Начало... Мои первые... Виктор Музис

2. КИМБЕРЛИТЫ. СЕЗОН ВТОРОЙ
В Москве мы готовили материалы о проделанной работе и составлению альбомов дешифрируемости кимберлитовых тел. А их всего на Сибирской платформе было выявлено около 300 «штук». Пока получалось, что дешифрируются на аэроснимках около 15%.
— Где же твоя хваленая статистика? — сказал как-то Осташкин. — Что же ты ни одной не нашел?
Что я мог сказать? Не говорить же мне ему, что за будничностью работы и малому навыку по кимберлитам я просто механически делал намеченную работу и надеялся только на минанализ лаборатории.
Постепенно приходили результаты из лаборатории и вот, как-то, нам передали очередную ведомость. В основном пробы были пустые или говорили о слабом заражении, но одна проба меня поразила: она содержала минералы оливина, пикроильменита и, главное, много анкилита — не количество зерен, а процентное содержание! Много — процентов 5 (если не15). Сейчас уже точно и не помню…
Что за анкилит? С чем его едят? Мне было неудобно расспрашивать об этом в своей партии, показывая свою некомпетентность, и, перед тем как заглянуть в учебник, я пошел для консультации в партию Сибирцева, к Леше Тимофееву, моему коллеге, моему живому ходячему справочнику по всем возникающим вопросам.
Он сразу сказал, что это минерал ультраосновных пород из группы редкоземельных и в незначительных количествах встречается в кимберлитах. Я покопался в умных книжках и понял, что встреченный набор минералов присущ разным породам, но вместе они могли содержаться только в кимберлите. И я показал результат анализа Осташкину: — Работает ведь статистика! Хоть одна фотоаномалия, но подтвердилась. Дешифрировалось это место не пятном на аэрофотоснимке, не темным шлейфом, а как разрыв структурного уступа. Вот идет уступчик по склону… и как проглотил кто-то из него кусочек…

— На будущий сезон заверим, — сказал Игорь Михайлович. Ему передавали практически весь состав партии Сибирцева и он планировал на «нашем» участке дальнейшие работы с использованием воздушной и наземной магнитометрии, попутной металлометрии по профилям наземной магнитки, горными работами (вручную, без взрывчатки) и проведением УШО по некоторым участкам выделенной нам территории.
Я наметил себе на полевой сезон крупный протяженный ручей, приток р. Укукит, по которому в большую воду можно было попробовать сплавиться на резиновых понтонах 500-ках. В приустьевых частях притоков самого ручья надо было провести УШО; навестить трубку «Обнаженная», вскрывающуюся по правому склону в обрыве на речке недалеко от устья ручья и заверить несколько фотоаномалий, выделяющихся не снимках темными пятнами с четкими или расплывчатыми контурами.
И вот мы вновь в Жиганске, базовом поселке экспедиции. Арендуемых домов было не так уж много и мы размещались тесно, но дружно и весело. Партия была молодая, дружная и веселая, основные полевики были недавние выпускники геологического института или техникума. Мы все время подтрунивали друг над другом.
Поработав в Верхоянье с Башлавиным, я научился у него предусмотрительности и старался с тех пор предвидеть по возможности все, с чем можно столкнуться при проведении полевых работ. А некоторые высказывания Дмитрия Константиновича я использовал как поговорки-инструкции, чем веселил ребят и даже хмурого Осташкина.
Помню, как-то, замучавшись ждать обещаемого каждый день вертолета, Башлавин сказал: — Погоду надо ломать! Выезжаем! — И мы, сняв лагерь и загрузив вездеход, выехали в моросящую сырость к новому месту лагеря… Вертолет догнал нас через час после выезда…
— Погоду надо ломать! — улыбаясь, стали говорить мы, не трогаясь с места.
А как-то, вернувшись из маршрута раньше него, я решил поставить все палатки. Вездеход с имуществом как раз подошел к месту нового лагеря. Я наметил и поставил их в ряд, недалеко друг от друга, причем Константинычу предпоследней выше по течению ручья, а женскую последней. И вот, приходит Башлавин из маршрута… и вместо похвалы опять ворчит… на этот раз, что я поставил палатки слишком близко — надо было подальше, особенно женскую… Вот, тоже наука — женскую палатку ставить подальше и, желательно, за кустарником.
Или еще — Башлавин был страстный охотник, во всяком случае любил это дело. Выбирал себе самые дальние маршруты, чтобы возможность встретиться с оленем или бараном была наиболее вероятна и винтовка у него была, а не карабин, чтобы бить на более дальние расстояния. И стрелял он, посылая пулю за пулей, учитывая упреждение. И ведь попадал… За 300, 400, 500 метров, да ведь часто еще и вдогонку. И рабочих брал двоих, чтобы легче донести добычу до лагеря. И, кстати, он был нашим основным кормильцем.
А, возвращаясь в лагерь, как-то на вопрос Ивана Раскосова, нашего радиста (из старой гвардии), встречавшего приходящих из маршрута, стоя у костра и облокотившись на слегу тагана: — Ну, как там, Дим, что там?.. — стал рассказывать, как он встретил барана, как стрелял, но тот ушел и говорил, что видел кровь на камушке… Иван поддакивал, качал сокрушенно головой, а когда Константиныч пошел к своей палатке, сказал вслед ему улыбаясь и явно подтрунивая: — Охотник «х**в»…
С тех по выражения — «Охотник х**в» и «была кровь на камушке» стали тоже нашими, часто повторяемыми выражениями, которыми мы подшучивали друг над другом.
Была и еще одна смешная фраза, произнесенная им. Поработав с ним сезон, я знал, что он одновременно распределяет геологов по маршрутам и сворачивает и перебрасывает на вездеходе лагерь на новое место. А, значит, маршрут надо завершать в любую погоду, и я на второй сезон изготовил себе накидку из толстого светлого полиэтилена. Выдаваемым нам брезентовым плащам я не доверял — они были грубые и промокали.
Так вот! Перевалив в маршруте через водораздел и выйдя в долину ручья, он заметил вышедшие в эту же долину из бокового притока очертания темных фигур. Погода была моросящая.
— Бараны! — выкрикнул он… — И с ними Музис… — добавил он, заметив светлое пятно моей накидки.
Так, кусок полиэтилена, возможно, спас кому-то из нас жизнь.
Мне же как-то везло встречать живность недалеко от лагеря. То куропатку подстрелишь, то утку, а как-то, вернувшись из маршрута, я заметил двух баранов, пасущихся на склоне сопки прямо возле лагеря. Я подкрался поближе и выстрелил из малокалиберки (карабина в этот сезон мне не успели переслать из Зырянки — он был там на хранении в УВД). Я почувствовал, что попал, выстрелил еще, выпустив обойму и почему-то у меня кончились патроны. Обычно у меня был приличный запас. Мы занорились в палатку и наблюдали, как один пасся, а второй тревожно озирался, не пытался уйти. Потихоньку они передвигались вверх по склону к вершине. Мы ждали Башлавина и, когда он пришел, бросились к нему:
— Константиныч! Бараны! Один ранен! Добей! — Башлавин, что-то ворча, осторожно подкрался к подножию сопки и выстрелил в раненого. Тот упал, а второй подпрыгнул и скрылся за сопкой. Осматривая добычу, Башлавин сказал мне:
— Ты перебил ему коленный сустав и ему было трудно передвигаться. Это взрослый баран. Если бы ты ранил молодого, то старый ушел бы и увел молодого за собой.
Хранили мы мясо по разному: у Шульгиной засаливали в фанерные бочки из под сухой картошки или в молочных флягах, ставя их на мерзлоту; у Башлавина складывали в большой брезентовый баульный мешок и, привязав веревкой, бросали в ручей на глубокое, но проточное место; у Осташкина — подвешивая на слеге в тени, но на ветерке, мясо как бы запекалось и не кровоточило.
А в Жиганске меня, например, поразил хозяйственник партии. Я привык, что любую вещь, нужную тебе из снаряжения или продуктов, нужно было буквально выпрашивать. Помню, Дыканюк Женя в паре с Володей Антоновым, шутя, но с серьезным деловым видом, приходя с заявкой на канцелярию, спрашивали кладовщицу:
— Ковши экскаваторные есть?.. А замки замочные?..
— Нет! — тут же, даже не задумываясь и без тени улыбки, серьезно отвечала та.
А здесь, Лачевский, крупный, пожилой, седовласый, необычайно спокойный мужчина, просто сказал мне: — Пойдем посмотрим… — Мы пошли на склад и я получил то, что просил.
На выбранный для работ участок я вылетел в паре с Лешей Жадобиным, немолодым, но крепким напарником-радистом (старой гвардии) и рацией РППС с двойным комплектом батарей, двумя понтонами 500-ми, снаряжением и продуктами на пол сезона. И, хотя нас было всего двое, вещей набралось прилично. Вертолет высадил нас на небольшой песчано-галечной косичке. Мы выбрали рядышком, но повыше ровную площадку и поставили палатку.
Металлические колья ("пальцы" траков ГАЗ-47), две раскладушки, по листу кошмы на них и спальники - 15 минут и палатка стоит. Я даже стояки и перекладину для палатки затем возил с собой, чтобы не рубить новые и не терять время. Они высыхали и были очень легкими.
Утром встали, позавтракали и полезли на склон заверять фотоаномалию. Намеченный участок был недалеко от нашей стоянки и на местности хорошо выделялся среди разреженного лиственничного леса сгущением кустарника ольхи. Отобрав в нижней части участка несколько шлиховых проб, мы спустились к ручью и промыли их. Даже невооруженным взглядом в лотках хорошо выделялось большое количество минералов-спутников с зернами до 5 мм, а уж под 4-х кратной лупой (выданной еще Башлавиным) я без труда различил на них матовые «рубашки» — признак 1 класса сохранности. Я хорошо насмотрелся на такие «рубашки» еще в Москве под бинокуляром — пироп и пикроильменит были набраны в предыдущий сезон из отвалов на обогатительной фабрике.
Это была КИМБЕРЛИТОВАЯ ТРУБКА! В первом маршруте… С первой пробы… Это была удача! Заслуженная удача!
А вода в ручье падала... Пик паводка прошел и вода падала прямо на глазах. - "А план по отработке бассейна ручья с меня все равно спросят, - подумал я, - и никто его не отменит. А если задержимся здесь, вообще по воде не пройдем. Будем сплавляться! А о трубке сообщим позже, когда всю работу выполним."
Мы сплавлялись, вернее, тащили лодки, часто разгружая их и перетаскивая вещи от плеса к плесу, от одного бочага до другого, и отшлиховывали, отшлиховывали приустьевые части всех приточков ручья. А вода все падала. Вот тогда я и понял, что для проходимости по здешним речкам нужно иметь по две лодки на человека. А то и по три (так я и работал впоследствии).Так мы и продвигались вниз по ручью, у меня не хватает смелости сказать сплавлялись. Какой уж там сплав. И так день за днем, день за днем. Жадобин только охал:
— Ну и работенка! У меня за все годы работ такого не было…
А я воспринимал все как должное — ведь могло быть и хуже… Ручей мог вообще пересохнуть.
Так мы дотащились до устья. Встали на основной речке напротив устья ручья на высокой ровной площадке высокой поймы. До чего же красивое оказалось место — густой сосновый лес за спиной, широкие глубокие плесы по обоим сторонам ручья. И в речке рыба покрупнее хариуса - ленки.
Мы отдохнули, устроили банный день, порыбачили под перекатом, сходив вверх и вниз по речке… И сходили в маршрут вверх по реке на обнажение с трубкой «Обнаженная». Набрали образцов кимберлита с коренного скалистого выхода, пробу на геохимию, помыли шлихи…
Интересный эпизод у нас произошел по дороге к трубке. Мы шли по хорошо выраженной тропе, день был ясный, солнечный, теплый. Тропа была в тени деревьев, в глазах пестрило от пробиваемой солнечными лучами листвы и я не сразу понял, что движется впереди и медленно уходя от меня…
Глаза заметили это движение, но мозг не сразу понял и отобразил… Что-то серое и крупное… Заяц? — Была первая мысль. Да, нет… Что-то крупнее… Осел? — почему-то подумал я, — вон как круп переваливается сбоку набок… Да откуда здесь осел? — тут же подумал я. Вскинул малокалиберку с оптическим прицелом… Не сразу, но понял, уж очень было неожиданно… Журавль! Пегий какой-то... Высотой с меня. Стерх! Я держал его на мушке… Секунда… Две… Три… Нет, выстрелить я не решился… Пусть живет… Журавлей в районе было так мало, что я не видел ни одного, даже в воздухе. Только в отчетах в главе «Физико-географический очерк» упоминалось — присутствуют в незначительных количествах. Из уважения к нему, мы подождали, когда он скроется в кустах и пошли дальше обсуждая встречу.
Мы сделали всю намеченную работу и только тогда я связался по рации с начальником и передал о завершении работ и открытии трубки. И, конечно, он спросил, почему я ее не поковырял. — А чем и с кем? — спросил я. Но я чувствовал, что он доволен.
Он тут же заказал вертолет и прилетел сам, привезя магнитометр и двух опытных ребят-горняков. Мы прорубили на участке сгущения растительности крестообразный профиль и магнитка сразу показала повышенные значения непосредственно выше сгущения растительности. От центрального профиля мы прорубили параллельные профиля и расставили пронумерованные пикеты-колышки. Затем прошли по пикетам с магнитометром и вынесли значения показаний прибора на миллиметровку. Вырисовалась четкая округлая магнитная аномалия небольшого размера. Так Осташкин научил меня намечать профиля, расставлять пикеты и проводить наземную магнитную съемку, за что я был ему очень благодарен.
Впоследствии, я научился делать эту работу одновременно — впереди шел идущий с топором и намечал затесами профиль, за ним тянулся провод нужной длины и я ставил колышки-пикеты, подписывая их. Затем я проходил по профилям с магнитометром, делая периодически замеры на контрольной точке.
А в центре аномалии был задан шурф, горняки быстро вскрыли элювиальные суглинки до мерзлоты и принялись долбить мерзлоту. Мы отмыли выбранную породу в ручье и набрали целый кулек минералов-спутников для коллекции, а сапоги наши покрылись тонким голубым налетом.
В Батагай полетела радиограмма: — Найден «Ящик»! Осташкин был очень доволен — наконец-то нашей партией был открыт новый счет, ведь последние годы были безрезультатны…
А горняки «проходили» сантиметров по сорок за день, ведь долбить мерзлоту это все-равно что долбить камень. Пробовали прогревать костром, но это мало помогало. Вечером горняки калили на костре кончики ломов до бела и оттягивали их, вытягивая и заостряя. И мерзлоту скалывали по чуть-чуть, откалывая по щебеночке и делая выемку-канавку по краю днища шурфа. Затем откалывали по щебеночке от бровки канавки. Тяжелая это работа, не каждому по плечу.
За несколько дней, да, нет, не за несколько, побольше, прошли метра три-четыре, шурф совсем сузился, а коренных все не было. Суглинок с дресвой кимберлитов конечно постепенно перешел в галечно-щебнистые песчаные зеленовато-серые суглинки с отдельными глыбками брекчии, но до коренных дойти было уже невозможно. Они, вероятно, были на глубине 7—8 метров, кто их знает… На этом с шурфом было закончено.
По завершении работ полагалось укрепить в шурфе слегу с надписью названия трубки и годом открытия. Осташкин срубил длинную листвяшку, зачистил, вырубил у основания Г-образную выемку и разговор зашел о названии. Первое слово было мое — кто открыл, тот и называет. Я хотел назвать КАТЕРИНА — в честь жены, мамы и бабушки ("домашний кук-лукс-клан", как я шутил).
— Ну, что еще за женские названия… — возразил Осташкин. — Давай назовем КОСМОС — ведь наши работы проходят под названием Космоаэрогеологисеские исследования и даже экспедиция из Аэрогеологической была переименована в Космоаэрогеологическую. А найдешь следующую, назовешь еще как-нибудь.
Просьба начальника — приказ для подчиненного. Так трубка получила название «Космос».
— А как там с заверкой фотоаномалии на Улах-Муне? — спросил я.
— Да заверим… — как-то неопределенно ответил он. — Надо геохимию провести… покопать еще…
Я так ничего и не понял. Их там на участке человек десять, если не больше. Чего тянуть. чего копаться, при чем тут геохимия… Но расспрашивать еще постеснялся.
Осташкин заказал вертолет и забрав горняков и Жадобина (все равно это был не работник, а на большом лагере он бы пригодился как радист), улетел на Улах-Муну. А мне оставил двух рабочих, прилетевших с вертолетом, и один горняцкий ломик, который я выпросил.
Мне поручено было собрать и обработать металку по проделанной сети пикетов. Мы собрали пробы (по горсти элювия из закопушек на пикетах) в шламовые мешочки, я просушил их и, просеяв через стопку сит с отверстиями разного диаметра, пересыпал тонкую фракцию в пакеты из крафт-бумаги. Составив ведомость, вложил ее с пакетами в ящик из-под консервов, заколотил его, обтянув по краям тонкой проволокой, и надписал «В Москву — миталлометрические пробы». Это заняло несколько дней.
Выйдя в эфир, я сообщил о проделанной работе. Что дальше?
— Попробуй вскрыть контакт трубки с вмещающими, — сказал начальник и я понял, что он не знает, чем меня занять.
— А что с фотоаномалией? — вновь поинтересовался я. И он опять пробурчал что-то про геохимию.
Поскольку приказы не обсуждают, я поставил ребят на копку шурфа, но, жалея их бесполезный труд, попросил проходить хотя бы сантиметров по десять. Большего они все равно бы не прошли. Так прошла еще неделя.
— Как дела? — спрашивал меня порой Жадобин.
— Копаем… — отвечал я.
А сезон подходил к концу. Была уже середина августа. Лиственница начала поти-хоньку желтеть, а карликовая березка краснеть. Мы копались потихоньку на своей трубке, а на Улах-Муне летал МИ-4, залетывая участок магнитометрией, работал на-земный геофизический отряд и отряд занимающийся геохимией по размеченным геофизиками профилям, что-то копали горняки… а результатов все не было. Мою аномалию почему-то так никто и не заверял…
И как-то на связи, часов в 11-ть, когда мои «горняки» (я не могу это слово написать без ковычек) ушли на склон к шурфу, а я включил рацию скорее из любопытства — послушать как идут дела у наших, Жадобин с лукавством вдруг спросил меня:
— …Ты здесь на свою аномалию не хочешь сходить?
Я почувствовал, что Осташкин сидит рядом с ним.
— Конечно хочу! — ответил я.
— Собирайся! Борт высылаем!
Я поспешно стал сворачивать лагерь, свертывать спальники, снимать антенну, собирать посуду, снимать палатку, вытряхивать от золы печку и стаскивать все это на косичку, благо она была рядом.
Вскоре загудел и выскочил из-за сопки вертолет. Описав полукруг, он резко приземлился на косичке, я запрыгнул в него и сказал пилоту, что надо забрать ребят со склона. Мы взмыли в воздух, подлетели к шурфу (сесть было невозможно), пилот открыл окошко и помахал ребятам рукой, показывая вниз в сторону стоянки. То же сделал механик, открыв боковую дверцу: "Давайте, давайте. - мол, - вниз!". Они поняли и, похватав нехитрый инструмент, побежали к лагерю. Вертолет приподнялся, плавно слетел на косу (воды уж почти не было, оставалась только в бочагах) и сел, не выключая винтов. Пока я закидывал внутрь салона снаряжение (механик принимал его и укладывал ближе к кабине), прибежали ребята, мы загрузились и вертолет, легко оторвавшись от косы, почти вертикально взмыл в воздух и полетел на Улах-Муну.
Что и говорить, пилот был классный, самый опытный из Оленекского авиаотряда - Волошин, мы его знали и очень уважали.
На Улах-Муне, где все приличные домики были заняты работниками партии, я подселился к своему приятелю, Диме Израиловичу, начальнику геофизического отряда, который «захватил» себе место в комнатке большой избы-клуба.
На следующий же день, мы с ним, захватив магнитометр и треногу, в сопровожде-нии двух опытных горняков с их инструментом, пошли к месту разрыва структурного уступа на склоне. «Поставив» горняков на ровной площадке под уступом, Дима с ходу прошел с магнитометром в районе разрыва уступа… И первую шкалу прибора зашкалило… Дима от волнения даже сел на землю, вытер пот со лба и закурил…
Это была магнитная аномалия, это была кимберлитовая трубка! Моя вторая кимбер-литовая трубка за этот сезон!
Горняки были поставлены на центр аномалии, а Дима еще долго подсмеивался надо мной, вспоминая, как я, детализируя центральную часть с шагом 1х1м (трубка оказалась небольшой по диаметру), запутался в установке колышков-пикетов.
И у него тоже супругу звали Катерина и я опять захотел назвать трубку этим именем.
А в Батагай полетела радиограмма:
— Найден второй «Ящик».
Главный геолог экспедиции, порадовавшись нашим успехам, вылетел в нашу партию и живо стал обсуждать возможность нахождения трубки еще где-нибудь на территории.
— Пошлем Музиса, — говорил он, — он найдет!»
Заговорили и о названии. Теперь уже Натапов предложил назвать ее «Космос».
— Но такое название уже есть, — напомнил я.
— Ничего страшного. Пусть будет «Космос-2».
А к этому времени стали поступать результаты воздушной и наземной магнитной съемки и были выявлены еще несколько кимберлитовых тел. Причем размер трубки Заполярная был увеличен вдвое — предыдущие исследователи не обратили внимания на ее тоненький «хвостик» и не стали наращивать наземную съемку в этом месте. А форма ее оказалась в результата наших работ похожей на песочные часы и название ее было изменено на Заполярная-1 и -2. Другие трубки были приурочены к лианементам (разломам?) северо-западного направления, параллельным тому, к которому была приурочена трубка Заполярная. Все основные лианементы-разломы были выявлены при дешифрировании космического снимка.
Осташкин был твердо убежден в приуроченности всех кимберлитовых тел к протяженным глубинным разломам и все наши работы строились под эгидой этой теории.
Но на этом мой второй полевой сезон не закончился.
Не смотря на то, что в воздухе уже пахло наступлением зимы, идея открытия кимберлитовой трубки «по быстрому», не была забыта. Но открыть ее хотелось не там, где возможно по дешифровочным признакам, а там, где хотелось…
Послать решили Истомина Валеру, меня и двух рабочих.
Выбранный участок мне не понравился и, хотя на нем была зафиксирована слабенькая магнитная аномалия, сам участок находился в зоне распространения рыхлых юрских отложений, препятствующим выявлению кимберлитовых тел.
Я сразу сказал, что не вижу дешифрирующихся объектов, но перечить начальству не стал. «Полетите на три-четыре дня, — сказали нам, — а потом мы вас выдернем».
Забрасывал нас Волошин. Наученный предусмотрительности еще Башлавиным и всем опытом своих полевых работ, я набрал несколько ящиков снаряжения, чем удивил Лешу Тимофеева:
— Куда ты столько набрал? — сказал он. — Летите-то всего на три дня!
- Лучше перебдеть, чем недобдеть, - ответил я словами Башлавина.
И нас забросили на выбранное место. Это был слабо залесенный участок водораздела, с подлеском из высокого кустарника ольхи и тальника. Только Волошин, наверное, смог бы здесь сесть… И он сел… Чуть зависнув и не выключая винтов… Мы выгрузились и он, пообещав забрать нас через три-четыре дня, улетел.
Мы выбрали для палатки местечко чуть в сторонке от места посадки вертолета. Валера с рабочими, захватив треногу с магнитометром, сразу пошел «на разведку» — покопаться на месте предполагаемой аномалии — до темноты еще оставалось несколько часов. Я же поставил большую палатку (я могу один поставить хоть 6-местку), расставил раскладушки, раскидал на них спальные мешки и рюкзаки с личными вещами, установил печку справа от входа, поставил по середине большой посудный ящик с крышкой (от 500-тки) как общий стол, под навес палатки ящики с мешками продуктов и накрыл вход в палатку тентом (летом он защищал от проникновения комаров, осенью — от дождя и снега. Туда же, в этакий "тамбур", можно было складывать и запас наколотых для печки дров.
Растопив печку, занялся таганом недалеко от палатки. Помимо двуручной пилы, я захватил еще свою личную, с крупными зубьями и размером с половину двуручной.
Валера пришел в сумерках на свет костра. Покачал головой: — "Ничего, - мол, -нет!"
А я и не сомневался… На следующий день он решил сходить еще раз, тем более, что в его распоряжении был уже целый день. Мы приготовили ужин, поели при свете свечей (у меня был запас) и улеглись спать.
Так закончился этот осенний день.
А наутро мы проснулись… зимой. Снегу — по колено. Но работать еще как-то, с грехом пополам, можно было и Валера после завтрака опять ушел на участок.
Когда вернулся, опять покачал головой…
Выйдя на связь (у нас уже была усовершенствованная рация «Гроза»), он сообщил о результатах, вернее их отсутствии, и мы стали ждать эвакуации.
Ну и тут началось… обычное! Вертолет отозвали, затем к нам не могли прилететь из-за непогоды, затем у вертолета кончился ресурс и он улетел в Якутск, затем еще что-то… Думали, может быть, вездеход к нам выслать, но он будет идти дня два, да обратно… Итого дня 4—5, а мы уже сидим неделю. И продукты кончаются, несмотря на мой предусмотрительный запас. А вертолетом и не пахнет!
Мы развлекаемся заготовкой дров. Сильно отрицательной температуры еще не было. Печка с обогревом палатки справлялась, готовили тоже на ней. Я даже наладил электричество из автомобильной лампочки и батарей для РПМСки.
Но даже и мои запасы не бесконечны и стали подходить к концу. Каждый день нас спрашивали:
— Как вы там?
И Валера отвечал: — Держимся!..
А из консервов оставалась всего одна банка...
Мы просидели недели две, может быть на пару дней меньше. Волошин прилетел за нами неожиданно, и добился вылета только потому, что помнил, что в тайге сидят люди, которых он туда закинул. И ему не нужно было объяснять точное местонахождение. Да другой, мне кажется, и не решился бы.
Так, наконец-то, закончился мой второй полевой сезон на Сибирской платформе.
Так, наконец-то, заканчивается и мой рассказ.
. . . . . . . . . . . . . . .

P.S. А 31 октября 2018г на Верхне-Мунском поле прогремел взрыв и началась промышленная разработка и добыча алмазов…

Tags: