СЫСК 1698-1700 гг. НАД ИРКУТСКИМИ КАЗАКАМИ О «НЕДОВОЗНОЙ КАЗНЕ» (1)

В 1697 г. в Сибирском приказе были поданы две челобитные иркутских казаков. С этих челобитных началось любопытное, полное загадок дело о «недовозной казне» 1. Основной сюжет его разворачивается вокруг выплаты и доставки государева жалованья казакам.

Тема государственного жалованья была очень острой весь XVII в. как в центре, так и на окраинах — и для правительств, и для служилых людей по прибору. В. И. Буганов, в частности, пишет, что во второй половине XVII в. размер жалованья для стрельцов уменьшился наполовину, а его недодача стала хронической 2. Требования, связанные с денежным жалованьем, выдвигали восстававшие в 1682 и 1698 гг. стрельцы 3. В Сибири, как отметила Е. В. Чистякова, в связи с жалованьем «повод для недовольства служилых людей появился еще в конце 20-х годов XVII в. ...поводом для волнений в 30-х годах в Томске была попытка правительства сократить или отменить выдачу жалованья служилым людям». Эта же причина их недовольства сохранилась и позже 4.

Для нас важно также, что дело о «недовозном» жалованье иркутским казакам разворачивалось синхронно с последним стрелецким восстанием и на фоне восстаний, охвативших во второй половине 1690-х гг. Восточную Сибирь. Одно из самых крупных восстаний разгорелось в забайкальских острогах, волновались казаки и в самом Иркутске 5. В 1697 г. казаки сместили воеводу А. Савелова, обвиняемого, в частности, во взятках при выдаче жалованья и в частичном его хищении. До приезда воеводы И. Ф. Николева казаки, вероятно, в значительной степени контролировали городское управление: во главе его стояли выбранные ими люди. На место воеводы казаки выдвинули чисто номинальную фигуру — младенца Н. [115] Полтева, сына умершего по дороге в Иркутск воеводы С. Полтева, ехавшего на смену А. Савелову. В товарищи к Н. Полтеву казаки определили старика И. Перфильева — сына боярского, ранее неоднократно управлявшего Иркутском по поручению Москвы 6.

В этом контексте интерес представляют проявившиеся в ходе дела о «недовозной казне» уровень компетенции и степень участия центрального правительства, воеводской администрации и казаков в таком важном вопросе управления, как материальное обеспечение служилых людей по прибору.

Первую из упомянутых челобитных подал в Сибирском приказе выборный ста восьми новоприборных казаков Федор Лодыженский (Нижегородов). Казаки, посланные из разных сибирских городов (Тобольска, Тюмени, Томска, Березова, Пелыма) на государственную службу «в Дауры» и оставленные в Иркутске «для малолюдства служилых людей», били челом «о подножном и недодаточном за полгода денежном, хлебном и соляном прибавочном жалованье» (л. 2). Казаки жаловались, что по дороге на место службы «терпели... многие всякие нужы и из Енисейска де шли зимним путем и покупали лошади, а кому купить не на что, и те де шли нартами пеши. А в Иркутцком де толко им дано... жалованья на 202 год по полуокладу, а другие половины окладов их не дано» (л. 1). Челобитчики ссылались на то, что их предшественникам в аналогичном случае было выплачено по 5 руб. подмоги на человека и полный годовой денежный, хлебный и соляной оклад. В Сибирском приказе распорядились просьбу казаков удовлетворить и выдать им товарное и денежное жалованье, но отнюдь не в том размере, как они надеялись: по 1 руб. и 2 кумача (ценой по 31 алтыну и 4 деньги каждый) на человека, т. е. всего 108 руб. и 216 кумачей.

Вторая челобитная — «градцкая иркутских конных и пеших казачьих пятидесятников и десятников и рядовых казаков, иркутцких посадских людей и пашенных крестьян» — была подана выборными Т. Евсевьевым, П. Шульгиным, П. Садовниковым и А. Ошаровским; иногда с ними упоминается Ф. Челюскин (л. 13). В ней содержалась просьба «о прибавочных людях о 300 и вновь о приверстке конной службы 200 человек», а также о выдаче ружей для казаков. Челобитная этой группы выборных тоже в какой-то степени была удовлетворена. В имеющемся комплексе документов подробных сведений об этом не сохранилось; позже на допросе в Иркутской приказной избе Т. Евсевьев показывал: «И что по нашему челобитью о тех прибавочных людях и о конной службе, о ружье состоялось, и о том в Иркуцкой прислана великого государя грамота» (л. 41). Точно известно лишь, что казаки повезли в Иркутск из Москвы выданные по распоряжению администрации Сибирского приказа 100 «пищалей длинных» (л. 74). Но кроме этого из Сибирского приказа казакам была выдана «денежная и товарная казна» для доставки в Иркутск «иркутским ружником и обротчиком и всяких чинов [116] служилым людем на ...великого государя жалованье к тамошним доходам в прибавку... на 205 год»: 500 руб. и 525 кумачей (л. 11).

Было ли жалованье выдано по челобитной иркутян или его вручили для попутной транспортировки в Иркутск, сказать трудно. Ни в отписках иркутской администрации, ни в показаниях выборных при изложении содержания челобитья не отмечалась просьба о жалованье. О существовании такого пункта в челобитной рассказывает лишь А. Ошаровский. Косвенным подтверждением его рассказа может служить и то, что выборные были посланы не только от казаков Иркутска, следовательно, должны были иметь в этом какой-то свой «интерес».

Добиться положительного решения Сибирского приказа по своим просьбам иркутским выборным было не так просто. Об их московских заботах рассказывали впоследствии Т. Евсевьев, П. Шульгин и А. Ошаровский. Им пришлось занять в столице у известного гостя Г. Никитина 7 товаров на 200 руб. (л. 13). Если верить сообщениям А. Ошаровского, занятые товары («семнатцать поставов» китайских камок) пошли на взятки бюрократии Сибирского приказа: «И как де они Титко и Петрушка Садовников, и Петрушка Шулгин, и он, Андрюшка, приехали к Москве и заручную градцкую челобитную в Сибирском приказе началным людем подали, и по той де их челобитной в приказе выписку готовить учали, и они де Титко и Андрюшка с товарыщи... на розное к началным людем на дворы и подъячим на дачю» и взяли товары «в кабалу в долг» (л. 73).

Поражает сумма, истраченная казаками на взятки, — почти половина выданного им годового денежного оклада! Но если вспомнить о взятке в 10 тыс. руб., которую в 1703 г. вручил А. Д. Меншикову глава Сибирского приказа А. А. Виниус за помощь в сохранении этого поста, то сообщение о взятке в 200 руб. не покажется, пожалуй, преувеличением 8.

Обратный путь выборных из Москвы до Иркутска нам известен тоже лишь в отношении группы казаков во главе с Т. Евсевьевым. Расписавшись за полученную «казну» и оружие, казаки встали перед нелегкой задачей транспортировки полученного в Иркутск. В Сибирском приказе им разрешили взять из «государевой денежной казны» 5 руб. «на покупку коробки и саней, и рогож и на повяску возов» (л. 11). Но этой суммы, как рассказывали позже выборные, не хватило, и пришлось потратить на транспортные расходы еще 50 руб. и 5 кумачей (л. 13, 14).

Получив казну, казаки разделились на две партии. 4 марта 1697 г. А. Ошаровский и П. Шульгин повезли из Москвы в Иркутск оружие. Т. Евсевьев и П. Садовников догнали их позже, в Кайгородке, где все четверо ждали, пока кончится ледоход на Каме. В Кайгородке же, как рассказывали в Иркутске Т. Евсевьев и П. Шульгин, им пришлось давать взятки воеводе А. Корсакову, [117] кайгородскому старосте и подьячему «с товарыщи» (л. 42). Из Кайгородка до Соли Камской казаки везли «казну» сообща на дощанике. У Соли Камской отряд опять разделился. А. Ошаровский с оружием остался там «летовать», «потому что того ружья поднять было не на чем». В Иркутск он поехал только в ноябре 1697 г., «как зимней путь уставился», и прибыл туда 14 августа 1698 г. (л. 76). Остальные трое выборных с денежной и товарной казной поехали из Соли Камской «через волок вьюками» на Верхотурье, «наняв, чево недостало у них сверх указных подвод по подорожным» (л. 76). В пути им опять пришлось платить, черпая из «государевой казны», «от Соли Камской чрез Верхотурской волок с казенных кумачей с пяти пуд... за провоз полтора рубли, пять алтын и инде по ямом мирским старостам для далного проезду, безвремянного познаго зимнего пути» (л. 42).

В пути у казаков произошла трагедия. Мы знаем об этом очень мало, опять-таки только от А. Ошаровского, а тот, очевидно, со слов своих товарищей: «...товарыщ де их Титков и Петрушки Шулгина Петрушка ж Садовников на реке Кети на Ворожейкине заимке заболел и в той болезни зарезался» (л. 77). В Иркутск с казной, таким образом, доехали только Т. Евсевьев и П. Шульгин. Попали они туда значительно раньше А. Ошаровского, весной 1698 г.: 6 апреля с них снимали допрос в Иркутской приказной избе по поводу не довезенных сумм (л. 41).

Итак, весной 1698 г. выборные челобитчики (кроме А. Ошаровского) явились в Иркутскую приказную избу для сдачи казны. Сразу выяснилось, что недостает значительной ее части. Ф. Лодыженский (он появился в Иркутске той же весной) растратил все деньги и 82 кумача. У Т. Евсевьева «с товарыщи» не хватало «против государевой грамоты», как сообщалось в отписке Н. Полтева и И. Перфильева в Сибирский приказ, 150 руб. и 5 кумачей (л. 2, 12).

Ситуация эта, скорее всего, не была исключительной и являлась, как мы видели, следствием бытовавшего способа доставки государственного жалованья на места. Традиционность происшествия ясна из грамот, посланных из Сибирского приказа на имя воевод С. Полтева и И. Николева. С. Полтев (грамота, очевидно, была послана ему вдогонку) извещался о выдаче жалованья казакам во главе с Т. Евсевьевым. В связи с этим излагалась специальная программа с целью осуществить контроль за исполнением иркутскими челобитчиками одной из функций государственного управления: транспортировки служилым людям жалованья. Грамота, процитированная в ответной отписке, гласит: «А которого числа иркутцкие служилые люди Титко Евсевьев, Андрюшка Ошаровской с товарыщи с тою твоею великого государя денежною и товарною казною в Ыркутцк приедут, и тое твою великого государя денежную и товарную казну сполна ль привезут. И буде не сполна, велено, чево они не довезут, доправить, да о том к тебе, великому государю, к Москве в Сибирской приказ писать» (л. 12). Разъяснение и уточнение понятия «доправить» содержится в другой грамоте Сибирского [118] приказа, отправленной в ответ на сообщение из Иркутска о казне, не довезенной Ф. Лодыженским: «А буде на нем взять нечево, и ему учиня наказанье, велеть доправить на тех людях, которые ево в ту посылку выбирали, порозвытно» (л. 9). Воевода же должен был организовать следствие: допросить самого выборного о недостаче, получить показания попутчиков («И против того ево роспросу с теми людьми, с которыми он до Енисейска и до Иркуцка ехал, розыскать, и о том в те городы, где те служивые люди живут, к воеводам из Ыркуцка писать» — л. 10). В случае разницы в показаниях и оговоре челобитчика в краже казны указ предписывал пытку выборного.

И Ф. Лодыженский, и Т. Евсевьев «с товарыщи» дали однотипные в своей основе объяснения растрате. У Ф. Лодыженского лишь небольшая сумма была утрачена по собственной вине: «... у него же, Федки, дорогою на волоку едучи к Соли Вычегодцкой, у немошного не посылочной казны украли ночною порою, вырезав из возу, шеснатцать кумачей красных» (л. 3). А относительно остальных денег и товаров из государственной казны выборные челобитчики в один голос утверждали, что они были истрачены в соответствии с полномочиями письменных «заручных выборов», полученных от иркутских казаков (л. 3, 13).

Текст «выборов» нам неизвестен, в нашем распоряжении лишь ряд показаний по поводу их. Ф. Лодыженский на допросе в приказной избе Иркутска только глухо упомянул о своих финансовых полномочиях. Т. Евсевьев «с товарыщи» более определенно заявили, что «по заручному казачью выбору» велено им для нужд челобитья «издержки держать» (л. 41). Самый развернутый рассказ принадлежит А. Ошаровскому. Казак уверял, что в заручном выборе наказывалось «за челобитьем ходить с радением и приказным людем от того в почесть и за работу давать, кому что доведетца» (л. 72). Таким образом, взятки, о которых шла речь выше, были, очевидно, делом традиционным, которое заранее планировалось «миром». Можно предположить, что эта статья расходов вкупе с путевыми издержками поглотила основную часть «недовозной казны» у Ф. Лодыженского. Последний утверждал, что деньги им истрачены «по выбору их (казаков. — Н. З.)... на" Москве и дорогою едучи в Иркуцк» (л. 3).

Если верить изложению содержания «выборов», то эти расходы должны были впоследствии оплатить казаки, отправившие Ф. Лодыженского и группу казаков во главе с Т. Евсевьевым в Москву. Логически рассуждая, можно предположить, что только заслушав отчет своих выборных, казаки решали, какие расходы соответствуют мирскому делу и, следовательно, подлежат раскладке на «мир», а какие не соответствуют, и, следовательно, расплачиваться должен сам выборный. Нам известно, по крайней мере о Т. Евсевьеве «с товарыщи», что «мир» заранее собирался жестко контролировать их расходы. И хотя иркутские казаки якобы уполномочили своих выборных занимать в долг у торговых людей для мирских хлопот денег «сколко понадобится», оформив кабалу на свое имя, но [119] выборные при этом обязаны были вести подробные записи расходов «для ведома и отповеди, и отчету» (л. 13, 72). Такая запись действительно имелась «за руками» А. Ошаровского и Т. Евсевьева и хранилась у последнего.

К сожалению, имеющийся комплекс документов не проливает свет на порядок этого отчета, его организацию. Известно только, что допрос Ф. Лодыженского был проведен после того, как посылавшие его казаки подали на него челобитье в съезжую избу с просьбой расспросить своего выборного, куда он израсходовал деньги из «государева жалованья» (л. 6). О такой же челобитной, поданной на Т. Евсевьева «с товарыщи» с аналогичной просьбой расспросить их о «недовозе», говорил А. Ошаровский (л. 77). Правда, при этом нужно помнить, что он прибыл в Иркутск позже Т. Евсевьева и П. Шульгина и, следовательно, знал происшедшее с чужих слов и мог как-то его исказить.

События, которых подробнее мы коснемся ниже, свидетельствуют, что иркутским властям жалоб на «недовоз» жалованья Т. Евсевьевым и П. Шульгиным как будто не поступало. Быть может, челобитная с просьбой о допросе и челобитная с жалобой на растрату — вещи принципиально разные, а первая просто входила в структуру отчета? Остается неясным, почему казаки подавали такие челобитные в съезжую избу, т. е. обращались к воеводской администрации, а не обсуждали эти вопросы на мирском сходе. Потому ли, что иркутское начальство в это время контролировалось казаками, или потому все-таки, что это диктовалось самой ситуацией: доставка жалованья — дело государственное, а не только мирское, и поэтому в процедурах отчета должна участвовать и воеводская администрация?

Сама государственная власть, безусловно, не считала подобные отчеты выборных вне своей компетенции, особенно если налицо был ущерб «государевой казне» — недовоз жалованья без перспективы его добровольного возмещения. Мы можем видеть это на примере судьбы Ф. Лодыженского. Кроме общей ссылки на издержки государева жалованья на мирские нужды никаких сведений от него на допросе в приказной избе не добились, а казаки, посылавшие его в Москву, платить за него желания не изъявили (о таком намерении обязательно сообщили бы из Иркутска в Сибирский приказ). Видимо, именно потому, что отношения Ф. Лодыженского с его выборщиками по возвращении в Иркутск сложились неблагоприятно, он и был сразу после допроса посажен «за караул... до указу» из Москвы. Указ последовал только 27 января 1699 г. на имя нового иркутского воеводы И. Ф. Николева. Пока указ не был получен в Иркутске, Ф. Лодыженский, видимо, и оставался «в тюрме» (л. 3, 80). В грамоте из Сибирского приказа воеводе вменялось в обязанность провести новый подробный допрос Ф. Лодыженского о том, на что было израсходовано государево жалованье.

Нам неизвестно, чем кончился этот конфликт: действия воеводы Николева в дошедших до нас документах не отразились. [120]

По всей вероятности, расплата за «недовоз» в принудительном порядке была возложена на казаков, чьим агентом был Ф. Лодыженский, так как, если верить показаниям А. Ошаровского, Лодыженскому «платить... той казны и впредь нечем, потому что он, Федка, человек бедной и бездомовной» (л. 80). По тогдашним представлениям, именно казаки были виноваты в том, что послали такого человека, с которого нечего взыскать, и расплачиваться в таком случае обязаны были сами. Грамота из Сибирского приказа, как мы уже отмечали в начале статьи, такую ситуацию предусматривала.

Иначе сложились дела у Т. Евсевьева «с товарищи». В показаниях 6 апреля 1698 г. они разделили недовезенную сумму на две части. О меньшей (50 руб., путевые расходы) показания наиболее подробные, хотя далеко не все слагаемые этой суммы названы. Из содержания «допросных речей» неясно, кто именно должен был заплатить эти деньги: сами выборные или пославшие их люди «порозвытно». В грамоте Сибирского приказа на имя воеводы С. Полтева предписывалось те 5 руб., которые выборным было разрешено истратить на транспортировку «казны», разложить на всех, кому посылалось жалованье, и вычесть из их окладов (л. 12). По-видимому, Сибирский приказ действовал здесь в рамках традиции. Но из имеющихся документов совсем не следует, что остальные транспортные расходы были оплачены аналогично. В частности, А. Ошаровский рассказывал, что занятые им из «государевой казны» 10 руб., истраченные на найм подвод под выданное оружие и «на прожиток», он по приезде вернул в приказную избу (л. 76). Ошаровский, вероятно, отметил бы, если бы эта сумма поступила от выборщиков. Тогда и в приказную избу платил бы, вероятно, не он, а мирской уполномоченный, собиравший деньги.

Что касается державших ответ в Иркутске в апреле 1689 г. Т. Евсевьева и П. Шульгина, то отписка Н. Полтева и И. Перфильева в Сибирский приказ сообщает, что выборные поставлены на правеж именно для взимания 50 руб., истраченных ими в пути без санкции Сибирского приказа. И именно эти деньги казаки обещали в ближайшее время заплатить (л. 14). Сами или с помощью «мира» — документы молчат.

В ответной грамоте Сибирского приказа на имя воеводы И. Ф. Николева от 23 января 1699 г. было приказано в недовезенных, истраченных в пути «денгах и кумачах их... счесть против прежних обыклостей правдою. А тем денгам и кумачам какой был росход, взять у них за руками роспись, и чтоб в той росписи писали правду и свои особые росходы или чем корыстовались, тем бы невинно иных не клепали, а сказали б, памятуя себе страх божий и смертный час, самую истинну» (выделено нами. — Н. З.) (л. 16).

В приведенной цитате привлекает внимание еще одно указание на традиционность проверки воеводой расходов мирских выборных в случае «недовоза» казны, для чего выборные должны были подать «роспись» этим расходам. Перед нами обнажается механизм отчета мирских уполномоченных в государственном деле перед [121] официальной администрацией. Как и в грамоте, касавшейся Ф. Лодыженского, центральная администрация предусматривает возможность хищения выборными государственного жалованья. Подтверждение этого должно было, как и в случае с Ф. Лодыженским, повлечь наказание, видимо независимо от того, примет ли какие-либо подобные санкции выбравший казаков «мир».

Наиболее интересные события оказались связаны со второй, большей частью «недозозной казны». Т. Евсевьев и П. Шульгин на допросе 6 апреля заявили, что, получив из Сибирского приказа денежное жалованье, взяли из него 100 руб. и вернули Г. Никитину половину долга (л. 41). И тут же выборные добавляют, что в «нынешнем 206-м (1698 г. — Н. З.) году» в приказную избу была подана челобитная от всех иркутских казаков с просьбой «той великого государя казны не править» на упомянутых выборных, «а вычитать бы из их казачьих окладов» (л. 42). Челобитная, видимо, действительно была подана, и в отписке в Сибирский приказ из Иркутска была изложена просьба казаков. Сибирский приказ остался удовлетворен, в грамоте от 23 января 1699 г. никаких новых допросов выборных или «росписей» о том, на что конкретно они израсходовали в Москве 200 (или хотя бы 100) руб., сделать не предписал (хотя Т. Евсевьев и П. Шульгин такую роспись как будто собирались подать в приказную избу — л. 41). Просьбу казаков Сибирский приказ распорядился удовлетворить и вычесть 100 руб. из их окладов, лишь проверив, существует ли действительно казачье челобитье (л. 15, 16).

Возможно, дело тем и закончилось бы, но 3 апреля 1699 г., через год после возвращения челобитчиков, на них была подана жалоба сыщику с чрезвычайными полномочиями, думному дьяку Д. Л. Полянскому, имевшему тогда резиденцию в г. Енисейске. Д. Л. Полянский вел одновременно ряд сысков, которые постепенно охватили чуть ли не всю Сибирь 9.

Иркутский казак М. Миршенин (Мершень) попал в Енисейск случайно: был послан из Иркутска в качестве конвойного «с нерчинским колодником, с пашенным иркутским крестьянином Тимошкой Пермяком» (л. 21). Видимо, Миршенин решил воспользоваться случаем и подать жалобу в чрезвычайную инстанцию, не надеясь на успех в Иркутске. Миршенин жаловался от имени иркутских казаков; на вопрос сыщика, почему же он не привез от них письменной челобитной, изветчик ответил, что она будет послана вслед ему, а пока, из-за внезапности подвернувшейся оказии, казаки уполномочили его подать устную жалобу.
....
Комментарии

1. ЦГАДА, ф. 214 ст. 1379 л. 1-113.

2. Буганов В. И. Московские восстания конца XVII в. М. 1969, с. 73.

3. Там же, с. 182, 385.

4. Чистякова Е. В. Городские восстания в России в первой половине XVII в. Воронеж, 1975, с. 208-210, 214.

5. Александров В. А. Народные восстания в Восточной Сибири во второй половиае XVII в. В кн.: Исторические записки, т. 59. М., 1957, с. 293-307.

6. Иркутская летопись. Иркутск, 1911, с. 372; Александров В. А. Народные восстания..., с. 294-301.

7. См.: Бахрушин С. В. Научные труды, т. III, ч. 1. М., 1955, с. 226-251.

8. Павленко Н. И. Александр Данилович Меншиков. М., 1983, с. 29-30.

9. Оглоблин Н. Н. Обозрение столбцов и книг Сибирского приказа (1592-1768), часть третья. М., 1900, с. 187.


Tags: