Колымская повесть. Олефир С. (11)

МЕДВЕДЬ

У нас в стойбище к собакам относятся с большим уважением. Баба. Мамма, прежде чем готовить завтрак мне и деду Кямиевче, варит еду собакам. К тому же собак никогда не бьют. Поругать или пригрозить еще можно, но ударить — ни в коем случае! Тебя и же и пожалеют. Мол, до чего докатился — на собак бросается!
Собаки в стойбище очень воспитаны. Я сам видел, как они собрали и съели пропитанный кровью снег под вешалами для мяса, самого мяса не тронули ни крошки, хотя оно висело очень низко и собакам приходилось нагибаться, чтобы не коснуться его спиной.
Больше всего в стойбище уважают Остычана — того пса, с которым я сражался за место у печки. Он очень умный, может не только принести дров от поленницы или чайник воды из ручья, а даже сообщить бабе Мамме, кто из пастухов возвращается от стада.
Вчера вечером мы сидели в яранге. Рядом с нами был Остычан. Только что я провел с ним опыт. Остычан таскает дрова в ярангу не задаром, а только за сахар. За каждый кусочек по одному полену. Я дал ему три кусочка, он принес три полена. Тогда я расколол кусок сахара пополам и положил перед Остычаном. Он сразу заметил подвох и даже вздохнул от обиды, но два полена все равно принес.

Вдруг гуляющие по стойбищу Кабяв и Мунрукан принялись лаять. Они и до этого лаяли, но ни баба Мамма, ни Остычан на их лай не обращали внимания. Теперь Остычан поднял голову, прислушался и неторопливо отправился узнать, на кого в этот раз брешут Кабяв и Мунрукан? Через некоторое время в общий гам вплелся и его грубый бас.

— Старик с бригадиром от стада возвращаются, а пастухов почему-то нет. Наверно возле оленей на ночь остались, — сказала баба Мамма и подложила в печку дров, чтобы подогреть деду Кямиевче ужин.

Я удивленно посмотрел на бабу Мамму. На ночь у стада остаются дежурить два пастуха, остальные возвращаются в стойбище. Почему баба Мамма решила, что в этот раз там осталась и дневная смена?

Выбираюсь из яранги и вижу деда Кямиевчу с бригадиром Колей, неторопливо шагающих к стойбищу. Больше никого, и вправду, не видно. Не доходя какой-то сотни шагов до стойбища, бригадир Коля свернул с тропы и скоро исчез за деревьями. Дед Кямиевча проводил его взглядом и направился ко мне. Поздоровался за руку, хотя виделись сегодня утром, поправил на голове косынку, присел на корточки и принялся закуривать.
— А где Толик и Абрам? — спрашиваю его.

— Возле оленей остались. Медведь вокруг стада ходит. Сегодня два раза видели. Может ночью напасть.

— А Коля куда ушел?

— К реке спустился, следы посмотреть, — ответил дед Кямиевча, и тут же озабочено добавил. — Молодые олени бегать любят. Что-то третий день одной гулки не вижу. Может, за реку убежала.

Гулка — молодая важенка. Многие из них непоседливы и в любую минуту могут убежать из стада, да еще и увести за собой целый откол оленей. Обычно пастухи знают всех неслухов «в лицо» и, совершая обход стада, присматриваются на месте ли они? По каким признакам оленеводы умудряются запоминать их — ведь в стаде две с половиной тысячи только взрослых оленей, а сейчас отел, значит нужно брать в память еще тысячи полторы новорожденных телят — трудно даже представить.

Интересуюсь у деда Кямиевчи, видели ли сегодня гусей? Уже заметно потеплело и вот-вот должны появиться. Дед пожал плечами:

— Летает пара. Разведчики, наверное. Основной перелет начнется недели через две. Тогда их везде будет много. Сейчас медведей много. Только за кедровый стланик заглянешь — они там сидят. Бывает, некоторые врываются прямо в стадо. Наглые-е! А другой подкрадется, утащит оленя — никто и не заметит. Медведь самый хитрый, потому что он тоже, как человек…

Вечерело. От реки наплывал густой туман, закрывал нависшие над тундрой сопки, сеял колючей крупой. Мы немного поговорили и ушли в ярангу. Там тепло, уютно. Дышит жаром железная печка, от распаренных лиственничных веточек, которыми устлан пол, поднимается пряный аромат. По транзистору транслируют концерт, и Остычан его внимательно слушает. Баба Мамма натирает чайной заваркой оленью шкуру и о чем-то шепчется с Мунруканом. В такие минуты веришь, что и медведь, и собака, и олени — все «как человек».

Дед Кямиевча, выпив три кружки чая, завалился спать. Ужинать он будет часа через два, а сейчас просто отдыхает перед едой. Я прилег рядом с ним и тоже уснул.

Сколько спал — не знаю. Но, наверное, не очень долго. Когда проснулся, деда Кямиевчи в яранге не было. Баба Мамма сказала, что он ушел играть к бригадиру Коле в карты, и принялась накрывать столик. Я хлебал суп, обгрызал косточки, а мыслями был возле стада. Интересно, что сейчас там делается? Олени отдыхают, а пастухи собрались у костра, варят чай и вспоминают всякие истории. А если медведь! Дед Кямиевча говорил, что этот зверь целый день кружил у стада. В любую минуту может напасть на оленей, там начнется такое! И все без меня!

Торопливо выбираюсь из-за столика, одеваюсь, наказываю бабе Мамме сказать пастухам, что ушел к Туромче слушать гусей. Разведу костер, устрою из веток постель и буду там до утра. У меня с собой спички, нож, теплая куртка — так что пусть не беспокоятся.

Баба Мамма, было, запротестовала, но потом уступила. С самого моего появления здесь, оленеводы опекают меня как маленького. Туда не ходи, сюда не ходи. Мол, проснулись медведи, заблудишься или еще что. Вчера я решил прогуляться к протекающей в каких-то трех километрах от стойбища реке Туромче, и пришлось битый час доказывать Толику, что я не чечако. Так Джек Лондон называл людей, не приспособленных к жизни на Севере. Толика я так и не убедил, и пришлось отправляться к Туромче вместе с ним. Однако, как мне показалось, присутствующая при том споре баба Мамма была на моей стороне. Теперь вижу, что не ошибся.

…Хотя наступила ночь, очертания сопок угадываются хорошо. Видны даже холмики разбросанного по тундре лиственничника. Вся долина в плешинах проталин. Там, где прошло стадо, открылись широкие поляны, и идти по ним совсем не трудно. Нужно только ступать как раз посередине кочки.

Слева от меня прячется в зарослях прирусловой тайги Туромча, справа темнеют невысокие сопки. Где-то впереди, между рекой и сопками, пасется стадо. Вчера днем я был там, и сейчас, хотя и с некоторым трудом, но все же ориентируюсь. Минут через сорок должна встретиться поставленная «на попа» бочка, потом будут два исхоженных оленями снежника и широкое озеро. Лет пять тому назад кто-то охотился у озера на гусей и оставил там жестяные силуэты этих птиц. Они до сих пор валяются на берегу, краска на них облупилась, но если поставить среди кочек и смотреть издали — похоже до удивления. От «гусей» нужно забирать вправо и идти, пока не упрешься в длинную лиственничную гриву. А где-то там и стадо. За это время оно могло уйти километра далеко в сторону, но ведь пастухам сейчас никак не обойтись без костра, а огонь-то я увижу и на любом расстоянии.
Раньше я думал, что оленеводы ходят за стадом вместе со своим скарбом и ставят чумы или яранги едва ли не среди пасущихся оленей. Но, оказывается, нередко стойбище отрывается от стада на добрый десяток километров, и особой беды в том никто не видит.

Первый перекур устраиваю возле озера. Сейчас идти ничуть не труднее, чем днем. Иногда даже легче. Взявшийся к ночи морозец прихватил подтаявшую тундру, и сапоги почти не проваливаются, если даже попадают в образовавшиеся между кочек болотца.

В лиственничниках полно снега. Там он лежит двухметровым слоем, не собираясь таять. Между деревьями угадываются глубокие тропы, которые натоптали олени, перебираясь с одной поляны на другую.

Под ближними лиственницами раздался какой-то вскрик, я остановился, и тотчас как взрыв: «Блэк-блэк-блэк-блэк!». Затем уже более тихое, словно умиротворенное: «Кахау-кахау-кахау». Ка-бяв! По-нашему куропач. Сейчас у куропаток токование, вот петух и разыгрался. Он где-то рядом, я смотрю во все глаза, но ничего не вижу. Снег белый, куропач белый — здесь и днем не очень-то разглядишь.

Моему кабяву отозвался сосед, за ним другой, третий, четвертый. Словно петухи у нас на Украине. Один запел, и пошло гулять по всему селу.

Долго стою, слушаю разыгравшихся птиц. Откуда-то издали куропачам отозвалось гусиное гелготание. Все нормально. Там тоже петухи и они тоже волнуются. Все-таки нужно было захватить ружье.

Наконец и та поляна, где я в последний раз видел оленей. Вокруг никого. Тишина такая, что, кажется, можно услышать, как в Канаде поют петухи. Даже мои кабявы замолчали. Прикидываю, в какую сторону могло уйти стадо, прохожу с полкилометра, зажигаю спичку и сразу же замечаю на снежной плешине оттиск резинового сапога. Кто-то из пастухов шел по выбитой оленями дорожке в сторону лиственничника. По оставленным на снегу оленьим следам видно, что здесь прошла не одна сотня важенок, корбов и маленьких телят. Значит это не отколовшаяся группа, а часть стада, и мне нужно идти в том направлении, куда шел сопровождающий свое стадо пастух.

Чиркая спичками, пробираюсь пробитым в глубоком снегу коридором. Он раздваивается раз, другой, третий и, наконец, становится совсем узким. А здесь еще потерялся след пастуха.

Наверно разумнее возвратиться и поискать другую тропу, но мне кажется, что через каких-нибудь двадцать-тридцать шагов лиственничник закончится, и я окажусь на вытаявшей поляне. К тому же, нет никакой уверенности, что сумею возвратиться к тому месту, где наткнулся на пастуший след.

По выбитым рядом с оленьей дорожкой ямам вижу, что олени по одному, по два свернули в сторону и умчались куда-то вглубь лиственничной гривы. То ли их кто-то вспугнул, то ли им просто надоело ходить друг за дружкой, и решили немного размяться. Прыжки оленей длинные, к тому же в оставленных ими ямах снег не выдерживает меня, и я проваливаюсь в эти ямы до самого паха.

Наконец выбираюсь на новую поляну. Она совсем узкая, но снег на ней утоптан так плотно, что образовавшаяся корка превратилась в лед. Оленьи следы тянутся во все стороны и, куда идти мне — даже не представляю. В попытке хоть чуть-чуть сориентироваться сжигаю едва ли не полкоробка спичек. Одежда в снегу, пальцы и обшлага рукавов мокрые, поэтому спички, не успев вспыхнуть, тухнут. Наконец облюбовываю два довольно крупных оленьих следа. Без сомнения, одними из последних здесь прошли старые корбы. Нужно идти за ними. Уж такие-то быки знают, где находится стадо.

Неторопливо бреду по следу корбов, часто останавливаюсь и прислушиваюсь к ночи. К счастью, дорожка не кончается. Более того, она приняла в себя еще более десятка оленьих троп и стала намного шире. Огибаю склонившуюся к самой земле толстую лиственницу, и вдруг налетевший откуда-то сбоку ветер доносит частое и отчаянное: «Эк-эк-эк-эк?». Сразу же в ответ звучит озабоченное: «Хор-хор-хор-хор!» Экает новорожденный олененок-энкен, а хоркает его мама — оленуха-важенка. Значит стадо где-то неподалеку. Теперь, главное, его не вспугнуть. Бригадир Коля рассказывал, что ночью олени могут испугаться даже самих себя, особенно, если лягут на отдых слишком плотно. Крикнет спросонья спрятавшийся среди кочек олененок-энкен, вскочит на ножки, и тут же на стадо нападает такая паника, словно в него и на самом деде ворвалась волчья стая. «Бывает, на многие километры сами от себя убегают», — говорил бригадир.

За наклоненной лиственницей дорога раздваивается: одна ведет туда, где уже несколько раз отзывались олени, другая отворачивает от нее вправо. Я выбираю вторую. Прежде всего, нужно выйти на поляну, попытаться разглядеть костер или хотя бы, определить, где расположилось на ночь стадо. Потом уже буду решать, куда идти дальше.
Скоро дорожек становится очень много, и я, переходя с одной на другую, все сильнее забираю вправо. Впереди затемнел куст кедрового стланика и открылся длинный совершенно вытаявший бугор. По одну его сторону угадываются силуэты оленей, по другую как будто ничего нет.

Неожиданно рядом шуршит снег, я приседаю и на фоне все еще светлого неба вижу оленей. Они неторопливо движутся к стаду. Вот тебе и раз! Стадо отдыхает, а молодые бычки-корбы гуляют даже в самую глухую ночь.

Наконец выбираюсь из лиственничника и оказываюсь на опушке огромнейшей поляны. Здесь они почти все такие. За спиной лиственничник, впереди, примерно, в полукилометре — еще лиственничник, а вправо или влево можно пройти километров пятнадцать и ничего кроме озер да кочек не встретить. Одним словом — лесотундра.

Костра все еще не видно. По-прежнему испуганно экают оленята-энкены и их блеянию вторит хорканье важенок.

Неожиданно за спиной звякает колокольчик. Поворачиваюсь и вижу рядом с собою комолого оленя. Это пряговый олень-туркиданка. Я уже познакомился с ним. Вчера он подходил к самому костру, требовал угощения и после каждой щепотки соли потешно тряс головой.

— Балдеет! — смеялся Толик и предлагал оленю зажевать соль сигаретным окурком. Олень съедал и окурок. Правда, после него головой уже не тряс.

Копаюсь в карманах, но ничего кроме ножа, спичек да огрызка карандаша не нахожу.

— Извини, друг, — развожу руками перед стоящим в ожидании подачки оленем. — Забыл прихватить угощение. Давай, стукни меня лбом или хотя бы лягни.

Олень внимательно слушает, трясет головой, и мы вместе отправляемся на поиски пастухов. В том, что встречу их, нет никакого сомнения, но вот где и когда — не имею представления. Ведь стадо растянулось вдоль поляны километра на два, если не больше. Главное, во время поисков не влезть в самую гущу оленей и не устроить переполох.

Теперь я могу даже разглядеть их. Одни олени лежат, другие стоят, настороженно повернув головы в мою сторону. Наверное, сопровождающий меня туркиданка действует на них успокаивающе, поэтому никакой паники от моего появления не возникает.

Впереди прошествовала еще одна возвращающаяся из ночных похождений цепочка оленей. В компании с комолыми в эту пору корбами держатся три украшенные ветвистыми рогами важенки и олененок. Они прошли совсем близко, остановились у края стада, и принялись укладываться на отдых.

Огибаю покрытый кедровым стлаником бугор, пересекаю замерзшее озеро и вдруг замечаю два человеческих силуэта. Пастухи! Они тоже увидели меня и идут навстречу. Вот один остановился, поднял бинокль и навел его в мою сторону. Это наверняка Толик. Скоро он и в кружку с чаем будет смотреть через бинокль. Окликаю пастухов и приветственно машу рукой:

— Не боись! Свои!

Подошли и в полном недоумении уставились на меня. Впереди Абрам, из-за его плеча выглядывает Толик.

— Что случилось? Как ты здесь оказался? — в голосах тревога.

— Ничего. Всё нормально. Валялся-валялся в яранге на шкурах, потом оделся и к вам, — говорю с самым безразличным видом, хотя внутри все так и поет.

— Один?!

— А что здесь такого? Да вы не волнуйтесь. Я бабе Мамме все сказал. Она в курсе.

— Но как же ты нас нашел? Мы-то от прежнего места ушли километров на пять, — не переставал удивляться Толик.

— Обыкновенно. По следам. Я даже твои сапоги угадал. Они у тебя новые, а у Абрама каблуки подрезанные. Совсем недавно подрезал, даже заусеницы не стерлись. Вы оленей через лиственничник толкали и натоптали больше, чем все олени вместе.

Толик хмыкает, а Абрам стискивает мне руку и торжественно, наверное, чтобы слышали все олени, произносит:

— Вот теперь я верю, что ты не чечако. Честное слово, верю!

Чтобы не выдать своего ликования, пытаюсь увести разговор в сторону:

— А остальные пастухи где?

— Там, у сопок, — показывает Абрам куда-то в ночь. — Элит стадо от Туромчи сдерживает. Сейчас к нему пойдем. Чаю, наверное, очень хочешь?

Я согласно киваю, и только хотел попросить у них соли, чтобы угостить все еще державшегося за моей спиной туркиданку, как вдруг до нас донесся тяжелый гул. Впечатление такое, будто неподалеку идет поезд: «Ту-тук! Ту-тук! Ту-тук! Ту-тук!..» Сначала я так и подумал, совершенно выпустив из виду, что ближняя железная дорога дальше, чем в двух тысячах километров. Стою, гляжу на насторожившихся пастухов и слушаю накатывающийся из темноты грохот.

— Олени сюда бегут! — крикнул Толик. — Их кто-то гонит!

Пастухи припали к биноклям, стараясь разглядеть в ночи причину панического бегства оленей. Я не видел самих оленей, только какие-то тени неслись мимо белеющего неподалеку снежника и исчезали в темноте. Хорканье важенок и быков-корбов, блеяние малышей-энкенов, топот тысяч копыт заполонил всю долину от сопок до Туромчи.
Неожиданно поток бегущих оленей повернул в нашу сторону и замелькал рядом. Теперь были видны их рога, вскинутые головы и вытянутые во всю длину шеи.

Чтобы не оказаться под копытами напуганных животных, мы отпрянули в сторону, но в это мгновенье поток мчащихся оленей закончился, словно оборвался, и мы увидели медведя. Тяжелым черным комом катился он в каком-то десятке метров от нас, разбрызгивая во все стороны отставших от важенок энкенов.

— Да он мне всех оленей так разгонит, что я потом их за неделю не соберу! — закричал Абрам. — Толик, дай быстро топор, я ему покажу! — Он торопливо выдернул топор из петельки на Толиковом рюкзаке и изо всех ног помчался за медведем. Следом с палкой в руках кинулся Толик. Я всего лишь мгновенье смотрел вслед пастухам, затем сломал подвернувшуюся под руку сухую лиственничку и побежал за ними.

То ли у меня вдруг обострилось зрение, то ли на самом деле стало светлее, но теперь я мог разглядеть и медведя, и оленей, и далеко отставших от них пастухов, хотя сам был от Абрама с Толиком в доброй сотне шагов. Вот олени достигли заросшего кедровым стлаником бугра, свернули за него и скоро показались справа от меня. До сих пор не знаю почему, но я вдруг бросился им наперерез. Может, хотел возвратить стадо на прежнее место, а может, просто чуть придержать. Наверно мне слишком уж запали слова Абрама: «Я их и за неделю не соберу!»

В несколько прыжков я домчался до передних оленей и замахнулся на них лиственничкой. Но они совершенно меня не испугались. Наверно понимали, что бегущий сзади медведь намного опасней, а может, поток оленей был слишком стремительным и плотным. Отвернуть в сторону не было никакой возможности. Они неслись рядом, некоторые стали проскакивать за моей спиной, и скоро я оказался как бы на островке обтекающего меня с обеих сторон живого потока. Через какое-то время из-за бугра выскочила последняя группа оленей, и тут я увидел медведя. Впереди, слева, справа и даже сзади него мелькали отставшие от важенок энкены. Почему медведь не схватил до сих пор ни одного из них, я даже не представляю. Или он успел передавить добрый десяток оленят и никак не может угомониться.

На меня медведь не обратил никакого внимания, а может, просто не заметил. Я же вдруг стал кричать. То ли сообразил, что в моем положении это самый лучший выход, то ли на самом деле во мне проснулась злость на этого зверя.

— Аго-го-го-го-го-го-о-о-о! Стой, гад! Стрелять буду! Ату-у! Куси его! Куси-и!

Услышав мой крик, медведь резко остановился, рявкнул и бросился к лиственничнику. Ни на дыбы, ни как-то там иначе не поднимался, а просто рявкнул и побежал прочь, словно собака…

Медведь скрылся за деревьям, олени унеслись куда-то в темень, а я стоял и ругался. Наконец подбежали запыхавшиеся пастухи. Абрам все еще размахивал топором, а у Толика появилась еще одна палка. Я тут же принялся показывать им, куда убежал медведь, словно хотел, чтобы пастухи догнали его и всыпали по первое число.

— Пусть себе бежит, — успокоил меня Абрам. — Ты его так напугал, что он до самых сопок не оглянется. Пошли к Элиту, нужно узнать, что он там делает?

— А олени?

— Нормально. Побегают и лягут. Утром обрежем следы и всех соберем. Главное, как будто ни одного не схватил. Хотя, утром парочка растоптанных найдется. Ну и крепко же ты на него орал! Он теперь тебя всегда бояться будет.

Немного отдохнув, мы еще раз прошлись по следу стада, приглядываясь, не валяется ли где задавленный медведем олень, и лишь потом отправились к костру, который горел в самом конце поляны.

— Элит чай готовит, — сказал Абрам. — Нужно идти тихо. Олени сейчас крепко напуганные, могут снова побежать, если вести себя нагло.

Элит встретил нас на удивление спокойно. Он стоял в стороне от костра и смотрел через бинокль куда-то в темноту.

— Что случилось? — поинтересовался он, не отрываясь от бинокля. — Олени бегали?

— Медведь гонял, — ответил Толик. — От самого озера бежал. Голодный, наверное.

— Да-а. Они сейчас голодные, — поддержал его Элит. — Садитесь ужинать. Давно смотрю, думаю, что это не идут?

Мы ели вареную оленину, истекающие жиром копченые брюшки осенней кеты, пили чай. Говорили об оленях, пролетающих над головами гусиных стаях, предстоящем матче между Карповым и Каспаровым, о медведе же не вспомнили и еденным словом. Лишь потом, устраивая для меня постель из лиственничных веток, Абрам спросил:
— А правда, в журнале написано, что если нападет медведь, нужно сначала бросать ему рукавицу, потом шапку, потом куртку, и так до тех пор, пока не добежишь до дерева. А если дерева нет. и совсем голый — бросать нечего, тогда ложись на землю и делай вид, что совсем мертвый. Я сам читал, медведь такого человека никогда не тронет.

Все это Абрам говорил с полным уважением к автору наставления по спасению от медведей, словно и не он только что гонялся за медведем с одним топором лишь потому, что тот может разогнать его оленей и их потом «не соберешь и за неделю».

Меня же занимало совсем иное. У одного из моих любимых писателей есть рассказ о том, как владельцы оленьего стада расправились с угнавшими у них оленей разбойниками. Обворованные пастухи подкрались к стаду и завыли, подражая волкам. Олени в панике бросились убегать и насмерть растоптали всех разбойников. Теперь я хорошо знаю, что это неправда. Ведь только что на меня среди темной ночи налетело больше трех тысяч оленей, в смертном страхе убегающих от медведя, и ни один не коснулся меня ни копытом, ни рогом, ни даже шерстинкой. Значит, все написанное в этом рассказе вымысел, и я должен возмутиться таким обманом, у меня же уважение к этому писателю не уменьшилось и на йоту.

Tags: