Трагедия Берельского ледника... Виктор Музис

В районе известного на Алтае Коккольского вольфрамо-молибденового месторо-
ждения когда-то стоял рудник. Здесь еще сохранились рудничные постройки: жи-
лые дома, загоны и строения для скота. Но окна в домах теперь повыбиты, печи
разрушены, комнаты занавожены и чтобы поселиться в них надо потратить целый
день на уборку.
Зато из домиков рудника видна огромная морена - скопление камней, вынесен-
ных ледником с гор. Гигантской подковой она охватывает язык Берельского лед-
ника. Изогнутый лобовой вал морены достигает высоты 30-35 этажного дома.
Длинные и узкие боковые валы, подобно железнодорожным насыпям, уходят вг-
лубь ледника к скалам и ледопадам Белухи. Ее два снежных пика еще вчера пря-
тались в облаках, а сегодня стоят горделивые и безмятежные, четко вырисовывая-
сь на фоне синего неба.
Особенно отчетливо видны верхние 300 метров восточной вершины. Ветер сдул
снег с вершинного гребня и отсюда, снизу, он выглядел черным. Зато на юго-вос-
точном склоне толщина снега была не менее 150 метров, и было видно как он спо-
лз, образовав гигантскую трещину.
Я рассматривал в бинокль крутые снежные карнизы Белухи, когда за моей спи-
ной раздался крик:
- Едут! Едут!

По тропе из долины к домикам поднималось несколько всадников. Мы ждали
караван с продуктами, но это были не наши.
Я смотрел на всадников и думал о том, что даже в таком глухом и удаленном
уголке как Катунские горы постоянно кто-нибудь да ходит. Мы встречали здесь
туристов, лесовиков, скотоводов и охотников. И вот еще одна группа людей. -2-
Кто они? Что позабыли в этих краях?
Я разглядывал их в бинокль и еще прежде, чем они успели подъехать, опреде-
лил кто они.
Только у альпинистов можно встретить такие открытые, мужественные, загоре-
лые лица. Только у альпинистов можно увидеть этот ни чем не передаваемый ко-
лорит одежды: зеленые штормовые костюмы, ботинки с триконями, шляпы и ша-
почки разных фасонов - от фетровой "тирольки" со шнурком до вязаного колпач-
ка с помпушкой.
Только у альпинистов бывает такая "спайка", что, когда смотришь на всех, ка-
жется, что видишь одного человека. Всех их отличала какая-то особая ухватисто-
сть. Всех, кроме двоих.
Эти двое также привлекли мое внимание. Один из них был парень высокий, бе-
локурый, хорошо сложенный. Но лицо его было угрюмо и держался он несколько
поодаль остальных. Вторая - девушка, маленькая, непередаваемо славная. Она с
детской непосредственностью оглядывалась на горы и на белокурого парня, и де-
ржалась рядом с ним, словно их связывало что-то такое, что в то же время и отде-
ляло от остальных.
В короткий срок нам стало известно, что побудило этих людей приехать сюда.
Летом, а точнее в июле месяце, в район Белухи вышла группа туристов, возглав-
ляемая белокурым парнем - его звали Андреем, и девушкой - имя ее было Анюта.
Был во главе турпохода еще и третий. Сказав товарищам, что они пойдут посмо-
треть перевал в Катунь, эта тройка решила подняться на Белуху. Они не знали под-
ходов к вершине и пошли со стороны Берельского ледника - храбрость равнознач-
ная глупости. У них не было "кошек", ледовых и скальных крючьев, веревки необ-
ходимой длины и прочности. Изо всей тройки только Андрей был альпинистом. -3-
Кончилось тем, что еще на подходах к Белухе один из них, тот самый, третий - по-
пал под лавину и был сметен ею.
- Как это произошло?
На этот вопрос Андрей только пожимал плечами.
- Антон замешкался, - хмуро отвечал он. - Несчастья могло и не быть.
Альпинисты сообщили нам, что среди туристов распространен слух, будто Ан-
тон был убит на почве ревности. Сейчас он лежал захороненный снегами на Бере-
льском леднике. Альпинисты шли на розыски его тела, Андрей и Анюта сопрово-
ждали их, чтобы показать место происшествия.
Преступление или несчастный случай? Я не верил разговорам о преступлении,
но Анюта, неизвестно почему, все-таки перестала казаться мне симпатичной. Я
сам не мог объяснить почему. Вероятно, виною тому была ее улыбка. Андрей хму-
ро отмалчивался и держался в стороне и казалось, его тяготит сознание вольной
или невольной вины. А она улыбалась! Это было непостижимо! Как она могла
улыбаться?! Как могла не сдвинуть брови при одной только мысли, что ее друг и
спутник еще недавно живой и теплый, лежит сейчас погребенный лавиной где-то
среди льда и скал и что могут даже не найти его тело?
...Мы вышли на ледник одновременно, но вскоре альпинисты оторвались от нас,
ушли вперед. Со склонов гор рушились камни, иногда беззвучно, иногда предуп-
реждая о своем срыве характерным треском. И каждый раз, слыша как срывается
камень, я думал об альпинистах. Перед моими глазами все еще стояла небольшая
вереница людей, растянувшихся по белому заснеженному полю ледника. Сгиба-
ясь под тяжестью огромных рюкзаков, они привычно следовали друг за другом.
Маленькие фигурки на дне гигантского коридора. Стенки коридора имели кило- -4-
метровую высоту. Ледник под ногами рассекали трещины. Альпинисты дойдут
до ледопадов, поставят палатки и будут искать. Искать, искать пока не найдут.
Будут каждый день подвергаться опасности попасть под камнепад или быть сме-
тенными лавиной. Подвергаться опасности за чужую оплошность, за чужую нео-
смотрительность, или, страшно подумать, за чужую глупость. Да, глупость! Не
надо было отступать от предписанного маршрута и ничего не случилось бы.
Эта мысль все время возвращается ко мне. Какая нечистая сила потянула их
на ледник? Вот он лежит передо мной: восемь ледопадов крутыми неровными
потоками спускаются между скалами, похожими издали на гигантские черные
столбы. Лед изломан, разбит трещинами, топорщится отдельными глыбами, каж-
дая из которых равна четырех-пятиэтажному дому. Здесь не подняться не только
новичку, но и перворазряднику...
Солнце уже касается верхушек гор, а это значит, что скоро наступит темнота.
Надо возвращаться. Продольные трещины тянутся параллельно спуску. Иногда
их можно обойти, иногда перепрыгнуть, иногда переползти по хлипкому снежно-
му мостику. Но чем ниже мы спускаемся, тем спокойнее идти. Ледник из закры-
того превращается в открытый, т.е. на нем нет маскирующего трещины снега, да
и трещин по сути уже почти нет. Зато появляются небольшие лунки наполнен-
ные абсолютно чистой прозрачной водой. Я останавливаюсь напиться. Вода та-
кая холодная, что нос и губы мгновенно мерзнут. Я жмурюсь от холода, а когда
открываю глаза, то прямо перед собой перед небольшим ледяным бугорком ви-
жу какой-то прямоугольный черный предмет. Сначала я думаю, что это просто
темные пятна плывут перед моими глазами, но вот зрение снова устанавливает-
ся, а черный предмет не исчезает. Наоборот, я теперь отчетливо вижу, что это
небольшая записная книжка. Видимо, кто-то из альпинистов наклонялся напить- -5-
ся и выронил ее из нагрудного кармана.
Я поднимаю книжку и открываю на первой странице. Ни титульного листа, ни
имени, ни фамилии. Но первые же фразы заставили меня насторожиться.
Перелистал несколько страниц, сомнений не оставалось - это был дневник того
- третьего! На страницах, покрытых полурасплывшимися от сырости строчками,
таился секрет происшествия. Но читать эти строки здесь же, немедленно, не бы-
ло возможности. Сумерки сгущались в темноту. На долину опускался туман. На-
до было спешить.
В лагере уже беспокоились о нас. В темное небо одна за другой взлетали раке-
ты. Их бледно-зеленый свет на минуту разрывал черный полог мрака и тогда ви-
дны были силуэты домиков. Светился красноватым светом костер, слышались
голоса. Приятно было чувствовать, что тебя ждут товарищи.
За ужином у костра я тоже не стал рассматривать находку. Ноги мои ныли, как
будто их целый день вязали узлом. "Завтра" - решаю я, поднимаюсь и иду в свою
комнату спать.
........................
Сколько времени я спал и спал ли вообще не знаю. Мне казалось, что я только
закрыл глаза и тотчас же открыл их. В комнате стояла кромешная темнота. Зана-
вешенное брезентом окно как будто не существовало вообще. Я протянул руку
к месту, где лежали спички и засветил свечу. Мой напарник по походу спал ря-
дом, из спального мешка торчала только его кудлатая голова. Часы показывали
три ночи. Я достал найденную на леднике записную книжку и открыл на первой
странице.
"Ведение дневника хлопотное и никому не нужное дело, - прочитал я началь-
ные строки, - но я не могу больше молчать. Мне так нужно сейчас с кем-нибудь -6-
поговорить. С ней поговорить. Я совершенно запутался и, кажется, не понимаю
теперь даже самого себя..."
Пламя свечи вздрагивало, неровные подмоченные строчки не всегда можно
было прочесть, но мало по малу я вникал в существо написанного и передо
мной как живые вставали три человека - Антон, Андрей и Анюта.
"...Мы все трое на "А", все трое всегда вместе, - писал Антон. - Но среди нас
троих первое место по праву принадлежит Анюте, чудесной маленькой женщи-
не, человечнейшему человеку изо всех нас.
Помню, мы еще числились студентами третьего курса, когда на первой клини-
ческой практике она очень просто предложила свою кровь для переливания бо-
льному. А потом, в аспирантуре, она позволила профессору впрыснуть себе в
вену новую вакцину.
- Ничего особенного, - говорила она, принимая поздравления по случаю удач-
ного завершения опыта. - Это же не то, что переплыть на плоту через океан...
Я знал, что и у отважных путешественников на Кон-Тики, и у астронавтов, со-
бирающихся на Луну, и у профессора, выработавшего новую лечебную вакци-
ну - все рассчитано, построено на твердых научных данных, и тем не менее су-
ществовал один шанс из тысячи, который решал - жить человеку или не жить!
И нужна была большая любовь к делу, большой, особый талант, чтобы ввести
себе в кровь 20 кубиков неизвестной вакцины.
И у нее был такой талант.
Я не был ни Суриковым, ни Перовым, но мне хотелось нарисовать ее. Я отли-
чался рисунками еще в школе. На медицинском факультете, чтобы лучше поня-
ть анатомию человеческого тела, я рисовал с натуры и посещал одно время ху- -7-
дожественную студию. И я видел: "Вот этот поворот головы выражает ее гор-
дость!"
"Вот эта линия шеи выражает ее женственность...". Я рисовал ее тайком, где-
нибудь из уголка в пол оборота, чтобы все остальное сливалось во что-то неяс-
ное, а шея привлекала к себе внимание, чтобы сразу было видно - нет, это не
просто шея - это мягкость, нежность, любовь, счастье. Это глубина чувства и
полнота его.
Она смотрела мои рисунки, говорила: "Похоже", - и глаза ее светились. И бы-
ло в них еще что-то непонятное мне. Но спрашивать я боялся.
И Андрей тоже видный и талантливый. Крутые плечи делают его фигуру уг-
ловатой, но при высоком росте это выглядит красиво. Однажды мы с ним пере-
ходили в брод горную речку, обнявшись за плечи, так называемой "таджикской
стенкой". Он шел справа от Анюты, а я слева. Вода вокруг бурлили и пенила-
сь, стремилась оторвать ноги от неровного каменистого грунта, толчками норо-
вила сбить равновесие, поднималась выше пояса, делая тело невесомым. Но
плечо Андрея было несокрушимо. Казалось, нет ничего крепче его плеча, - то-
лько держись, не отпускай от себя.
Но особенную красоту и силу он проявляет на скалах. Легко, почти невесомо
поднимается он по гладкой стене. А когда он становится на скалу - красиво вы-
двинув вперед правую ногу и перекинув через плечо и руку веревку - я подни-
маюсь за ним уверенно, словно меня влечет кверху неведомая сила. И лишь с
достигнутой высоты мне становится страшно глубины, которую я только что
преодолел.
А Андрей не знает, что такое страх.
- Альпинистом надо родиться, - улыбаясь говорит он. И мы не можем с ним
не согласиться.
А я? Какое место занимаю я в этой тройке? В чем мой талант, если не счита- -8-
ть способности к рисованию. Ответ на этот вопрос я получил совершенно нео-
жиданно. И дала его мне Анюта.
Мы вышли на шумную и бурную реку и решили один день отдохнуть. Пос-
ле завтрака, теплым солнечным утром мы втроем сидели на берегу и, вслуши-
ваясь в гул воды, молчали.
Неведомо где взяв разбег, вода стремительно неслась по тесному каменис-
тому руслу. Белые буруны покрывали ее поверхность курчавыми барашками
и лишь в узкой глубокой протоке, отделяющей от берега вытянутый галечни-
ковый островок, она шла плотной темной и, казалось бы, лениво-спокойной
массой. Но бег ее был также бесконечен.
Я смотрел на ее вечно живую, вечно новую, вечно изменчивую поверхность
и почему-то вспоминал древних греков, которые считали воду первоматерией,
основой всего существующего.
- Красота какая, - сказал я, обращаясь к Анюте.
Но она вдруг посмотрела на меня как-то странно.
- Ты созерцатель, - сказала она. - А скажи, глядя на эту реку у тебя никогда
не появлялось желание переплыть ее?
Она назвала меня "созерцателем" и это слово прозвучало обидно, хотя при-
знаться, сумасшедшего желания переплыть протоку у меня действительно ни-
когда не появлялось. Я не ответил ей.
Тогда она обратилась к Андрею.
- Как ты думаешь, я переплыву протоку?
- Брось, - лениво сказал Андрей. - Такие шутки обычно кончаются плохо.
- А ты переплыл бы? - спросила она его.
- Может быть.
Андрей не смотрел в ее сторону и речь его была нарочито медлительной.
Мне всегда казалось, что он считает себя третьим в нашем обществе и поэтому
старается держаться несколько обособленно. Но Анюта ему нравилась. Я чу- -9-
вствовал это.
Анюта, между тем, поднялась и подошла к кромке воды. Протока была не
широка и как будто без камней, но стремительность течения была здесь не ме-
ньше чем в главном русле, ей это было известно также хорошо как и нам.
- Не дури, - все также лениво предупредил ее Андрей.
Я смотрел на нее, по-прежнему уверенный, что она не осуществит своего су-
масбродного замысла.
Но Анюта вдруг резко взмахнула руками и кинулась в воду.
Мы с Андреем вскочили, как будто подброшенные землетрясением. Протока
имела изгиб выпуклой стороной к нашему берегу. Ее сносило быстро и неудер-
жимо, и хотя Анюта упорно и даже отчаянно старалась пробиться к острову,
но никак не могла преодолеть стрежень. Ее проносило мимо и было страшно
даже подумать, что произойдет, когда из протоки ее вынесет в порожистое рус-
ло.
- "Бежать! Кинуться наперерез! Хотелось толчком помочь ей выбраться из
бешенной струи!"
Я не успел еще подумать об этом, как оказалось, что мы с Андреем уже бе-
жим по каменистому берегу, бежим изо всех сил. Надо обогнать ее, иначе ни-
какого смысла кидаться в воду. В воде ее не догонишь.
Но и по берегу догнать ее было не так просто. Огромные валуны загроможда-
ли берег. Их надо было обходить, прыгать с одного на другой и еще неведомо
что надо было делать, чтобы поспевать за ней, поспевать хотя бы не теряя ее из
виду.
Анюта никогда не производила впечатления сильной женщины, а тут посреди-
не протоки ее фигурка казалась особенно маленькой и беспомощной. И вот я
все-таки потерял ее из виду.
А когда, задыхаясь от быстрого бега, я вскочил на камень повыше... Анюта
уже плыла по ту сторону быстрины. Судорожными взмахами рук, последними -10-
усилиями она выгребала к откосу. Еще бы чуть-чуть и ей бы не выбраться.
Но вот она на спасительном берегу, ухватилась за камни, дышит тяжело и
глубоко. Потом поднялась и помахала нам рукой, как ни в чем ни бывало.
Андрей кричал ей, чтобы она не смела плыть обратно, чтобы отдохнула пока
он сбегает за веревкой и организует переправу. Она кивнула головой в знак со-
гласия и легла на камни. Она лежала на камнях и мне казалось, что она уже ме-
ртвая, а я сидел на этом берегу, бессильный ей чем-нибудь помочь, и смотрел
на нее, и в сознании моем, как в тесной клетке, безостановочно билось слово:
"...созерцатель...созерцатель...созерцатель...".
Вернулся Андрей. Смотав веревку кольцами, он старался забросить ее на
другой берег, но как только веревка касалась воды, ее тот час же сносило.
- Не надо, - крикнула Анюта. Она поднялась и прошла к верхней части остро-
ва.
Обратно плыть было легче. Та самая струя, которая раньше относила ее от ос-
трова, теперь благополучно прибила к нашему берегу. Вскоре Анюта стояла ря-
дом с нами. Андрей, злой и сумрачный, свертывал кольцами мокрую веревку и
молчал. А она заглядывала ему в глаза и смеялась.
Чему она смеялась?
Потом, вечером, в палатке, она говорила мне:
-Андрей очень славный, не правда ли?
Мне было не очень приятно слушать подобные высказывания и она видимо
почувствовала это. Взяв меня за руку повыше кисти, она сказала как можно ла-
сковей:
- Ну что ты нос повесил. Ведь мы с тобой друзья.
Да, мы были друзьями, но разве настоящие друзья напоминают об этом?
Друзья! Мне всегда казалось, что это слово соединяет меня с ней. -11-
Для меня слово - друг! - синоним любви, синоним чувства, которому нет
края, нет предела. А для нее, оказалось, под понятием "друг" подразумевался
определенный круг отношений, ограниченный узкими рамками "дружбы"... Ка-
кой дружбы? - спрашивал я сам себя. - Разве дружба может быть чем-то ограни-
чена? Разве дружба сама по себе может являться ограничением?
Но ее прикосновение имело удивительную власть надо мной. И я успокоился,
поверил ей. Да разве я мог ей не верить?!..."
Глаза мои устали. Неровные строчки сливались в одну. Я отложил дневник и
задумался. Темная ночь скрывала трех человек, судьбы которых и характеры
вставали передо мной в самом обнаженном, самом откровенном виде. Двое
спали сейчас в палатке там, на леднике, третий лежал погребенный снеговой
лавиной. Печальный конец неизвестного мне продолжения. Неужели тот, тре-
тий, Антон, не понимал, что происходит? Неужели он не понимал, что настоя-
щая любовь пришла к Анюте только сейчас. Что это вроде прозрения и ничего
с ним нельзя поделать.
Мне так хотелось узнать, что же понял Антон, так хотелось, чтобы он понял
все правильно и поступил правильно, что несмотря на то, что глаза мои еще не
отдохнули, я снова взял дневник.
"...Я не могу ей не верить, - с новой строки писал дальше Антон, - но и не
могу уже верить безоговорочно. И если раньше я замечал только то, что могло
подтвердить ее любовь ко мне, то теперь стал замечать и то, что отделяет ее от
меня. А таких фактов не мало. Однажды она хотела вымыть голову и уже сог-
рела воду, когда подошел Андрей - он уходил разведывать тропу. Она забыла
обо всем, кинулась разогревать ему ужин. Он сидел к ней спиной и ел, а она
неотрывно смотрела ему в затылок, нежным, ничего кроме него невидящим -12-
взглядом.
В другой раз я вошел в палатку и увидел, как она поспешно отдернула руку
от него, мне показалось, что она перебирала его волосы.
В третий раз она сама подошла ко мне и спросила:
- Скажи, правда, что я веду себя по отношению к Андрею нескромно?
Было по крайней мере нетактично с ее стороны обращаться ко мне с такими
сомнениями.
Я спросил:
- Кто тебе это сказал?
Она замялась.
- Неважно...
Тогда я снова спросил ее:
- Ну, а как ты сама оцениваешь свое отношение к Андрею?
- Мне он нравится, - ответила она с запинкой... - Очень нравится.
Потом взглянула прямо мне в глаза и заговорила быстро и даже, я бы сказал,
умоляюще:
- Пойми, я ничего не могу с собой поделать. Тогда на реке, помнишь, когда
мы переходили вброд "таджикской стенкой", он обнял меня за плечи, я чуть не
закричала...
Она говорила что-то еще, горячо, страстно, проникновенно - я не слышал ее.
В ушах моих стоял ее крик, ее не сорвавшийся крик. Это был крик трепетного
ожидания, крик всепоглощающей любви, которая по силе своей могла сравни-
ться только с моей любовью к ней. Но ведь любила она не меня? Зачем она
мне все это рассказывала? Я мог простить ей все обиды, мог мириться с ожида-
нием равным бесконечности, служить ей во всем не требуя ничего взамен. Но
все это могло быть лишь если бы она подошла ко мне с открытым сердцем. А -13-
если в ее сердце другой, то вообще имела ли она право подойти ко мне?
- Чего же ты молчишь?
Она спрашивала меня кажется уже во второй раз, но я не мог бы ответить ей,
если бы даже и слышал. Рот ка будто судорогой свело. В тот момент во мне
была такая пустота, что даже космос по сравнению с ней казался сейчас густо
населенным..."
Несколько следующих страниц были подмочены настолько, что невозможно
было что-либо разобрать. А дальше следовала такая запись:
"...Изменился я. Раньше, бывало, где народ не соберется кучкой, я всегда в
середине. А теперь ни к кому не подхожу, ни с кем не вожусь, ни на кого смот-
реть не хочется. И к ней я стараюсь подходить меньше, чем к кому-либо. Но
мы живем слишком тесно, чтобы перемена в наших отношениях могла остать-
ся незамеченной. И однажды она меня спросила:
- Ты на меня сердишься? За что?
Я постарался уклониться от разговора и сказал, что нет, не сержусь.
- Просто мне не очень весело, - сказал я.
- Нет, сердишься, - настаивала она. - Я же вижу... Но почему?
Лицо ее стало красным, глаза повлажнели. Казалось она вот-вот заплачет. И
мне захотелось, невероятно захотелось улыбнуться ей, успокоить, чтобы все
было хорошо, чтобы все было по прежнему. Но, шестое чувство, чувство худо-
жника подсказывало мне:
- Эта улыбка - ложь! И слова, что она произносит - ложь! Это не близкий те-
бе человек.
Она как прежде ласково взяла меня за руку, но я вздрогнул, словно меня уда- -14-
рили в сердце.
- Я не сержусь, - скорее машинально, чем сознательно повторил я. - Мне так
легче... А для тебя это все равно... Андрей... Да мало ли...
Я не хотел говорить ей об Андрее. Это вырвалось у меня непроизвольно, про-
сто я не сдержался. А она? Почувствовала ли она в моих словах намек на прав-
ду, или она сама давно знала эту правду и, как и я, не хотела говорить о ней вс-
лух, так или иначе, но она отпустила мою руку и сказала, покачав головой:
- Нет, не так просто найти еще такого человека, такого друга как ты...
И глаза у нее были грустные-грустные, но тем не менее она не сделала ника-
кой попытки удержать меня около себя.
Так мы вышли к Белухе. С перевала из Орогочана в Кокколь нам открылось
море горных хребтов с неровными зубчатыми гребнями. Одни из них покрыты
снегом, другие остаются черными. Это высокие горы, но над ними всеми воз-
вышается гора гор, самая высокая вершина Горного Алтая и Сибири - гора Бе-
луха. Ее белая двуглавая вершина кажется врезанной в синее июльское небо и
все остальные вершины и гребни по сравнению с ней кажутся незначительны-
ми и незаметными.
Уже самый последний турист поднялся на перевал, уже первая группа стала
спускаться дальше на запад, где приветливо светилась на солнце зеленая доли-
на Белой Берели и виднелись какие-то домики, а мы трое, - я, Андрей и Анюта
- все еще стояли на пустынном, засыпанном камнями перевале и смотрели на
Белуху.
И Андрей сказал:
- Подняться бы на нее.
И мы посмотрели друг на друга, как разбуженные, словно встретились пер-
вый раз, только что вот на этом перевале и присматриваемся друг к другу.
Вечером, когда мы сидели у костра, а горы вокруг были скрыты во мраке, -15-
снова зашел разговор о восхождении, и начала его Анюта.
- А что если нам и правда попробовать подняться на Белуху? - тихо спроси-
ла она.
Я промолчал. Подобная экскурсия выходила за рамки утвержденного нам
маршрута и вообще, мысль о попытке восхождения так походила на идею пе-
реплыть протоку, что я не нашел что ей ответить.
Впрочем, Анюта ждала ответа не от меня. Она смотрела на Андрея и мне по-
казалось, что она вообще не помнит о том, что я сижу рядом.
Андрей тоже молчал и Анюта спросила еще раз:
- А что, это очень трудная вершина?
- Средняя, - сдержанно ответил Андрей. - Категория 2-Б.
Он, конечно, лучше нас понимал риск подобного восхождения, но и жела-
ние подняться на Снежную Королеву Алтая у него было сильнее, чем у нас.
Он колебался и эти колебания были понятны мне. Им руководил спортивный
интерес. Андрей по призванию был скалолазом. А она? Зачем ей необходимо
лезть на эту гору? Зачем ей понадобилось переплывать протоку? Зачем... И
вдруг я понял: она хотела быть все время с ним рядом! Хотела показать ему,
что такая же смелая, такая же бесстрашная как и он! Хотела разделять с ним
его стремления, его интересы, хотела понравиться ему.
Я не мог высказать своих мыслей вслух, но вмешался в разговор и стал воз-
ражать против восхождения. Она отвечала мне резко, зло, как будто я оби-
жал ее лично. А я тоже горячился...
И чем больше я выходил из себя, тем более она упорствовала. Под конец
она просто не захотела меня слушать.
- Ты трусишь! - заявила она и отвернулась.
Спор решил Андрей.
- Я схожу завтра, посмотрю подходы, - сказал он.
Я надеялся на благоразумие Андрея. Кроме того, у меня был еще один со- -16-
юзник - непогода! В случае дождя вопрос о восхождении снимался сам собой.
Но следующий день опять оказался солнечным. Андрей ушел на Берельскую
морену. Мы отдыхаем, пополняем гербарий. С каким бы ответом не вернулся
Андрей, для меня ясно одно - я никуда не пойду сам и не пущу их".
Следующая запись начиналась с новой страницы, хотя предыдущая и не бы-
ла исписана до конца. Эта запись была последней.
"Утро. Небо ясное. Через полчаса мы выйдем на Белуху. Я иду. Она сказала,
что пойдут вдвоем. С нее это может статься, а я не могу отпустить их вдвоем
- если с ними что-нибудь случится, я ни когда не прощу себе этого. Но как тя-
жело мне идти с ними. Где же и когда я сделал ошибочный шаг? Где и когда
пропустил тот миг, когда она из близкого мне человека, стала чужим и дале-
ким? Неужели, когда мы переходили речку "таджикской стенкой"? Быть мо-
жет это тогда она почувствовала в нем главную опору? А я, - что я? - я только
страховал ее на случай, если почему-либо она оторвется от Андрея. Но она не
оторвалась от него. Что ж, Андрей действительно крепкий парень, за него мо-
жно держаться..."
Очевидно Антона позвали, так как запись оборвалась внезапно, не было по-
ставлено даже точки. Я опустил дневник. В глазах от напряжения плыли кру-
ги. Темнота в комнате была олицетворением ночи. Пламя свечи - снежным
пиком Белухи. Я прочитал дневник, а ответа не получил. Впрочем, все было
ясно, предельно ясно. И все же, что произошло там на леднике?
Я закрыл глаза, нет, не для того чтобы заснуть! Просто нужно было дать им
отдых, нужно было собраться с мыслями. И вот снова передо мной возник
Большой Берельский ледник. Черные скалы геркулесовыми столбами окайм-
ляют полукруг огромного кара. Они как будто стерегут ледники, спускающи-
еся между ними сверху. По этим ледникам можно подняться на Белуху. Мож- -17-
но? Да, можно. Но только здесь не "Б-2", а все "4". "2-Б" со стороны Катунс-
кого ледника, а это Берельский. Андрей, Андрей, как же ты не оценил труд-
ности маршрута. Или ты нарочно не сказал об этом своим спутникам, не хо-
тел их пугать, не хотел расхолаживать. Ты сказал: "Мы пройдем сколько смо-
жем, а если покажется трудно, то вернемся". Да, именно так ты сказал. Я ве-
рю тебе...
Дрема накатывается на меня и я уже не делаю различия между собой и Ан-
тоном. Я - это Антон. Антон - это я. Я иду по леднику за Анютой, она за Анд-
реем и подобно Антону я чувствую, как каждый мой шаг определяет не она, а
он. Не поэтому ли мне так трудно идти. Или потому, что все это сон? Я тащи-
лся за ними против своей воли, не в состоянии ни оторваться от них, ни пове-
рнуть обратно. Я хотел, чтобы они вернулись, но они шли все дальше и даль-
ше. И подошли к ледопаду. Андрей вел нас по боковым снежникам, но под
тонким слоем снега лежал лед и ледоруб каждый раз со звоном ударялся о не-
го. Да и снег не был обычным. Его неровная поверхность, волнистость, похо-
жая на гряды, несвежий грязноватый оттенок свидетельствовали, что мы
идем по конусу выноса лавины. И налево, когда я поднимал голову, высоко
над собой, в раструбе широкой щели, я видел тяжелый снежный массив. Он
нависал над нами высоким белым карнизом и казалось, стоит только дунуть
ветру с той стороны, как он обрушится на нас, подобно карнизу ненадежно
выстроенного здания.
Андрей тоже поглядывал наверх. Надо было возможно скорей пройти этот
лавиноопасный участок, а скорость продвижения зависела прежде всего от
ведущего. Андрей шел впереди, пробуя перед собой дорогу ледорубом. С си-
лой втыкал он его в снег и, когда легкий толчок извещал, что он достиг льда,
осторожно поднимал ногу и выбивал в снегу очередную "ступеньку". Снег
был рыхлый и "ступеньки" походили на глубокие, почти по колено, ямы. Но -18-
их глубина была ненадежна. Снег мог соскользнуть по подстилающему его
льду, а над головой висел белый карниз, вот-вот готовый сорваться на нас.
Андрей бил ступени осторожно, но напористо. Движения его были четки,
ритмичны и хотя я отлично знал, требовали огромного напряжения, на лице
Андрея нельзя было прочитать ничего, кроме сосредоточенного внимания.
Да, он был молодцом и я не мог не признать этого.
Андрей уже достиг края снежного конуса, когда над головой раздался рез-
кий характерный треск. Почти не раздумывая Андрей коротким прыжком
перескочил оставшееся до скалы расстояние и, ухватившись за камень, пове-
рнулся к нам. Протягивая для поддержки Анюте ледоруб, он крикнул:
- Скорей!
Она тоже заспешила, но оскользнулась, упала на одно колено, и если бы не
ледоруб Андрея быть может и не смогла бы вскочить так скоро. Но она ухва-
тилась за протянутый ей ледоруб, Андрей дернул его на себя и Анюта по
инерции выпрямилась и резкими неровными скачками очутилась рядом с
ним у скал.
Теперь он протягивал свой ледоруб мне.
- Антон! Скорей! - снова крикнул он.
И именно в этот момент я понял: поздно! Поздно! Если бы мы вышли на
минуту раньше, если бы Анюта не поскользнулась... если бы они послуша-
лись меня...
Мне предстояло пройти хотя и небольшое расстояние, но все же большее,
чем ей. И времени у меня было на это меньше. Но я медлил. Именно тепе-
рь, когда они торопили меня сделать этот необходимый шаг за ними, я не
спешил его сделать. Я не смотрел ни на Андрея, ни на нее, не видел их лиц,
написанного на них ужаса, не видел протянутого мне ледоруба. Наверху
снова что-то угрожающе треснуло и карниз стал наклоняться. Он наклонял- -19-
ся медленно, но почему-то молниеносно рос в размерах. Легкая снежная пы-
ль взвилась над ним серебристым облачком. Я не видел, я чувствовал, как
все это, и белая масса карниза, и серебристое облачко, и лучезарный ореол,
приближалось ко мне, а я стоял не шевелясь. Она назвала меня трусом, но
вот сейчас они в страхе уцепились за скалы, а я не боялся. Это было то, что
никто никогда не видел, никогда не чувствовал.
- Анто-оон!
Два голоса слились в один. Они звали меня. И я слышал ужас в их зове.
Но мне не было страшно. Это было такое спокойствие, которого я никогда
не чувствовал. Мне было только жаль, что мы уже не соберемся под одной
крышей.
И еще я подумал, что теперь они должны будут вернуться в лагерь.
- - -
Рассвет оторвал от окна черный квадрат брезента и теперь он висел, как
большая темная заплата на ставших уже в общем светлыми стенах комна-
ты. Свеча рядом с моим изголовьем заметно уменьшилась в размерах, оп-
лыла, но все еще продолжала гореть. Я посмотрел на нее не понимая, сно-
ва закрыл глаза и открыл их. Жив я или мертв. Сплю или уже проснулся.
Где Антон? Или я это и есть Антон?
Мой товарищ спал рядом. Комнату за ночь выстудило и он забрался в
спальный мешок с головой, только нос торчал наружу. И тем не менее это
значило, что я не Антон. Антон остался там на леднике, погребенный под
лавиной. А Андрей с Анютой тоже еще лежат в маленькой серебристой
альпийке, посредине кара на льду Берельского ледника. Она спит спокой-
но, не чувствуя за собой никакой вины. Да и в чем могла состоять ее вина?
Не в том ли, что она любила другого и что любовь эта была не менее си-
льной, чем любовь Антона к ней.
А Андрей ворочается во сне, губы его плотно сжаты, лоб пересекает ре- -20-
зкая недовольная морщинка. Быть может он уже понимает, что в большом
чувстве Анюты к нему была и примесь маленького себялюбия, идущего в
разрез с коллективом, толкнувшего ее к нарушению походной дисципли-
ны и, как результат, к гибели товарища. Но как совместить это с образом
девушки, которая во имя человеческой жизни легко могла пожертвовать
своей кровью или позволить впрыснуть себе в вену 20 кубиков неизвест-
ной вакцины?
И еще быть может его мучает вопрос: почему же Антон все-таки не сде-
лал тогда нужного шага? Поступил ли он опрометчиво, по молодому глу-
по или действительно не мог поступить иначе!
Ни то, ни другое, Андрей! То был шок, обычный нервный шок. Вы с
Анютой, как медики, должны понимать это лучше меня. Надо было толь-
ко внимательнее присмотреться к Антону.
Я спрятал дневник. Когда-нибудь, решил я, я расскажу всем, что я про-
читал и увидел на Берельском леднике. А пока надо было использовать
для отдыха те несколько минут, что остались до подъема.