odynokiy (odynokiy) wrote,
odynokiy
odynokiy

Categories:

Когда реки потекут вспять... Виктор Музис

"Сибирь, где протекают величайшие реки мира, исклю-
чительно многоводна. Но воды Сибири идут через тай-
гу, через тундры, в край стужи, к Северному Ледовито-
му океану. Они почти не служат нам. Надо эту географи-
ческую нецелесообразность исправить!..
Поднятая плотиной вода Оби пойдет обратно на юг и,
выйдя на южный склон Тургайских ворот, поступит в
Аральское море, которое поднимется на один метр и из
горько-соленого станет пресным.
Из Аральского моря могучий поток сибирских вод вс-
тупит в Сары-Камышскую котловину, а из нее в Каспи-
йское море.
Водохранилище, созданное подпором Оби, может бы-
ть усилено водами Енисея. Для этого у Осиновских по-
рогов надо построить плотину, поднимающую уровень
реки на 70-80 м и направить сток воды через Большую
Кас и водораздел междуречья в приток Оби - Кеть..."

(из газет)

Катер ткнулся в мягкий грунт левого берега. Матрос спустил узкий деревянный
трап и три человека спустились на берег. Одеты они были в короткие, старого об-
разца телогрейки, подпоясанные широкими офицерскими ремнями. За спиной гор-
батились рюкзаки. Но на этом их сходство кончалось. Первый был обут в кирзовые
сапоги, второй - в резиновые. На ногах третьего были американские тупорылые бо-
тинки. Голову первого покрывала шляпа из твердого фетра, второй носил кепку, ста-
рую, мятую, с обтрепанным козырьком, третий красовался в берете. В руках у перво-
го был геологический молоток на длинной ручке и с острым клювом, за плечом висе-
ло двух-ствольное ружье. Второй держал лопату, а за поясом у него был заткнут ко-
роткий плотницкий топор. Через плечо третьего висел фотоаппарат.

Сойдя на берег, они, все трое, повернулись к реке и смотрели, как матрос подтянул
на борт трап, а катер взбурлил за кормой воду и пятясь отвалил от берега. Матрос
прощально поднял руку. Из гудка также вырвался прощальный хрип. Первый и тре-
тий приветственно подняли руки, прощаясь с катером. Он увозил последнюю память
о внешнем мире. Сейчас они войдут в тайгу и никто не будет знать: где они... что
они... И они тоже не будут знать, что же там, за чертой леса?
Второй вздохнул. Видимо память отходящего катера вызывала у него невеселые
воспоминания. Третий спохватился, что надо запечатлеть торжественно-истори-
ческий момент, открыл фотоаппарат, отбежал в сторону, чтобы на переднем плане
кадра оказались две фигуры, а на задней - уходящий катер, и защелкал...
Но ни попрощаться, ни сфотографировать как следует не дала мошка. Едва пу-
тники сошли на берег, как тучи гнуса набросились на них, словно изголодавшая
орава, давно поджидавшая их появление. Первый достал накомарник. Второй и
третий последовали его примеру. Накомарники были типа высокого конусообра-
зного капюшона, только впереди, перед глазами, носом и ртом, было вырезано
квадратное оконце, затянутое плотной сеткой из черного конского волоса. И все
трое сразу стали неотличимо похожи друг на друга, неотличимыми как лесные
братья.
Они зашли в тайгу и та сомкнулась за ними, как вода за ныряльщиками. Сна-
чала лес был негустой, почва ровная и они продвигались довольно быстро. Но
скоро тайга пошла плотнее - впереди, сзади, над головой, повсюду тайга, коль-
цом. Мокрая тайга. И никаких ориентиров. В общем-то они знали, что надо идти
на запад, все на запад и, если не сбиться, то они выйдут к заимке Пимушиных.
Но не сбиться было трудно.
Довольно скоро дорогу им преградил завал. Бурелом, видимо, был свежий, ре-
зультат недавней грозы, и тянулся непрерывной полосой. Они попробовали его
обойти, но не смогли. В пределах ветроповала деревья лежали как попало: одно
на другом, поперек, наискось. Падающее дерево сбивало второе, второе третье
и так могло продолжаться километры. Торчали вздернутые кверху разлапистые
корневища. Густая крона закрывала, маскировала пустоты между деревьями и,
преодолевая эти таежные "баррикады", надо было все время пристально смот-
реть, чтобы не провалиться между стволов и не поломать ноги. А стволы мок-
рые. Одежда мокрая. Сверху дождь. Внизу болото. И с деревьев, между которы-
ми приходиться продираться, каскады воды. Пришлось преодолевать завал, но -3-
лезть на двух-трех метровой высоте, по неровным деревьям, по мокрой скольз-
кой коре, нагруженные рюкзаками со снаряжением и продовольствием, ружья-
ми, лопатами, лотками было делом и не легким и рискованным. Дерево лежало
на дереве, листва и хвоя закрывали провалы, пихта, ель, кедр, береза - все пере-
мешалось...
Когда они наконец ступили на твердую землю, оказалось, что под ногами бо-
лото, что уже темнеет и надо становиться на ночлег. Каждые десять- пятнадца-
ть шагов Анин останавливался и сверялся с компасом. Тайга, завалы, мочажи-
ны, гарь ели и молодого пихтача заставляли отклоняться и в маршрут посто-
янно приходилось вносить коррективы. Тайга темная, глухая. "Черневая"! Уж
если здесь потеряешься, ни с какого самолета не разыщут. А день кончается. А
надо идти. Стиснув зубы и подтянув пояс. Идти. Вроде и немного прошли, а
брюки уже висят клочьями, одежда мокрая, сухая только прикрытая рюкзаком
спина. Но Анин продолжает идти до тех пор, пока деревья становятся почти не-
различимыми. Только тогда, видя, что до ручья им сегодня все-таки не дойти,
он начинает подыскивать место для ночлега.
Это место должно быть сухим и неподалеку должна быть вода. И то и другое
на заболоченной местности - проблема. На болоте, по которому они идут, нель-
зя лечь и напиться из него тоже нельзя. Наконец, уже совсем в темноте, они на-
бредают на относительно сухой пригорок и останавливаются, натягивают тент
и раскладывают костер. Лес сразу становится иным. Там, где на него падает
свет, он тянется в темную вышину стволами, озаренными неровными отсвета-
ми огня, а между стволов темнота.
Они сушатся. Худолеев разыскивает рядом под корневищем поваленной лист-
венницы лужицу вытаивающего льда, начерпывает кружкой в ведерко воды и
подвешивает его над огнем варить скудный ужин. Анин достает из кожаного
планшета карту и наносит на нее точку - место предполагаемой остановки. В -4-
ожидании ужина, темной сырой ночью, они сидят у огня в накинутых на голое
тело плащах и ждут, когда высохнет одежда.
С охапкой дров, хоть с этим нет проблем, подходит Худолеев и, сбросив их у
костра, подвигается к огню так близко, что от мокрых штанин валит пар. Невы-
сокого роста, в резиновых сапогах, заплатанных штанах, телогрейке, из под ко-
торой выглядывает жилетка, он кажется порождением самой тайги. Он носит
усы, ходит в "раскоряку", дышит натужно, с хрипотцой. Сказываются, очевид-
но, восемнадцать лет проведенных в шахте.
У Худолеева темное прошлое, которое он осторожно пытается умолчать, но в
разговорах оно все-таки проскакивает. Вот и сейчас, подвигая к огню намокшие
ноги, он пускается в воспоминания:
- Эх, однажды я выкупался... в крещенье. Подрядился отец меня на праздник
архиерея привезти. Кони у нас были добрые, по селу ни у кого таких не было.
Взялся я за сорок рублёв, а тогда, это в двадцать четвертом было, пуд крупчатки
восемьдесят копеек стоил. Мне тогда семнадцать стукнуло. Запряг я тройку, ту-
да домчал я мигом, а обратно - архиерей, два прислужника, груз - лед и не выде-
ржал. Это шестого декабря-то...
- Сколько же у вас лошадей было? - спросил Анин.
Худолеев вздрагивает, как от удара, съеживается и, безнадежно махнув рукой,
отвечает:
- Чего там... Было... А теперь вот никак не прикину, куда мне на зиму подать-
ся. Пойти, однако, в тайгу, золотишко еще помыть пока здоровьишко еще не
прошло...
- Ты, Михеич, откуда родом7
- Тамбовские мы.
- А-а... Тамбовские! С Антоновым гулял! -5-
- Не... Мы люди мирные. Хозяйство у нас было крепкое...
- А как сюда попал?
- То в двадцать девятом переехали.
- Сами?
Худолеев криво усмехнулся и сплюнул в костер.
- Кого там "сами"! А за что?
- Ну, как? С Антоновым не гулял, но ведь сочувствовал? Обрезом не баловал,
допустим. А хлебушком помогал?
- Кто сейчас упомнит? - уклончиво ответил Худолеев.
- А все-таки, за что? Хозяйство, говоришь, крепкое! А что значит - крепкое?
- Крепкое значит крепкое! В долг не просили.
- Понятно. А работал кто?
- Отец работал. Трое братьев нас...
- А батраки?
- Так то в страду, когда самим не управиться.
- Вот видишь? И батраки! Время-то новое пришло, строй другой, а вы по старо-
му норовили жить.
- Так в Сибирь-то за что?
- Не я судил, не знаю. Только сам скажи: реквизировали у вас хозяйство, согла-
сились вы?
Худолеев молчал.
- Не согласились! А тут, и двенадцати лет не прошло, война! Немец нагрянул.
Вы на чьей стороне были бы?
- Так что же мы, своему народу супостаты?
- Вот это ты правильно говоришь... Здесь!.. Сейчас!.. А тогда иные и по другому
рассудили.
- Я за других не ответчик.
- Точно! Поэтому мы с тобой и сидим сейчас рядом, и курим. А "иные" в другом -6-
месте.
Вода в ведерке вскипела и побежала через край.
- Студент!
- А! - Встрепенулся Иван. Слушая внешне миролюбивый разговор Михеича с
Яковом Родионовичем он отвлекся, вспомнил отца.
Взяли отца в 49-м, а вернулся он в 55-м, год назад, по реабилитации. Вернулся
назад, но каким-то другим, постаревшим, тихим, молчаливым. Иван сразу поинте-
ресовался:
- Как там?
- Дома лучше.
Только и сказал, а смотрел грустно. Больше к этому разговору не возвращались.
Но сейчас Иван вспомнил, как вернулся отец. Не по бесплатному "литеру", на ску-
дные рубли купил билет в купейный вагон. Ехал "как все". А костюмчик затаскан-
ный, воротник на рубашке истертый... Встречали его на вокзале всей семьей. Пла-
кали, целовали, смеялись. Отец держался достойно. Только губы дрогнули, когда
увидел всех со ступенек вагона.
- Я же говорил: по ошибке! - сказал он. - Забудем.
Но нет, не забыли те годы ни мать, ни Иван. И сам отец не забыл. Не говорил то-
лько о том времени.
А сейчас Худолеев как бы воскрешал прошлое. И в этом прошлом личные судь-
бы отца и Михеича стояли рядом.
"Рядом? - Иван был удивлен своим открытием. - Не может быть!"
Он настолько углубился в воспоминания, что не сразу мог сообразить, что хочет
от него Худолеев.
- Ты солил? - спрашивает его Михеич.
- Солил.
- Жаль. -7-
- А что?
- Самое вкусное выбегает.
- Ну, Михеич! Я подумал, ты медведя увидел. С тобой не соскучишься!
Он снял ведро с огня и разложил картошку по мискам.
- Не рано? - спросил Анин.
- Горячо - сыро не бывает! - ответил Худолеев.
Поев, Анин первым обтирает свою миску и поднимается. Спать!
Но отвлечься от своих мыслей Иван не смог. Он спросил тихо, еще не убежден-
ный, что надо вступать в разговор с уверенным в своей правоте малознакомым че-
ловеком.
- Значит, все что делалось - правильно?
- Правильно! - убежденно ответил Анин. - Потому что в том была объективная
необходимость.
- А жестокость?
- Жестокость лишь высшая мера необходимости. Петр Первый положил при ст-
роительстве Петербурга около миллиона жизней. А знаешь сколько в то время со-
ставляло население России?
- Сколько?
- Около пяти миллионов податных душ. Это значит около 20-30 миллионов че-
ловек.
- Значит, Вы считаете, что жестокость Петра Первого исторически оправдана?
- Жестокость никогда не оправдана, - ответил Анин. - Оправданной может быть
только необходимость.
- Необходимость в жестокости?
- Необходимость действия. Но может быть и жестокости. Политическая борьба
это борьба за власть крупных социально различных групп населения. И послабле- -8-
ния здесь чреваты. Пример - Парижская коммуна.
- Пострадавший этого не поймет.
- Пострадавший - возможно, но политически грамотный - непременно! - Анин
начинает устраиваться на ночлег. - Спать! Разговор интересный, мы его продол-
жим в другом месте.
- В ГПУ? - спрашивает Михеич.
Яков Родионович смеется долго, никак не может остановиться. Аж слезы выс-
тупили на глазах. Наконец он успокоился:
- Ну, Матвей Михеич!.. Поговорили!..
И снова утро, серое, но без дождя. Одежда почти сухая. Анин посмотрел на во-
ду, которую они вчера в темноте пили сырой. Мутная желто-молочная жидкость.
- И эту воду вчера мы пили с наслаждением!
Худолеев, не отвечая, ставит воду на огонь. Вскипятив, отламывает от плитки
небольшой кусочек чая и заваривает. Они пьют горячий чай с маленьким кусоч-
ком хлеба, потом Анин шарит по карманам, выскребая последние крошки махор-
ки. Но, все что можно было, он выскреб еще вчера. Он отряхивает табачную пыль
и поднимается.
- Пошли.
И снова болота, чаща, густые заросли пихтача, повальник, гари. Они идут мед-
ленно, очень медленно, часто делая остановки. Иногда попадаются кедровые ши-
шки. Они вышелушивают орехи и на ходу грызут их. Это приглушает голод, но
отвлекает и один раз Анин проваливается в болото по пояс, а второй раз падает и
промокает "до нитки". Они выбираются на пригорок и, пока он сушится, Худоле-
еа копает шурф. Копает он удивительно быстро и аккуратно. Анин еще не успева-
ет обсохнуть, а метровый шурф уже готов. Глубже копать нельзя, проступает во-
да.
Анин перетирал пальцами влажный белый песочек со дна шурфа, когда Михеич -9-
прервал его размышления.
- Однако, странно Господь Землю сотворил. На правом берегу горы, грунт каме-
нистый, золотишко водится. А здесь низменно. Куда ни ткнешь, песок да глина. К
чему бы так?
- Я скажу, - ответил Анин, - только не по богу, а по науке... В давние времена
земля раскололась, там, где теперь Енисей. Правый берег стал подниматься, ле-
вый опускаться.
- Бывает разве такое? - недоверчиво переспросил Михеич.
- Бывает. Как объяснить тебе не знаю. Ты сам должен знать больше, чтобы по-
нять. Но, поверь. Наука говорит, что бывает. Так вот, когда правый берег подни-
мался, а левый опускался, с гор в низину устремились ручьи, реки, талые воды.
А реки и ручьи что несут? Сам знаешь - песок, гальку. А в низине вода застаива-
лась, значит накапливались глина, торфа. Это все еще до раскола. А когда раско-
лолась земля, Енисей лег и отделил горы от низины.
На щеку ему падает первая капля дождя. Он вздрагивает. Надо идти, пока опя-
ть не промокли.
И снова спуски, подъемы, болота, завалы. Мы идем со скоростью примерно 1-2
км в час. Над головой тучей вьется мошка. Идем в сетках. Это затрудняет наше
продвижение, но имеет то преимущество, что ветки не так больно хлещут и цара-
пают лицо.
А день опять кончается. Второй день. По предварительной наметке сегодня до-
лжны были выйти к зимовью, значит завтра рискуем не дойти до заимки Пимуши-
ных. А мы итак уже второй день под дождем.
Анин снова останавливается и сверяется с картой и компасом.
- Надо бы пройти сегодня еще немного, - говорит он.
Но деревья впереди уже становятся неразличимыми.
Привал подобен вчерашнему. Темнота. Костер. Лежаки из двух бревнышек.-10-
В чайнике булькает вода...
Все устали. И то, что не вышли к зимовью, удручает. Не заблудились ли. Тайга
справа, тайга слева, тайга над головой. Вокруг тайга, мокрая, густая, неразличи-
мая. Ты как под водой. Вынырнуть бы, да оглядеться. А как?
Вдруг Михеич нарушил молчание.
- Нет, однако. Если бы на месте Енисея была трещина, то вся вода под землю
бы ушла. Нет?
- Ну, Михеич! Ты даешь!
- А все-таки?
- Так разлом земли еще не трещина. Породы плотно прилегают, палец не про-
сунешь. Это так называемые "ослабленные зоны". И вода по ним поднимается, а
не опускается. Справа она с гор стекает, то есть выше лежит, слева ее мерзлота
подпруживает. А под Енисеем, в ослабленной зоне, водоупорные глины. И путь
грунтовым водам только наверх. Потому Енисей такой многоводный.
- Воля твоя, Господи! Чудеса творишь!
- Михеич! А ты веришь в бога? - спросил Иван.
- Раньше верил.
- А сейчас?
- Сейчас и сам не знаю. Думаю, бог есть. Только как он допускает такое?
- Что "такое"?
- Ну, чтобы не верили в него.
- Религия всему находит объяснение. Говорят: испытание он послал людям, -
сказал Анин. - За то, что не признали его, не поверили.
Михеич промолчал.
- А, кстати! Не слишком ли много испытаний? Война, например. Двадцать ми-
ллионов жизней только с нашей стороны. Разруха. Горе. А?
- Не хули бога! - угрюмо сказал Михеич.
- Веришь, значит. Правильно! Верить надо. Я тоже верю. Только ты в свое, а я -11-
в свое.
- В своего бога? - удивился Иван.
- В бога я не верю. Но мало говорить: "Бога нет!". Надо объяснить, что же есть.
Но если сказать "материя, или объективная реальность данная нам в ощущени-
ях" это мало что объяснит. Михеич скажет: "Бог?! Материя?! Какая разница".
А разница есть. Если мир создан Богом, то он неизменен. Неизменны и отно-
шения угнетения и эксплуатации, неизменна и созданная Всевышним природа. А
если мир объективен, т.е. существует реально сам по себе, то он и развивается по
законам диалектического материализма. Познав эти законы можно преобразовы-
вать мир на пользу человеку.
Вот мы, например, здесь затем, чтобы распознать закономерности Обь-Енисей-
ского водораздела и повернуть воды Енисея в Обь. А если воды текут по воле Бо-
га, мыслимо ли их повернуть?
Религия консервирует мышление, мешает реальному познанию, а следователь-
но и преобразованию общества и природы.
- Это как же? - не понял Михеич. - Против течения?
- Проект есть: повернуть воды сибирских рек в Каспий. Плотину поставят на
Енисее, ниже Осиновских порогов, уровень воды поднимут и потечет она в Обь
через Касовские галеи, там, где раньше волок лежал...
- Господи, - перекрестился Михеич. - Так это ж конец света! В священном пи-
сании сказано: "...и потекут реки вспять!"
- Нет, Михеич! Это не конец света. Это начало новой жизни. Ванюша наверня-
ка доживет, он молодой...
- Может быть, - сказал Михеич и стал устраиваться на ночлег.
Он положил под голову топор, на него шапку и лег на бревнышки, как на нары,
привычно и спокойно. Поверх себя он накинул телогрейку и из под нее смешно -12-
торчали его голые, мозолистые,изуродованные ревматизмом ноги.
Он лежал с закрытыми глазами, ощущая как с одной стороны его обогревает ог-
нем костра, с другой обдувает холодным ветерком с моросящим дождичком. Но
не это мешало ему заснуть. Растревожил его начальник разговорами. Повернуть
реки вспять! Сказка, конечно, но заманчива! Уж кому-кому, а ему, крестьянскому
сыну доподлинно известно, что может дать вода землям, пронизанным солнцем.
Особенно черноземам. Но все его существо восставало против нового. Это новое
лишило его родного крова, привела сюда на "тропу будущего", к человеку из дру-
гого мира. Этот человек не кричал на него, не командовал. Он ел с ним из одного
котелка, спал на таких же бревнышках. И ему не нравилось, когда его называли
"начальник". Значит ему м о ж н о было сказать слово поперек. А если можно,
то ох как хочется - поперек! Чтобы видел: и он, Михеич, человек!
Иван тоже заснул не сразу. Два бревнышка не казались ему жесткими. Он даже
удивился, до чего же удобно вот так, на этих бревнышках. С сумкой под головой
и телогрейкой поверх. Его ботинки сушились на двух колышках, но на ноги он
натянул сухие и потому теплые шерстяные носки, домашние. Он лежал и сквозь
невысокое пламя костра видел неподвижную фигуру Михеича. Смешно торчали
из под телогрейки его босые ноги. Блики огня ложились и на лезвие топора под
головой. И Иван вдруг подумал: "А что если он ночью топором, по доброй памя-
ти двадцать девятого года?" И тут же другая мысль, успокаивающая: "Однако, не
решится. В тайге он не заблудится. Факт! Но куда ему потом? На Енисей - спро-
сят: "С кем он был? Где они?" К кержакам? Дороги не знает. Когда выйдут к заи-
мке Пимушиных, тогда другое дело. Хоть и староверы там, а все-таки к нему бли-
же. В бога верят. Советской власти сторонятся. А здесь - нет! И Яков Родионович
спит спокойно..."
Но Анин не спал. Нет, его не беспокоили мысли о Михеиче. Он знал, видел:
Михеич смирился со своей участью. На решительное не способен. Нет для него -13-
ни дождя, ни тяжелых завалов, ни мокрых болот. Много месяцев прошло с того
дня, как он прочитал в "Литературной газете" статью В.Юрезанского "Цвести
садам в пустыне". В этой статье говорилось: "Сибирь, где протекают величай-
шие реки мира - Обь, Енисей, Лена - исключительно многоводна. Но воды Си-
бири идут через тайгу, через тундры, в край стужи, к Северному Ледовитому
океану. Они почти не служат нам. Надо эту географическую несообразность ис-
править!.. - и далее, развивая план инженера Давыдова, план поворота сибирс-
ких вод в пустыни Средней Азии, автор писал: Поднятая плотиной вода Оби по-
йдет обратно на юг и выйдя на южный склон Тургайских Ворот, поступит в Ара-
льское море, которое поднимется на один метр и из горько-соленого станет пре-
сным... Из Аральского моря могучий поток сибирских вод вступит в Сары-Камы-
шскую котловину, а из нее старым руслом Узбоя в Каспийское море. Водохра-
нилище, созданное подпором Оби, может быть усилено водами Енисея. Для это-
го у Осиновских порогов надо построить плотину, поднимающую уровень реки
на 70-80 метров и направить сток воды через водораздел междуречья в приток
Оби - Кеть...".
И вот теперь он идет по этому пути. Ему поручено провести первые изыска-
ния, протянуть первую ниточку, по которой потом в эту землю будут вгрызать-
ся экскаваторы. А ведь война, можно сказать, кончилась только-только. Еще не
восстановлено разрушенное. Люди еще не привыкли к гражданским професси-
ям. А страна уже смотрит в будущее. В далекое будущее! И красота его, Якова
Родионовича, профессии в том, что позволяет ему идти впереди века. Он сейчас
на дороге в будущее. Он уже видит, как высокая плотина поднимает уровень во-
ды в Енисее и они через Большой Кас, через Маковский волок устремляются в
Кеть, а оттуда в верхнюю Обь. Ради такого стоит потрудиться. Но с кем он дол-
жен выполнить эту работу? Михеич смотрит если не в прошлое, то из прошлого.
А Ивану хотя и жить в будущем, но что он знает о нем?..
Но усталость берет свое. Засыпает и Яков Родионович.
Утро, как утро, но без дождя. Уже хорошо! Костер горит не в полную силу, но-14-
все же не загас. Ночью, поочередно, они вставали и поддерживали живительное
пламя. Очередность, конечно, относительная. Кто первый почувствует, что мер-
знет, просыпался и подкладывал дрова. Но потом спит уже пока не встанет дру-
гой.
Над огнем сушат промокшую за ночь одежду, одеваются, обуваются. Михеич
кряхтит, натягивая резиновые сапоги - портянки великоваты, а оторвать жаль.
Анин на удивление молчалив. Он не говорит спутникам, что к зимовью на ру-
чье Пимушином они должны были выйти еще вчера днем, а к вечеру быть на за-
имке. Но сегодня уже начинается третий день пути, а они не вышли даже к Пи-
мушиному ручью.
Они идут, как и вчера и позавчера, молча, преодолевая заросли и завалы. Ос-
танавливаются чтобы раскопать шурф и опять - вперед сквозь чащу... И вдруг
просвет.
- Пимушиха!
Да, это она самая, долгожданная, желанная Пимушиха. Отсюда должна проле-
гать тропа к заимке.
Необычайная тяжесть сваливается с плеч Анина. Он шел правильно. А то, что
проходимость тайги оказалась ниже предполагаемой, так этого никто не мог пре-
двидеть.
Они переправляются по поваленным деревьям на противоположный берег, на-
ходят свежие следы человека, порубку и тропу. Потом находят зимовье. Его под-
мыло и оно провалилось в землю, одна крыша торчит, да и та заросла.
- Надо же! - удивляется Иван. - Вслепую, и так точно!
- Во-первых, не вслепую, - поправляет его Яков Родионович. - Шли по компа-
су, я шаги считал. Во-вторых, главное: я знал, куда иду, так сказать - видел цель!
Завалы, болота... Приходилось, конечно, отклоняться, но сбить с пути они не мо--15-
гли.
- Шаги считать? Это же обалдеть!
- Три шага - два метра, к этому быстро привыкаешь. Я даже дома на улице по-
рой ловлю себя на том, что иду и шаги считаю...
Они уже не хотят ни есть, ни отдыхать. Идти, только идти. Но Михеич доста-
ет из рюкзака лоток.
- Я помою маленько, - говорит он.
- Помой, - соглашается Анин. Он знает, Худолеев ищет золото. Что ж, пусть
ищет. - А мы пока чаек соорудим.
Берега Пимушихи не для прогулок. Они густо заросли тальником, завалены
буреломом. Идти можно только у берега по воде.
Михеич ищет место откуда удобнее взять пробу на промывку и Яков Родионо-
вич с Иваном слышат как он чертыхается:
- Не река, змея! Лешак ее забери!
Анин пользуется остановкой, чтобы сделать необходимые записи в дневнике,
а Иван раскладывает костер и подвешивает на огонь чайник.
Некоторое время они сидят молча. Потом Анин прячет в полевую сумку днев-
ник, а Иван говорит:
- Занятный мужик Михеич. Смотришь на него, то страшно становится, а то жа-
ль, хоть плачь.
- С чего слезы-то? - спрашивает усмехаясь в бороду Анин.
- Неустроенный он какой-то.
- Оттого и неустроенный, - спокойно говорит Анин, - что смотрит если не в
прошлое, то из прошлого. А мы сейчас на тропе в будущее.
Проклиная господа бога и всех святых возвращается мокрый до пояса Михеич.
Он сразу стаскивает сапоги, выливает из каждого по кастрюле воды, и кладет их -16-
подошвами к костру. Затем начинает стаскивать штаны.
- Провалился? - спросил Анин.
- Берег осклизлый. Не удержался.
Михеич развешивает на просушку штаны и остается в грязно-серых подштан-
никах. Они тоже мокрые, но Михеич машет рукой:
- Высохнут. На мне.
Он смывает на железный совочек мокрый шлих с лотка и сушит его над огнем.
В одной руке он держит совок, в другой кружку с горячим чаем. И сам - в подш-
штанниках!
- Цирк! - говорит Иван. - Тебя, Михеич, сейчас только за деньги показывать.
Анин не дает развить эту увлекательную тему:
- Шлих черный?
- Черный, - ответил Михеич. - Не блеснет даже.
- Да! - соглашается Яков Родионович. - Здесь вряд ли будет золото.
- Для чего ж копаем тоды? - Как бы сам с собой разговаривает Михеич.
- Канал здесь будет, - говорит Иван.
- Канал... Канал... - бурчит Михеич и начинает напевать:
- То дождь, то снег, то мошкара над нами,
Сидим в тайге с утра и до утра...
- Михеич! - обрывает его Анин. - Спел бы что-нибудь другое.
Худолеев смотрит на него волком.
- А что, по ухам бьет?
- Будь человеком! Не ставь в неудобное положение.
- А что? Заложишь?
"Наглеет Михеич!" - подумал Иван. - А что будет, когда выйдем к заимке? Хоть
и староверы там, а все к нему ближе. В бога верят. Советской власти сторонятся".
- Ладно. Шуткую я. А вот как насчет послабления? Слышал я, понапрасну лю- -17-
дей ссылали?
Иван заметил, что Яков Родионович не ответил на прямо поставленный вопрос.
- Ну как, обсох? - спросил он. - Идти надо... А то, вот, возьми у меня штаны за-
пасные.
- Все равно мокнуть, - бурчит Михеич, натягивая наполовину сырые штаны.
И действительно, с серого неба снова накрапывает мелкий холодный дождичек.
Анин выверяет тропу и берет курс на заимку. До нее остается километров 10-11.
Дождь продолжается. Анин идет по привычке считая шаги. Шаги считает "трой-
ками" - левой раз, правой два, левой три, правой четыре... Умножишь на два, по-
лучишь метры. Вот и сейчас, он ведет счет и засекает время. В первый час про-
ходят 1625 "троек" - три с четвертью километра. Останавливаются, так как опять
мокры насквозь. Снова костер, снова выливают воду из сапог, выжимают носки и
портянки. Штаны снимают и держат над огнем как трубки - теплый воздух про-
ходит сквозь них, как сквозь трубы для "буржуек" - так сушить быстрее...
За второй час проходят около четырех километров. Еще немного и еще чуть-
чуть и вон она, Пимушиха. Уже видны крыши.
Заимка всего на два домика. На лай собак выходят двое мужчин. Они вопроси-
тельно смотрят на пришедших, которые стоят за калиткой и мокнут.
Несмотря на темноту и моросящий дождь можно различить, что один из них
высок ростом и плотного телосложения, второй - ниже на пол головы, но тоже
плотный, коренастый. У молодого в руках ружье.
Так они стоят некоторое время, две группы незнакомых людей, разглядывая
друг друга в темноте. Потом Анин спрашивает:
- Мы из экспедиции. Можно к вам?
- Заходите.
Изба просторная и чистая. В сенях мельничная установка с конным приводом,
в комнате большая русская печь, лавки вдоль стен. В красном углу большая ико- -18-
на Христа-спасителя в серебряном окладе. Под иконой полочка, покрытая руш-
ником. На ней две толстые книги: большая черная с золотым обрезом и помень-
ше в твердом красноватом переплете. Сразу видно старого издания.
Хозяин высокий, широколицый, подстриженный в кружок. Борода черная, ок-
ладистая, с проседью. Взгляд внимательный, выжидающий.
- Мы из экспедиции, - представляется ему Анин. - Я начальник отряда Яков Ро-
дионович Анин.
- Из Енисейска? - как бы между прочим спрашивает хозяин.
- Экспедиция в Енисейске. А мы к вам прямиком, с Енисея.
Хозяин критически оглядывает их грязную порванную одежду.
Кивает головой: - Похоже!
И снова смотрит вопрошающе: мол, здесь-то вам что нужно?
- Если можно, мы поживем у вас дня два-три? - говорит Анин. - А дальше на
Касовские галеи пойдем.
- Лады, - говорит хозяин. - Завтра потолкуем. Устали поди.
- Устали, - подтверждает Анин. - И промокли.
- Мать, - говорит хозяин не поворачивая головы. - Собери на стол гостей попо-
тчевать.
Из-за печи появляются женские фигуры, видимо хозяйка, невестка и девочка,
вероятно внучка хозяина. Одеты они в длинные темные платья. Головы повязаны
темными платками по-монашески, видны только лица от бровей до подбородка.
Хозяйка сноровисто достает ухватом из печи казан с еще теплой картошкой,
невестка приносит огурцы, творог, сметану. Хозяйка быстро выставляет снедь
на стол, деревянный, чистый, просторный. Внучка подает на чистом полотенце
круглый каравай, свежий, вероятно сегодняшней выпечки.
- Вы уж разрешите ваши мисочки, - просит хозяйка. - С посудой у нас плохо.
Мужчины - хозяин с сыновьями и гости, садятся за стол.
Сыновья, что выходили встречать, как и отец крепкие, широколицые, широко- -19-
костные. Хозяин заимки, Тимофей Савельевич, и его старший сын Федор, сразу
видно, одна плоть и кровь. Темные, бородатые, "сурьезные". Младший сын, Влас,
словно на отшибе. Он такой же стати, плотный, коренастый, но ростом ниже и,
главное, бритый и стрижен по городскому. И ходит немного в развалку. Пригля-
делся - ну, конечно! Из-за ворота выглядывает полосатая тельняшка. Чудеса!
Кержак в тельняшке!
Иван видит, как Влас прячет улыбку, нагибая голову. Чувствует, наверное, что
тельняшка здесь не к месту.
Единственно, что хочется сейчас гостям, так это обсушиться и лечь спать.
- А для согрева не найдется? - спрашивает Анин.
Старший сын выжидательно смотрит на отца. Тот чуть нагнул голову.
- Подождите, - говорит старший сын. Он уходит и вскоре возвращается с четве-
ртью медовухи.
Михеич, мокрый и незаметный до этого, подается вперед словно гончая, почу-
явшая добычу. Хозяин наливает каждому. Мутная желтоватая жидкость. Михеич
припадает к стакану и, не глядя по сторонам, выпивает одним духом, ставит ста-
кан на стол и выжидательно смотрит на хозяина.
- Поешь, - говорит Михеичу Анин и тот, словно проснувшись, тянется к миске
с горячей картошкой.
Яков Родионович тоже выпивает свой стакан залпом, но спокойно, словно не
медовуху пьет, а кефир. Пьет и Иван. Сладковатый напиток, после которого ста-
новится и теплее и веселее.
Выпивает стакан медовухи и хозяин, за компанию. Сыновья к медовухе не при-
кладываются.
Горячая картошка со сметаной! Кажется, что давно уже не ели так вкусно и
так сытно. Хозяин наливает еще по стакану. И снова Михеич проглатывает его,
словно боится не успеть. Хозяин не смотрит в сторону Михеича, но Анин чувст- -20-
вует, что у того нарастает неприязнь к Михеичу. Эта неприязнь появилась еще
раньше, когда Михеич, войдя в избу, попытался неловко перекреститься на ико-
ну. Ничего особенного, Михеич, как и хозяева, верующий. Но вера-то у них раз-
ная: у хозяев - старая, они староверы, и крестятся двумя перстами, а Михеич ве-
ры канонизированной при Петре I и крестится он тремя перстами. Вроде разни-
ца небольшая, а преграда непреодолимая. И теперь к тому же медовуха, точнее
торопливость граничащая с неприличием.
Хозяин наливает и по третьему стакану и по четвертому. Но все молча. Гости
насыщаются, хозяева наблюдают. Мужчины. Женщины, подав на стол, скрыва-
ются за занавеской, что отделяет простенок за печкой, словно и не было их.
"Надо будет образумить Михеича, - думает Анин, - и Ивану объяснить, где на-
ходимся".
Они согреваются и пьянеют. Им стелят на полу шкуру сохатого, тут же за лав-
кой, на которой они сидят. Покрыться дают три тулупа. Они валятся спать в пря-
мом смысле этого слова. Едва хватает силы снять верхнюю мокрую одежду.
Спать!.. Спать!.. Спать!..

Tags: геология
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments