Колымская повесть. Олефир С. (18)

БАСЯ ДАВИДОВНА

Сегодня мы с бабой Маммой чумработницы. У моей хозяйки разболелась нога, на нее почти нельзя ступить, а здесь прилетел зоотехник, третий день пишет с бригадиром Колей какие-то бумаги, и его нужно «нормально» кормить. Я и вызвался бабе Мамме помогать. Бегаю к ручью за водой, таскаю дрова, укрепляю растяжки на дюкале. По распадку дует сильный ветер, а у нас в дюкале коптится мальма, которую баба Мамма хочет подарить зоотехнику, когда тот будет улетать. Стоит лопнуть одной из растяжек, ветер прорвется к костру, и за минуту от похожей на островерхий чум коптильни останутся одни дымящиеся лохмотья.
Баба Мама очень внимательна ко мне, за каждое ведро воды или полено говорит «Спасибо» и расхваливает, будто я совершаю не знать какой подвиг. Сама же без всякого «Спасибо», на одной ноге делает тысячу дел. Следит за огнем, переставляет кастрюли и чайники, натирает чайной заваркой снятый с оленьих ног камус, шьет штаны из шкуры летнего оленя-мулхана, выходит на радиосвязь с соседним стойбищем, меняет лиственничные веточки под разосланными на полу шкурами, следит за поставленным на лепешки кислым тестом и попутно рассказывает о когда-то случившейся в этих краях беде. У бабы Маммы удивительная память на даты и фамилии, она называет их, не задумываясь:
— В феврале сорок первого года, — рассказывает она, — наяханские милиционеры возле Усть-нелькечана двух зеков убили. Тогда на Буксунде большой лагерь для заключенных был, некоторые убегали, а милиционеры их убивали. Некоторые убегут, куда идти совсем не понимают, кушать нечего, одежда плохая. Они в нору из снега залезут и сидят как куропатки, пока не умрут. Всем приказ был, кто мертвого зека в тайге найдет, руки нужно отрубить и милиционерам отдать. За это премия. А некоторых милиционеры сами догоняли и сразу убивали. Тогда премия им была. Порядок такой был.

Милиционеры руки этим зекам отрубили, в мунгурку спрятали и вместе с каюром Эвринги повезли на собаках в Буксунду, чтобы узнать, как фамилия. Там в лагере несколько тысяч зеков было, а на руку посмотрят, сразу скажут, у кого ее отрубили. Вот и повезли, чтобы посмотреть.

Тогда много собачьих упряжек по Колыме бегало. Этих каюров, что на собаках ездили, нарочными называли. Вот Эвринги и был нарочным. Отвез он милиционеров, а тогда на Буксунде много зеков гриппом болели. Их врачи старательно лечили, но все равно многие умерли. Кормили очень плохо, одежда неважная, очень слабые были, поэтому многие сразу умерли.
Эвринги не стал милиционеров дожидаться, поехал домой, но уже в дороге ему стало плохо. Говорит, голова очень кружится, даже смотреть больно. За весь перегон ни одной кружки чая не выпил. Собакам юколы бросит, полежит немного, пока собаки все съедят, и снова едет. Его в больницу положили, уколы сделали, он долго болел, но все равно выздоровел.

Уже на второй день, как приехал Эвринги, у нас тоже люди стали болеть и умирать. Температура большая поднимается, прямо человек сознание теряет, а потом умирает.

У нас в Гарманде военфельдшер был. Кит фамилия. Люди его очень любили. Уже совсем волосы белые и в очках маленьких, которые на веревочке привязаны, ходил, но все хорошо по-эвенски понимал, многих людей вылечил. Жена у него Клара Яковлевна учительницей в школе была. Вдвоем в нашем поселке жили. Когда гриппом все болеть начали, тех, кто заболел, Кит с Кларой Яковлевной приказали в школу таскать. В классах шкуры постелили и людей так уложили.

Которые уже умерли, тех в сруб складывали. Дом в Гарманде новый начали строить, вот сруб и выложили. В этом срубе до самого верха мертвых набросали, прямо, как оленьи туши на складе. В нашем поселке тогда сто сорок восемь человек умерло. А еще многие умерли в Наяхане, Камешках. В Гижиге многие умерли.

Которые оленей пасли, тоже очень многие умерли. Олени без присмотра пасутся, а пастухи мертвые в ярангах лежат или прямо в тайге горностаями обгрызенные. В стойбище собаки горностаев гоняли, а в тайге, кто гонять будет?

Я совсем молодая была, в школе военфельдшеру старательно помогала. Чаем тех, кто заболел, поила, на голову мокрые тряпки клала, успокаивала. Которые уже умерли, тех в коридор складывали, потом на нартах в сруб отвозили.

В учительской мамина сестра лежала. Я ее подстригла, она уже знала, что скоро умрет. Просит, приведите мне детей. Ей говорят, нельзя приводить, заразить можно. Она говорит, я их целовать не буду, только посмотрю. Так и сделала. Привели детей, она на них посмотрела, потом вот так за головы подержалась и говорит. «Идите домой». Мальчиков увели, а она скоро умерла.

Потом из Наяхана заключенных пригнали, они большую яму выкопали, всех вместе зарыли. У кого мать или отец живые остались, тех отдельно хоронили, а у кого никого не было, — в яму.

— Там какой-нибудь памятник поставили?

— Зачем, памятник? Крест с птичками поставили, и так нормально будет. Тогда нужно было тех, кто живой остался, хорошо кормить. Сирот много было, стариков, которые даже ходить не умели, много в школе лежало. Тогда нельзя было забивать даже собственных оленей. Приказ такой был: если кто личного оленя забьет, того сразу в тюрьму. Когда грипп начался, разрешили оленей забивать, чтобы всех хорошо кормить. Много горя у нас было, люди за одну ночь белые делались. Вчера голова у него голова вся черная, а утром уже белая.

Потом снова заключенные на пароходе нам корь привезли. От нее в Гарманде семьдесят шесть человек умерли. И в других поселках, и возле оленей тоже многие умерли.

— А хоронили где? Снова большую яму копали?

— Кто где умер, там и хоронили. Потом в Эвенске прямо на могилах начали дома строить. У нас раньше так никогда не делали. Грех! Только Хардани свою дочку откопал и зарыл в другом месте. Остальные там остались. Где сейчас райком партии, аэропорт, больница — как раз всех захоронили. Теперь люди, которые там живут, спят плохо, болеют, жить плохо стали. А разве можно сверху на умерших хорошо жить?

Я сбегал к дюкалу, посмотреть, как коптится мальма, и, возвратившись, спросил бабу Мамму, как они относились к зекам? Мне говорили, что местные на них охотились. Те из лагерей убегали, а эти охотились.

Баба Мамма пожала плечами:

— По всякому относились. Некоторым мясо давали, штаны или кухлянку давали, а тех, которые оленей убивали или хотели пастухов убить, чтобы карабин забрать, тех убивали. Потому что они как голодная росомаха, только один вред людям делают. Некоторые наши пастухи, потому что много зеков везде шарахалось, даже боялись оленей пасти. — Чуть помолчала, улыбнулась и продолжила. — Некоторые наши женщины хотели за зека замуж идти. Которые зеки уже из лагеря отпущенные были, в колхозе пастухами работали. Нормально работали. Старательно. Даже в беговании на нартах участвовали. Только русские очень тяжелые, олени быстро устают, поэтому никогда не побеждали.

Баба Мамма наклонилась к печке, поправила горящие дрова, затем внимательно всмотрелась в меня, словно пытаясь угадать, на сколько важны мне ее слова, наконец, спросила:

— Знаешь, почему Абрама так зовут? Это его так зеки назвали. Женщина одна. Бася Давидовна назвала. Когда зеки вместе с вербованными в Эвенск на пароходе приехали, сразу в Эвенске, а потом и других поселках все корью заболели, военфельдшер Кит с Кларой Яковлевной уже в Магадан уехали, в школе молодые учительницы работали, совсем по-эвенски не понимали.
В Гарманду приехал русский врач Сикорский из Эльгена. Это там, где большой лагерь для заключенных женщин был. Вместе с ним две женщины Наташа и Бася Давидовна. Эти женщины тоже так само, как зеки в тюрьме сидели, только милиционеров с ними никаких не было. Потому что, если заключенная женщина убегать будет, стрелять совсем нельзя. А зачем милиционер, если стрелять нельзя?

Врач Сикорский с Наташей в Гарманде и на рыбалке тех, кто заболел корью, лечили, а Бася Давидовна вместе с пастухом Гивирли на Манмачан, где два колхозных стада паслись, поехали. Привязали к обученным оленям мунгурки с лекарством, палатку, чтобы спать было где, и поехали. Бася Давидовна совсем маленькая, как я была, нормально на учике сидела, даже мокан, палка специальная, за которую держаться нужно, когда на олене сидишь, ей не надо было.

Тогда лето было. Комаров много. Пастухи специально, чтобы комары оленей не кусали, к наледи перекочевали. Пять дней Гивирли с Басей Давидовной их искали. Потом Гивирли тоже корью заболел и умер. Бася Давидовна ему лекарства давала, кухлянку свою давала, чтобы не замерзал, все равно умер. Она дальше поехала, видит пять летних яранг возле наледи, а люди все умерли. И возле ручья лежат, и в яранге. Мухи большие летают. Лицо у пастухов совсем как кора на лиственнице стали. Смерть! Все умерли.

Только совсем маленькие дети еще живые. Уже не плачут даже. Два парня и девочка. Вот такие маленькие. Еще ходить не умеют, разговаривать не умеют. Большие умерли, а маленьких которые, корь не тронула. Удивительно даже.

Бася Давидовна ничего трогать не стала. Палатку, в которой они с Гивирли спали, по другую сторону наледи поставила, детей перенесла, с ними жить стала. Подседельных оленей-учиков забила, мясо в наледи спрятала, бруснику, шикшу, кедровые орешки собирала. Карабин Гивирли у нее остался, охотиться можно. Так и жила.

Детей по-своему назвала. Которые парни — Абрам и Давид, а девочка — Софа. Нормально назвала, — не плакали, не болели. Если ребенка неправильно имя будет, все равно болеть будет, или умрет. Это у нас все хорошо знают.

Потом милиционеры с Наяхана приехали. Председатель колхоза уже новый был. Амагачан фамилия. Они его арестовать хотели, потому что политическую с больным пастухом одну отправили. Потом говорят, если Басю Давидовну поймают или руку от нее принесут, всем премия будет. Поехали к наледи, медведи там всех, кто от кори умер, кушали, росомахи тоже кушали, только тряпки лежат. Так ничего и не нашли.

— А вы их не похоронили? — спрашиваю бабу Мамму. Та удивленно смотрит на меня:

— Зачем хоронить? Если медведь мертвого человека только ногой тронул, нельзя хоронить, он обидится, и мстить будет. Нужно над таким человеком оленя заколоть, чтобы медведь снова пришел и все хорошо скушал. Тогда нормально будет.

Бася Давидовна тоже нормально все сделала, ничего в летних ярангах не тронула, поэтому ее палатку милиционерам найти не получилось. До зимы так жила, потом ее буксундинские охотники нашли, она кочевала с ними, совсем как чумработница стала. Шкуры выделывала, торбаса, кухлянки красиво шила. По-эвенски, совсем как я, разговаривала. Только кроильным ножом шкуру резать не получалось, ножницами все резала. Тогда красивых бус, чтобы малахай и торбаса нарядные были, не было, она проволоку, на которую красная трубка одетая, резала и пришивала. Нормально получалось. Мы тоже так делать стали.

— А дети как?

— Нормально. Давид с Абрамом сначала на фактории жили, потом в интернате. Улита, сестра Давида которая, уже большая, на фактории работала, поэтому они с ней были. А девочку, Софа которая, Бася Давидовна с собой забрала. В Буксунде председатель колхоза новый был, ему говорить боялись, а в Гижиге председателем камчадал Агафон Елисейкин. Он самый лучший председатель колхоза был, его и в Гарманде, и в Парени, и в Буксунде любили. Кому плохо было, всегда Елисейкин помогал. Потому что он наш был, а остальные — не наши. Он правильные документы Басе Давидовне дал, деньги дал. Тогда некоторые у нас учиться на материк уезжали. Бася Давидовна вместе с Софой и Улитой, сестра Давида которая, на пароходе в Магадан уехали, потом на материк. Бася Давидовна уже совсем, как я стала. И одетая так, и разговаривала так само. Поэтому никто не заметил. Нормально.

— Она потом сюда не писала?

Спрашиваю бабу Мамму. Она пожимает плечами:

— Не знаю. Надо Абрама или Давида, который в первой бригаде работает, спросить. Они ее всегда энин (мама — эвенский) называют.

Tags: