Колымская повесть. Олефир С. (40)

«В ГОСТЯХ» У ПРОКОПИЯ И КОКИ (2)

........Наверное, прибывшие с Крестиков гости привезли какие-то недостающие для похорон одежды, потому что скоро пошли разговоры о переодевании. Старухи с Крестиков порывались немедленно приняться за эту работу, но бабушка Хутык не разрешала. Она что-то объясняла им, копалась в мунгурках, сама же нет да нет, поглядывала на полог яранги.
Давно наступила ночь, все «приглашенные на похороны», включая вновь прибывших, находились здесь, а она все кого-то ждала. Вдруг лежащая у входа Пурга заворчала и насторожилась. Заскулили и ее великовозрастные щенки. В то же мгновенье полог яранги, словно от сильного сквозняка, приподнялся и хлопнул о купол яранги.
Стояло полное безветрие, заглядывающие сквозь ханар звезды светили ярким зеленым светом, откуда взяться поднявшему тяжелый полог ветру — трудно предположить. В наступившей тишине, горящий в яранге костер ярко вспыхнул и весело затрещал. Бабушка Хутык что-то сказала по-корякски и заулыбалась, следом за нею заулыбались и остальные. Можно одевать! Сверху пришел знак, что там уже ожидают. Готовы встретить и Коку, и Прокопия. Наверно этого мгновенья ожидали давно. Толик вдвоем с трактористом еще раньше провели от трактора провод и повесили в яранге две лампочки. Они запустили двигатель, и в яранге стало непривычно светло.

Теперь все перешло в руки прибывших на тракторных санях старух. Прежде всего, они накрыли Коку и Прокопия покрывалом из мягких оленьих шкур. Покрывала были такими белыми, что искрились под электрическим освещением. Придерживая эти покрывала, старухи вытащили из-под них ватные одеяла, и принялись на ощупь раздевать пастухов. При этом снятую одежду вытаскивали из-под покрывал и бросали куда-то себе за спины.

Покончив с раздеванием, немного посидели, похлопывая ладоням по прикрытым покрывалами пастухам, затем принялись наряжать их в белые, унизанные низками разноцветного бисера малахаи.

Одели, все так же на ощупь зашили нитками, навсегда спрятав лица «уснувших» пастухов в пушистый пыжик. Теперь и не понять, где у них лица, а где затылки?

Во время работы то одна, то другая женщина каркали, подражая ворону. Порой у них получалось очень, похоже. Казалось, голос и впрямь подавала эта птица…

Еще вчера Рита успела, как мы с нею добывали «чистый» огонь и, как вызывали снег. Все это уже успели сообщить прибывшим из соседних бригад оленеводам, поэтому мой авторитет был достаточно высоким. Меня рассматривали куда внимательнее, чем остальных гостей. Когда я, пытаясь, лучше видеть происходящее, подвинулся совсем близко, женщины почтительно уступили мне место.

А старухи между тем, все еще не снимая со «спящих» пастухов меховых покрывал, надели на них штаны, кухлянки, чижи и торбаса.

В чижах и торбасах прямо посередине подошвы вырезаны большие круглые дырки.

— Это, чтобы ноги всегда были сухие, — видя мое удивления, охотно объяснила сидящая рядом со мною женщина.

— Как это? — не понял я.

— Там, куда они уйдут, все наоборот. Если здесь, чтобы вода в торбаса не попала, нужно одевать без дырок, а там совсем наоборот. Тогда совсем сухие будут. Когда одежду на похороны шили, ни одного узелка на сухожильях, которые были вместо ниток, не сделали, и зубами не обкусывали. Малахаи тоже задом наперед надели. Теперь рукавицы будут надевать — тоже совсем наоборот.

Старухи достали из мунгурок рукавицы, внимательно осмотрели и передали моей соседке. Она тоже обследовала их и вручила мне. На рукавицах такие же дырки, как и торбасах, может, немного меньше. Сами рукавицы были такими же, как те, которые пастухи одевают на дежурство. Только слишком уж нарядные. Красный, зеленый и синий бисер по белому полю — всегда красиво, а здесь он еще и уложен в замысловатые узоры.

Налюбовавшись рукавицами, передаю их бабе Мамме, та отправила их дальше. Так они и гуляли по всей яранге, наконец, вернулись к старухам. Одна из них прикрыла глаза, словно к чему-то прислушалась, и вдруг назвала имя бабушки Хутык. Та подошла к Прокопию, взяла рукавицы и принялась надевать на выглядывающую из-под покрывала правую руку левую рукавицу. Натянула до половины, сняла, развела руками и возвратилась на место. После нее эту рукавицу пытались надеть Икавав, Моника, Надя и баба Мамма. Но ни у кого не получилось. До половины натянут и ни на йоту больше.

— Нужно Наташку позвать, — вдруг сказала Моника. — Прошка всегда любил с нею играться. Наверное, он ее выбрал.
Сбегали в ярангу Нади и Моники, привели четырехлетнюю Наташку, вытерли сопли и предложили надеть рукавицы «дяде Прошке». Та взяла рукавицы и в одно движение, словно кувшин на палку, надела одну рукавицу, затем обогнула Прокопия и так же ловко — вторую. По яранге пошел одобрительный гул.

— Обождите! Не понял! — вдруг запротестовал хорошо выпивший Толик. — Никто не надел, а эта пацанка надела? Дайте мне попробовать.

Старуха ничуть не возмутилась, скорее наоборот — улыбнулась Толику, что-то ему сказала по-своему, сдернула с Прокопия рукавицы и передала Толику. Тот присел возле выглядывающей из-под покрывала руки и принялся надевать. Сначала небрежно, потом старательно и под конец даже как-то отчаянно. Наконец сообразив, что ничего не получается, он хохотнул, повертел головой и протянул рукавицы мне. Ладонь у Прокопия полусогнута, рукавица смотрит не на ту сторону, я даже не пойму, какой стороной ее держать. Все же определился, стал натягивать, что-то сразу зацепилось, и я не могу надеть ее даже наполовину. Возвращаю рукавицы шмыгающей носом Наташке, та снова буквально набросила их на руки Прокопия. Сначала правую рукавицу на левую руку, потом левую рукавицу на правую руку…

После принялись надевать рукавицы Коке. С ним справились буквально на третьей попытке, потому что третьей назвали Риту, а ее Кока любил больше всех.

Наконец старухи радостно закаркали по-вороньи, извещая, что собравшиеся в дальний путь пастухи одеты, и аккуратно сняли покрывала.

Оказывается, и Кока, и Прокопий уже лежат на больших белых шкурах. Не знаю — постелили их загодя, или старухи сделали это на наших глазах? Но то, что шкур там вчера еще не было — знаю точно.

Теперь осталось нацепить на ремни пастухам дырявые кружки, дырявые ложки, надколотые кресало с кремнем, надломленные ножи и точильные камни. Все дырявое и надломленное потому, что там, куда направятся Кока с Прокопием, все наоборот. Но мунгурки с куревом, точильным камнем, кресалом и кремнем расшитые таким ярким бисером, что их с радостью носил бы любой пастух и в нашем мире.

Еще на каждого пастуха надели свернутые в кольца мауты, здесь же положили надломленные палки, погонялки со свинцовыми наконечниками вместо калакалов, только без пяток, и с одеванием покончено.

На животы собранным в дальнюю дорогу пастухам водружаются деревянные блюда с мелко нарезанными оленьими языками. Каждый из нас по очереди подходит к этим блюдам, берет горсть кусочков, совершает круг у ставших похожими на большие белые куклы Прокопия и Коку. Толкает, их пинком или кулаком в бок и усаживается на свое место есть.

Снова появляются блюда с вареной олениной, водка, и веселье разгорается с новой силой. Скоро Толик с Икававом уже садят верхом на Прокопии и играют в подкидного. Это считается вершиной уважения к Прокопию. Я выпиваю для храбрости полчашки водки и усаживаюсь с шаманским бубном и коробкой домино на Коку. Ведь я его тоже очень уважаю, хотя то и дело спорим между собой.

В «дурака» верхом на «спящем» оленеводе и дурак сыграет, а вы попробуйте в «козла»! Сразу же ко мне в компанию пристают все наши бабушки, Рита и приехавшая с Крестиков довольно симпатичная чумработница Галя. Она донельзя похожа на жену Дорошенка, только моложе ее. Невольно ловлю себя на мысли, что нашего бригадира за все это время не вспомнили ни разу. Во всяком случае, я не слышал. Называли директора совхоза, главного зоотехника, инженера и даже кладовщика, а вот Дорошенка — ни разу. Уехал, словно его и не было. Мне за него почему-то очень обидно.

Задумался о Дорошенко, прозевал отдуплиться, и уже мы с бабушкой Хутык сидим посередине яранги, молотим себя кулаками по животам и распеваем:

«Нам не надо барабана, Мы на пузе поиграм…», а оленеводы хохочут и убеждают друг дружку, что таких шаманов никто никогда не видел…

Еще вчера Николай Второй вдвоем с Толиком сгоняли на «Буране» к Щербатому перевалу, сняли там перегораживающее распадок полотнище и привезли сюда. С рассветом часть мужчин отправилась собирать пряговых оленей, остальные начали сооружать кораль. То ли от усталости, то ли по другой причине они выполняли эту работу очень небрежно. Кое-как цепляли полотнища на лиственницы, составленные треногой шесты, просто высокие жерди. Достаточно какому-нибудь оленю зацепить рогами или боком полотнище, все сооружение окажется на снегу. К тому же собаки разгуливали по стойбищу и, по всему видно, никто не собирался их привязывать. Когда я спросил Риту, почему женщины не привязали собак, она удивленно вскинула брови:

— Так похороны же! Куда они денутся?
И, правда. Обычно подгоняемые к стойбищу пряговые олени шарахаются, тревожно хоркают, пытаются прорваться через заслон пастухов. Здесь же идут, словно стадо коров, только что не ремыгают на ходу. Собаки тоже — прижались к ярангам, проводили их скучающими взглядами и ни звука.

И собранные в кораль олени, против обыкновения, не толкались. Часть сразу легла, часть застыла на том же месте, где их оставили в покое. Только некоторые проявляли любопытство — ходили, что-то выискивали у себя под копытами, посматривали на людей.

А в это время дед Хэччо подтянул к яранге двое новеньких нарт и вместе с хромым стариком установил их на покаты — короткие лиственничные чурки. Женщины сразу же подняли за края шкуру, на которой лежал Прокопий, вынесли из яранги и положили на нарты. Потом таким же способом перенесли на нарты Коку. После все покинули ярангу и отправились к коралю. Окружили, стали внимательно разглядывать оленей, переговариваться. Словно и вправду, выбирали скотину на ярмарке.

Я остановился рядом с Ритой и спросил, что сейчас будем делать?

— Оленей, которые их повезут, выбирать будем, — объяснила Рита. — Тех, которые легли, брать нельзя. Значит Прокопий и Кока их жалеют, не хотят, чтобы нарты тащили. Которые много зевают, тоже брать нельзя. Бывает, зевнет какой-нибудь, после этого кто-то обязательно умрет. Вот те, которые волнуются, головами крутят, самые подходящие.

Забравшиеся внутрь кораля пастухи, немного поспорили, чему-то рассмеялись, и облюбовали двух вздумавших ни с того, ни с сего подраться оленей. Надели уздечки и повели к нартам, на которых лежал Прокопий. Там набросили на ездовиков упряжь и принялись толкать нарты. Те стояли так прочно, что ни у кого не хватало сил даже пошевелить их. Тогда драчливых оленей отвели обратно в кораль и привели новых. Все делали не торопясь, с какой-то непонятной мне дотошностью. И все зря. Уже заменили седьмую пару, но и эта Прокопию почему-то не подходила. Тогда дед Хэччо подошел к нартам, сердито пнул Прокопия в бок и выругался по-корякски

Все еще стоящая рядом со мною Рита рассмеялась:

— Прокопий хитрый! Не желает показывать своих оленей, а дед Хэччо ругается, что сам пешком к костру пойдет, если не желает на нартах ехать.

По-видимому, выволочка возымела действие. Не успели набросить ошейники на очередную пару, как я вдруг явственно увидел, что нарты… качнулись! Все тоже это увидели и принялись восторженно переговариваться. Теперь не выдержал я:

— Момент, граждане! А ну-ка, снимите, пожалуйста, ошейники!

Дед Хэччо и хромой старик рассмеялись и охотно выполнили мое требование. Точно так, как делал перед этим старик с Крестиков, пытаюсь пошевелить нарты — ничего не получается. Прокопий вместе с нартами весит не больше восьмидесяти килограммов, я недавно таскал стокилограммовый мешок сахара, а здесь не могу даже пошевелить! Словно эти нарты приморожены намертво.

— Надевайте! — машу старикам рукой.

Лишь ошейники упали на оленей, нарты качнулись снова. Теперь катаю их одной рукой по лиственничным покатам, словно детские салазки по снежной горке.

После меня проверку устроили женщины из Крестиков и пастух Икавав. Все у них получалось так же, как и у меня. А Икавав, вообще, едва не уронил нарты с покатов.

Стариков не раздражает такая подозрительность. Они горды тем, что помогли Прокопию правильно выбрать оленей и готовы доказать это каждому. Олени тоже относились ко всему спокойно, с готовностью подставляли головы, когда пастухи надевали или снимали ошейники.

Кока «выбрал» как раз тех оленей, которые устроили драку. Все произошло с четвертой попытки. В этот раз никто никого не проверял. И без этого было ясно, что нарты будут скользить хорошо.

Затем к нартам привязали по паре жертвенных оленей, а бабушка Хутык вместе с бабой Маммой перевязали им морды тугими ремешками. Здесь и вправду, все уверенны, если жертвенный олень даже случайно зевнет, кто-то из сопровождающих Коку и Прокопия людей скоро помрет.

Наконец двинулись в путь. Старики вели под уздцы оленей, остальные какое-то время шли пешком, затем один по одному забрались в тракторные сани и с прибаутками поехали к раскинувшейся за наледью покатой сопке.

Приехали, сняли с саней бензопилу, топоры и начали готовить два кострища. Для Коки его сооружали рядом с густым лиственничником, для Прокопия у неглубокой, спускающейся с сопки лощины. Прежде, чем положить первые поленья, старуха с Крестиков задобрила место. Положила на расчищенную от снега площадку немного оленьего мозга, мясо, рыбу. Как когда-то я подкармливал место на Ханрачане, чтобы оно отпустило расстрелянного Тышкевичем ворона в его стаю.
Работали все. Одни пилили сухостойные лиственницы, другие сооружали кострища. Старики принялись забивать оленей.

Теперь кололи с правой стороны, ударом в легкое, чтобы забитые олени не дергались и ни один из них не упал на рану. Здесь же готовили небольшое кострище под привезенный из стойбища котел.

Все три кострища зажгут одновременно. Пока догорят погребальные костры, на маленьким сварится оленина.

Настроение хорошее, водки хватает, но никто не жадничает. Глоток выпил и за работу. Скоро два огромных кострища из сухостойных лиственниц и кедрового стланика готовы. Дружно взгромоздили на одно из них нарты с Прокопием, потом так же сообща подняли нарты с Кокой. Здесь же на кострищах разложили упряжь, на ошейники впереди нарт, чтобы морды смотрели на восход солнца, пристроили оленьи головы. Рядом с нартами сложили кости от съеденных за это время и от зарезанных только что оленей. В живых не оставили ни тех, которые тащили нарты, ни тех, которые шли за ними с перевязанными мордами.

Затем бабушка Хутык и старушка с Крестиков поднялись на кострище. Вокруг локтей и вместо поясов на бабушках сплетенные из сухой осоки венки. Бабушка Хутык тем же ловким движением, каким только что разделывала оленей, вспорола на Прокопию кухлянку, перерезала на его руках и ногах сухожилия и проткнула ножом живот. Если не сделать этого, охваченное огнем тело начнет изгибаться в конвульсиях, и душа Прокопия может не попасть на небо, а останется на земле и будет путать людей. Коку к сжиганию подготавливают баба Мамма и приехавшая из Эвенска пожилая женщина.

Наконец все готово. С четырех углов подложили под кострища стружки и по команде бабушки Хутык подожгли. Кострище Коки загорелось сразу со всех углов, а Прокопия — только двух. Заменили одного кострового, другого. Наконец кликнули меня и Николая Второго. Стоило мне и старшему оленеводу чиркнуть спичками, как веточки вспыхнули, словно облитые бензином. Может, выручило то, что мы имеем немалый опыт разведения костров в тайге, а может, Прокопий и вправду выбрал нас для этой миссии.

Костер Коки то ли из-за того, что сложен более удачно, то ли по другой причине, горел жарче и дым от него поднимался, словно свеча. Прокопия — и разгорался хуже и горел не так жарко. Главное, дым от него, прежде чем подняться ввысь, изгибался крутой дугой, и это вызывало беспокойство у женщин. А потом Прокопий стал выгибаться на нартах, словно ему стало очень жарко, и он хотел сползти вниз.

Наконец и этот костер собрался с силами и заполыхал так жарко, что люди были вынуждены отступить к самой лощине.

Меня предупредили, лишь только огонь совсем спрячет нарты и лежащего на них Прокопия, можно будет увидеть, как его душа поднимается в небо. Я смотрел очень внимательно, но ничего не заметил. А многие, в том числе бабушка Хутык, видели поднимающуюся в небо душу Прокопия, и даже сумели определить, кто в нашем стойбище умрет после пастухов и Гали…

Пылали костры, костровые длинными жердями переворачивали обуглившиеся тела Прокопия и Коки, чтобы они сгорели лучше. Рита говорила, что особенно плохо горят больные места. Бывают случаи, человек уже весь сгорит, а больная рука даже не почернеет.

Кажется, картина самая дикая, но лица у всех спокойные, одухотворенные. Ни так привычных на наших похоронах слез, ни истерик. Человек прошел свой путь на земле, теперь пройдет его на небе. У одного он длиннее, у другого — короче. Как получится, так и получится, и трагедии из этого делать не стоит. Жаль, конечно, и Коку и Прокопия, но, наверное, им сейчас там лучше, чем было на земле. А может, так оно и есть на самом деле?…

Tags: