полностью понимаете то, что делаете, но глаз у Вас острый и направленность мысли правильная. Черныш тоже Вас рекомендовал. Так как же, возьмешься?
- Возьмусь, - сказал Векшин. - Только пусть Андрей Федорович подгото-
вит меня как следует.
- Это уж моя забота, - пообещал Шатров.

13.
Векшин сам бы не мог объяснить, что с ним происходило. Он ходил по Чеpнорильску
и не замечал улиц, разговаривал с людьми, а думал о лошадях, о продовольствии, о снаряжении. Время, которое раньше шло так размеренно и неспешно, вдруг убыстрило свой бег, сжалось и, отсчитывая дни, Векшин с ужасом думал о том, как много прошло и как мало сделано. Даже когда наконец все сборы-разговоры остались позади и они выехали, а затем вступили в тайгу, это чувство уходящего времени не оставило его. Тайга, такая знакомая и привлекательная из-за плеча Любовь Андреевны, теперь казалась скрытной и чужой. Раньше, даже в таких самостоятельных маршрутах, как по Веснянке, он все-таки знал больше, а отвечал меньше. Там все основные задачи старалась предвосхитить Любовь Андреевна. Мягко, без нажима, по-
чти незаметно она инструктировала его, давала указания, а когда он возвращался проверяла и исправляла его ошибки. Кто сейчас объяснит ему предстоящий маршрут, кто убережет от ошибок, исправит их, чьи плечи разделят ответственность за результаты его работы? Он старался припомнить все, что говорила ему и Голубева, и Луговой, и Шатров, но память, упорно отказываясь восстановить упущенное, вызывала в сознании только слова из письма Кирилла: "...помни, что геолог в поле это бухгалтер, бухгалтер-ревизор...".
Каждый раз, вспоминая эти строчки, Векшин усмехался. Как геолог Кирилл не мог не знать, что "ревизия земных богатств" или, проще, научное исследование, неразрывно связано с преодолением пространства. Чем тяжелее район для передвижения, чем он обширней, заболоченней, залесенней или, как говорят геологи, чем более он "закрыт", тем больше требуется затратить сил, времени, энергии, тем больший опыт требуется от геолога.
А какой район выпал на его долю Векшин, несмотря на все предупреждения Лугового,
понял только когда вошел с ним в непосредственное соприкосновение. Ему и раньше приходилось ходить тяжелыми дорогами, но даже Столетов, который родился и вырос в сибирской тайге, говорит что и он впервые в таком тяжелом маршруте. Завалы, чаща и болота совершенно изматывают их. Еще тяжелее гари. Это не те гари, которые встречались им по правому берегу, с обугленными стволами, с опаленной и расчищенной огнем почвой. Гари на этом берегу давнишние. Деревьев на них почти не
видно. Они повалились, частично истлели и начали уже предаваться земле, а на их перегаре поднялась буйная в рост человека трава. Это преимущественно конский щавель, сухой жесткий и прочный. Идти такой гарью одно мученье. Трава вяжет движения, перешагивая через поваленные деревья приходится все время высоко поднимать ноги, а суки деревьев, скрытые в траве, отточенные и отполированные дождями и ветрами остры как пики и вот-вот грозят проткнуть насквозь. Идти по таким гарям можно только очень медленно. И они идут, спотыкаясь, падая, ругаясь, изредка останавливаясь, чтобы передохнуть или выкопать шурф. После такой гари тайга им дом родной.
Но этот дом родной, что чужие задворки. Каждые десять-пятнадцать шагов Векшин останавливается и сверяется с компасом. Тайга заставляет отклоняться и все время в маршрут приходится вносить коррективы. И чем больше поправок, тем не спокойней становится на душе. Черт знает где они! Ориентиров никаких. Тайга темная, глухая, так называемая "черновая" тайга. Уж если здесь потеряешься, ни с какого самолета не разыщут. А день опять кончается и до намеченного по карте зимовья они снова не доходят. Значит завтра рискуют не дойти до заимки Илюшиных, а они и так уже два
дня на "блокадном" пайке: по 150гр хлеба на человека и 3/4 кружки крупы на двоих. Разделив свой отряд по примеру Голубевой на две группы, Векшин сразу же совершил крупную ошибку. Он рассчитывал со Столетовым одолеть сорок пять километров тайгой за четыре дня и продуктов взял из этого же расчета, чтобы не тащить лишнее, и вот кончается уже шестой день, а ими пройдено едва ли три четверти маршрута.
Векшин смотрит на Столетова. Он похудал и осунулся, но молчит. Векшину даже страшно подумать, что будет, если они не выйдут к зимовью. Идти, идти и идти. Стиснув зубы и подтянув пояс. Идти. Брюки его висят клочьями, изо всех мест сухая только прикрытая рюкзаком спина, но он продолжает идти до тех пор пока деревья уже становятся неразличимыми. Только тогда, видя, что до реки сегодня все-таки не дойти, он начинает подыскивать место для ночлега. Но это место должно быть сухим и иметь неподалеку воду. И то и другое сейчас проблема. Наконец, уже совсем в темноте, они обнаруживают под вывороченным корневищем поваленной лиственницы лужу, выбирают рядом место посуше, натягивают тент и раскладывают костер. Лес сразу становится иным. Там, где на него падает свет, он тянется в темную вышину стволами, озаренными неровными отсветами огня, а между стволов темнота.
Они сушатся. Столетов приносит в котелке набранную из-под корневища воду и подвешивает его над огнем варить скудный ужин. Векшин достает карту и наносит еще одну точку на предполагаемом им месте остановки. Потом полуголые они жмутся темной сырой ночью поближе к огню и ждут, когда высохнет одежда.
И снова утро, серое, но без дождя. Одежда почти сухая. Векшин смотрит на
воду, которую они вчера в темноте пили сырой. Мутная желто-молочная жидкость.
- И эту воду мы вчера пили с наслаждением, - говорит он.
Столетов, не отвечая, ставит котелок с водой на огонь. Векшин держит в руке кружку крупы. Это последняя крупа.
- Разделим пополам? - спрашивает он.
- Делите, - соглашается Столетов.
- А если мы и сегодня не дойдем?
Столетов пожимает плечами, как бы говоря, что не в его силах решить этот вопрос.
Векшин высыпает крупу обратно в мешочек.
- Пойдем без завтрака, - говорит он. - Дойдем сегодня до Илюшихи, значит
до заимки недалеко и можно будет все съесть. Если не дойдем, поделим еще на две, а то и на четыре части. Кто знает, может быть нам еще два дня придется идти.
Столетов опять также молча соглашается. Они пьют горячую воду с малюсеньким кусочком хлеба, потом Векшин шарит по карманам выскребая последние крошки табаку. Но табака нет. Все, что можно было, он выскреб еще вчера. Он отряхивает набранную табачную пыль на землю и поднимается.
- Пошли.
И снова болота, чаща, густые заросли пихтача, повальник, гари. Они идут
медленно, очень медленно, часто делая остановки, чтобы передохнуть. Иногда попадаются кедровые шишки. Они вышелушивают орехи и на ходу грызут их. Это приглушает голод, но отвлекает и один раз Векшин проваливается в болото по пояс, а второй раз падает и промокает до нитки. Они выбираются на сухой пригорок, снова раскладывают костер и, пока Векшин сушится, Столетов копает шурф. В ИТЛ он был на земляных работах и сейчас копает удивительно быстро и аккуратно. Векшин еще не успевает обсушиться, а метровый шурф уже готов. Глубже копать нельзя, проступает вода.
Перетирая пальцами влажный белый песочек со дна шурфа Векшин к грустным размышлениям прибавляет и то, что район полностью закрыт и все точки наземных наблюдений придется производить канавами и шурфами.
- "Сколько же потребуется на это неучтенного времени", - думает он.
На щеку ему падает капля дождя. Он вздрагивает. Надо идти, пока не промокли. И снова спуски, подъемы, болота, завалы... И вдруг просвет.
- Илюшиха! - кричит Столетов.
Да, это она самая, долгожданная, желанная речка Илюшиха. Отсюда должна пролегать тропа к Илюшинской заимке. Необычная тяжесть сваливается с
плеч Векшина. Значит, он шел правильно. Значит, ни Луговой, ни Черныш не
смогут обвинить его в том, что он обманул их надежды. А то, что проходимо-
сть тайги оказалась ниже предполагаемой, так этого даже Луговой не мог пре-
двидеть.
Они разыскивают завал и по скользким бревнам перебираются на противоположный берег, находят свежие следы человека, порубку и тропу. Зимовья нет. Потом находят и зимовье. Его подмыло и оно провалилось в землю, одна крыша торчит, да и та заросла.
Они уже не хотят ни есть, ни отдыхать. Идти, только идти. Векшин выверяет
тропу и берет курс на заимку. До нее остается километров десять-одиннадцать.
Дождь продолжается. Векшин идет считая шаги. Он все время идя по тайге считает их. Этим и объясняется точность, с которой они выходят к намеченным пунктам. Он так привык к счету, что даже в Москве на улицах иногда ловит себя на том, что идет и бессознательно считает. Шаги считает парами под левую ногу. Вот и сейчас, он ведет счет и засекает время.
В первый час проходят три с четвертью километра. Останавливаются, так как мокры насквозь. Снова костер, снова выливают воду из сапог, выжимают носки и портянки и, пока они сушатся, съедают остаток хлеба и остаток сахара. Итак, все пути назад закрыты. Только вперед, к Илюшиной заимке. Там, наверное, их уже ждет Володя Доброхотов. Векшину все-таки удалось добиться у Шатрова, чтобы ему дали именно Володю, а не какого-то другого незнакомого ему коллектора. Володя прилетел бородатый и довольный, передал привет от Надежды Николаевны и с недвусмысленной улыбкой сообщил, что она очень жалела, что Векшин вызвал его, а не ее. Векшин направил его с караваном лошадей по тропе, назначив встречу через пять дней. Теперь они, наверное, уже на заимке и, чего доброго, дали радиограмму о их пропаже. Ведь они должны были выйти к заимке 26-го, а сегодня уже 28-е и их все еще нет.
Они выступают из-под гостеприимной пихты. Счет уже ни к чему и Векшин идет и на ходу сочиняет обед. Они, конечно, выпьют для начала. Спирт им полагается по всем статьям: и от простуды и за "храбрость". На первое будет суп рисовый с картошечкой и рябчиками, на второе гречневая каша со свиной тушенкой, на третье кофе с молоком и медом. Хорошо!
За второй час они проходят около четырех километров. Еще немного и еще чуть-чуть и вот она, Илюшиха. Уже видны крыши.
Заимка всего на два домика. На лай собак выходят двое. Прячась от дождя под навесом они смотрят на пришедших, а те стоят за изгородью и мокнут.
- Здравствуйте! Из экспедиции не проходили тут? - спрашивает Векшин.
- Нет.
Вот это новость! За семь дней они не прошли шестидесяти километров. Почему? Прощай обед, сухое белье. Но делать нечего, приходиться проситься.
- Можно к вам?
- Заходите.
Изба просторная и чистая. В сенях мельничная установка с конным приводом, в комнате большая русская печь, лавки вдоль стен. Хозяин - высокий широколицый, подстриженный в кружок с черной окладистой бородой. Настоящий кержак. Его два сына, те, что выходили встречать их, как и отец, крепкие широколицые, широко-костные. Чувствуется в них дремучая таежная сила. Приходит еще один сын, старший. Он также подстрижен в кружок, бородат, но выше отца почти на голову. Хозяйка ставит на стол огурцы, картошку, творог, сметану.
Они продрогли и Векшин спрашивает:
- Спирт здесь можно достать?
- Нет.
- Может самогон есть?
- Подождите, - говорит старший сын. Он уходит и вскоре возвращается с четвертью медовухи. Векшин и Столетов выпивают по четыре стакана, согреваются и пьянеют. Им стелят шкуру сохатого, покрыться дают тулупом и они валятся спать.
Жилье! Все, что было позади, уже не считается.

14.
Векшин проснулся утром и как-то сразу ощутил и мягкую теплую шкуру и домашний уют жилья. Еще не отрывая глаз он потянулся и подумал, что как хорошо, что они не в лесу, а, подумав про лес, вспомнил караван и сразу вскочил.
Несмотря на ранний час обитатели заимки уже не спали. Хозяйка хлопотала у печи. Ей помогала дочка, худенькая девочка лет двенадцати. Сын хозяина дома,
Василий, рассверливал ствол ружья, а сам хозяин, Тарас Савинович, то входил в комнату, то выходил из нее, хлопоча, очевидно, у мельничной установки, так
как весь был обсыпан мучной пылью.
Векшин подошел умыться к оригинальному умывальнику-бочонку, но он был пуст.
- Где у Вас вода? - спросил он доставая свою кружку и сразу почувствовал, что на него как-то странно смотрят. Смотрит неожиданно притихший Столетов, взглядом суровым и ожидающим хозяин, как будто с испугом хозяйка, а Василий, наоборот, с веселыми искорками.
- Давайте свою кружечку, - ласковым голоском сказала девочка. Она ополоснула руки, зачерпнула ковшиком из кадки и осторожно, сверху, не касаясь наполнила его кружку. И, когда она отошла, хозяин заулыбался, а хозяйка, быстро вытерев руки о передник, убрала шкуру, служившую им постелью, и стала собирать на стол.
- Вы уж разрешите ваши мисочки, - как и вчера попросила она. - Плохо у нас с посудой.
Вчера Векшин не обратил на это внимания, но сегодня он уже видел, что дело не в посуде. Он вспомнил предупреждение Шатрова о кержаках, вспомнил первоначально поразивший его облик хозяина, ряд прочитанных книг о расколе и старообрядцах и удивился:
- "А и велика ж Россия. Кого, кого в ней только не встретишь...".
Завтракали молча. Как и вчера, одно за другим следовали соленые огурцы,
вареный картофель, суп или, вернее, густой до терпкости мясной навар, каша
тыквенна, каша гороховая... Подавалось каждое блюдо в одной-двух мисках,
из которых ели сообща. Тарас Савинович перед каждым блюдом поспешно, словно стесняясь гостей, клал широкий двуперстный крест. Хозяйка с дочкой кушали за отдельным столиком.
Когда подали мед, Тарас Савинович, отодвинув ложку, первый нарушил молчание.
- Давно из города?
Векшин ответил и, в свою очередь, спросил о тропе, по которой шел караван и о дороге к Вишерским болотам.
Тарас Савинович сообщил, что тропа была хорошая, но, видимо, гроза в начале лета, да последние дожди сильно попортили ее, а о дороге на Вишеру надо спросить отца. Он здесь на сто верст окрест все знает.
- Василь, сходи, позови отца, - послал он сына, а когда тот ушел, вновь спросил: - Что новенького в городе-то. Что в газетах пишут?
Векшин коротко рассказал, что знал о Чернорильске, а потом о содержании прочитанных им газет. Когда он дошел до Америки, Тарас Савинович спросил:
- Что же это американцы. Во время войны друзьями были, а теперь поди-
шь ты...
Пришлось Векшину на время превратиться в политического агитатора. Как умел, он объяснил, что американцы хотели столкнуть Советский Союз и Германию, а как увидели, что Гитлер на запад пошел, а не на восток, испугались, стали против него поддерживать.
- Да и то, как сказать, мы эту поддержку со вторым фронтом ясно разглядели...
- Вот и Василь тоже самое говорит, - замечает Тарас Савинович.
Векшин от удивления даже не находит слов.
- Так что же Вы спрашиваете меня?
- Вы люди партейные, вам виднее.
- "Однако, не виднее, чем твоему сыну", - думает Векшин еще более смущенный заявлением о его "партейности". Но не объясняться же ему на эту тему.
Он заново начинает рассказывать принципы нашей политики мира и западной политики войны, рассказывает о плане "Маршала", о "Северо-Атлантическом пакте". За этим разговором и застает их Савин Порфирьевич. Маленький, но живой, седой как лунь, он многократно крестится на иконы, садится на лавку и спрашивает:
- Ну, сказывайте, пошто старика тревожите?
Векшин тотчас же начал его расспрашивать о дороге к Вишерским болотам.
Савин Порфирьевич как будто равнодушен. И так же равнодушно спрашивает:
- Надобность-то какая?
Но Векшин видит, что равнодушие это внешнее. Маленькие глазки старика живые и внимательные, как бы говорят: "Мы хоть в глуши живем и старой веры придерживаем-ся, но и нас так просто не объедешь". Векшин колеблется. Говорить или не говорить? Когда-то, в борьбе за старую веру, кержаки несли скрытую национальную идею протеста против осуждения русской веры иноземцами, но эта идея со временем превратилась в отрицание всего нового, фанатическое отгораживание от жизни. А что могло быть новее того, с чем он пришел сюда?
И он уклонился от прямого ответа.
- Советская власть послала, - сказал он.
Савин Порфирьевич некоторое время сидит молча, прикрыв глаза белыми ресницами. Потом говорит:
- Уходил я от мира. Думал, далеко ушел. Ни царь, ни новая вера достать не могли. Ан, однако, Советская власть достала.
- И что же? - осторожно спрашивает Векшин.
- А ничего, при Советской власти живи где знаешь, веруй во что веруешь. Колхозы пошли, так и то. Они вон, - Савин Порфирьевич кивнул на детей и внуков, - захотели так вступили, а меня никто не тревожит.
- А как же с тропой, дедушка? - напоминает ему Василий.
- Тропа что ж, лет осьнадцать назад была тропа, поди теперь и затесов не
сыщешь.
Он поднимается и крестится.
- Пойду, однако.

Tags: геология
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments