Колымская повесть. Олефир С. (9)

СОПКА

Вчера бригадир Коля сказал, что утром они отправляются пересчитывать оленей. Из конторы передали: нужно составлять отчет за квартал, все бригады уже отчитались, а наша — подводит. Близится время отела, нужно спускать стадо в Нэлыкчанскую долину, к тому же, сразу после перекочевки в стойбище прилетят магазин и кино. Тогда уже будет не до пересчетов.
Я решительно заявил, что тоже утром отправляюсь к стаду. Давно не видел оленей, к тому же при пересчете у них каждый человек будет на вес золота. Бригадир ничего не имел против, но Элит разворчался. Нечего, мол, там делать. Сами нормально справимся. Прилетел ловить рыбу, пусть себе ловит. Случись, упадет или сломает ногу, а нам отвечать. В прошлом году в шестой бригаде зоотехник подвернул ногу, пришлось вызывать вертолет, и все расходы записали на бригаду.
Мне, понятно, все эти разговоры не по нраву, но идти на поводу Элита не собираюсь. Если живешь в стойбище, старайся участвовать во всех бригадных делах, иначе терпеть будут с большим трудом. Нет, — накормят и напоят обязательно, приготовят на ночь постель и даже проследят, чтобы не дай Бог, не заблудился в тайге, когда пойдешь «в кустики» или вообще на прогулку. Но если у тебя даже слоновья кожа, все равно почувствуешь, что ты здесь лишний, и лучше всего, первым же вертолетом убираться домой. То возьмутся в твоем присутствии разговаривать только на эвенском языке, прикидываясь, что почти не понимают по-русски, то ни с того, ни сего гурьбой отправятся в соседнюю ярангу и не возвратятся до позднего вечера, а то вообще сделают вид, что тебя здесь нет.
Как-то я пнул валенком собаку, что забралась в мою миску с супом, и ее хозяйка не разговаривала со мною три дня. Сидит, уставившись носом в пол, и молчит.

Здесь все уверены: после смерти каждого из нас, прежде всего, встречают собаки и решают нашу дальнейшую участь довольно субъективно. Если в земной жизни ты вел себя, как последний подлец, но при этом никогда не обижал собак, тебе на веки вечные уготован настоящий рай в северном исполнении — быть с мясом, чаем, куревом и оленями. А нет — придется сто лет отрабатывать свои прегрешения перед собаками в голоде и холоде. Тех, кто при жизни очень жестоко обращался с собаками, они могут вообще разорвать на куски и никакой загробной жизни — ни плохой, ни хорошей — этому человеку не светит. Но с другой стороны, сама-то хозяйка обиженной мной собаки относится к ней нормально и лично ее в загробной жизни ожидают все сто двадцать четыре удовольствия. С какой стати ей сердиться на меня?

…На второй день, лишь проснулся, не ожидая, когда пастухи сходят за пряговыми оленями, переговорят по рации с совхозом и переделают еще гору дел, сунул в карман кусок вареной оленины и отправился к стаду.

Насчет харчей у меня есть определенный опыт. Несмотря на то, что труд пастухов очень тяжелый, они едят всего два раза в сутки. Случается, и один. Зато за один присест каждый может запросто съесть два-три килограмма мяса. После носится по кочкам, словно лось и ни о чем не думает. Я же с трудом осилю пару кусков, выпью бульону и сыт. Но после того, как полдня погоняюсь за оленями на свежем воздухе, меня начинает грызть такой голод, прямо в глазах темнеет.

Однажды неподалеку от моей избушки паслось стадо. Пастухи уехали трактором в соседнюю бригаду и там застряли. Возле оленей остались бригадир и два старика — Нинбит и Ктат. Я вызвался им помочь, и просчитался с продуктами. Есть хочется, просто никакого удержу. Не столько слежу за оленями, сколько собираю прошлогоднюю бруснику. От нее же одна изжога и никакой сытости. В рюкзаке деда Нинбита вареное мясо, лепешки, котелок с чайной заваркой и сахаром, но за меня у деда душа не болит. И так и сяк подлизываюсь к нему: мол, неплохо бы остановиться, развести костерок, попить чаю и все такое, а он: «Рано еще отдыхать. Я старый человек и то ноги нормально ходят. Нужно сначала олешек окучить, потом сидеть будем».

И вот так чуть ли не до самого вечера. Вконец я совсем озлился, подскочил к деду да как заору на всю тундру: «Снимай рюкзак Быстро!» Тот испугался, ничего не поймет. Но рюкзак снял. Я торопливо его развязал, достал мясо и тут же принялся есть.

Дед до конца смены сторонился меня, а потом сказал бригадиру, что больше со мною на дежурство не пойдет. Боится!..

К стаду оленьи упряжки накатали настоящую тропу, так что заблудиться не опасаюсь. К тому же долина здесь узкая, справа и слева сопки, как бы ни шел, а все равно наткнусь на стадо.

Утро, как и вчера пасмурное, в вершинах лиственниц пошумливает ветерок, изредка сеет снежная крупа. Но настроение нормальное. Вчера был вертолет, и я успел отправить письмо маме и Зосе Сергеевне. Письма получились совершенно одинаковыми. С той лишь разницей, что Зосе Сергеевне в конце письма написал: «Оказывается, здесь не целуются, а трутся носами и нюхаются. Тебе бы понравилось. Тем более, что ты настоящая шаманка, и тебя бы все очень любили, потому что такой раскошной шаманки у них еще никогда не было…»
Ах, как мне хотелось спросить ее хоть словом, хоть буковкой о Тышкевиче!..

Баба Мамма опекает меня, как маленького, и вчера напустилась на Толика за то, что он хотел забрать меня в свою ярангу. Мол, я ее гость, здесь меня ничем не обижают, а у Толика в яранге никакой женщины. Разве может городской человек жить без женщины?

Правда, бывший кулак Элит зыркал на меня весь вечер, словно это я его раскулачил. Но ничего — обойдется. У них в бригаде не хватает едва ли не половины пастухов, а я в тайге совсем не чечако. Вот и сегодня, при пересчете оленей может пригодиться даже трехлетний ребенок, а не за горами отел оленей. То важенка с теленком отстала — нужно кому-то возвращаться и подгонять к стаду, то медведи закружат вокруг оленей, то вдруг случится откол и придется его искать. А кто будет в это время караулить основное стадо? К тому же, оленина им приелась, рыбу ловить некогда, да и не такие они мастера на это дело. А я завалю ленками и хариусами все стойбище.

Идти по нартовой дороге трудно. Если правая нога еще кое-как помещается в оставленной нартовым полозком колее, то левая проваливается, чуть ли не до колена. К тому же, я не привык ходить в торбасах, и на одной из колдобин едва не вывихнул ногу. Нужно быть поосторожнее, а то, как бы, и вправду, Элит не накаркал беды…

Зима близится к концу, и у полевок началось великое переселение. То и дело нартовую колею пересекают оставленные мышиными лапками строчки. Там, где колея поглубже, полевки падают в нее и долго мечутся между высоких скользких стенок, пока не застывают окончательно. Я уже подобрал четыре твердых пушистых комочка и оставил на обочине. Ночью их подберет сова, а может соболь или горностай. Даже олень не откажется от такого лакомства. Однажды на моих глазах олень проглотил целое мышиное гнездо вместе с мышатами, в другой раз съел довольно крупного глухаренка. Цыпленок запутался в высокой траве, олень его хамкнул и принялся спокойно жевать. Челюстями водит туда-сюда, а изо рта выглядывают лапки. Присутствовавшие при этом пастухи ничуть не посочувствовали малышу, а даже наоборот — принялись искать глухарят, чтобы угостить проворного оленя. «Они у нас все кушают! — с восторгом рассказывали о своих подопечных оленеводы. — Папиросы, селедку, куриные яйца и даже газеты. Нельзя только, чтобы олень кушал оленье мясо, потому что сразу много других оленей сдохнет. Грех!»

Когда я огибал невысокую заросшую чахлыми лиственничками террасу, вдруг почувствовал там какое-то движение, повернул голову и увидел орла. Большая темно-коричневая птица поднялась над деревьями и, часто махая крыльями, скрылась за скатом ближней сопки. Проваливаясь в снег чуть ли не по пояс, бреду к тому месту, откуда взлетел орел. Там что-то темнеет. Кажется, олень. Точно, он! Из снега выглядывают рога, расклеванный донельзя бок и задние ноги. Это важенка. Быки сбросили рога еще в начале зимы.

Везде клочья ломкой оленьей шерсти, под которыми проглядывают отпечатки когтистых орлиных лап и мелкие мышиные строчки. Полевки живут под огромным, похожим на морскую звезду, выворотнем и в набегах к оленю протоптали, наверное, тысячу дорожек.

Получается довольно любопытно: здесь полевки грызут оленя, там олень ест полевок. И никто ни на кого не в обиде…

Иду больше часа, но оленьего стада нет и в помине. Несколько раз встречались глубокие лосиные следы, есть наброды зайцев, соболей, белок, росомах. Оленьих нет и единого, хотя не далее, как сегодня утром, Толик говорил, что их стадо пасется всего лишь в трех километрах от стойбища.

Наконец, одном из распадков замечаю давние оленьи копанки. Здесь же натыкаюсь на эвенские могилы. Из перемешанного оленьими копытами снега выглядывают два тяжелых растрескавшихся от времени креста. Один стоит прямо, другой так наклонился, что видна только верхняя перекладина. И здесь на перекладинах крестов пристроены грубо вырезанные из тополя птички…

Нужно будет спросить моих хозяев, охраняют ли эти птички от посягательств медведей? То, что не помогают от зайцев, хорошо видно и так. Зайцы набили к могилам глубокую тропу, срыли вокруг весь снег и иззубрили корешки густо поднявшейся на переворошенной земле пушицы.
Оленьи копанки всё свежее. Скоро вдали затемнели лежащие на снегу лиственницы. Вчера пастухи начали строить здесь кораль-калитку. Для этого у подножья сопки, вершина которой скрывается где-то за облаками, срубили десятка три лиственниц и сладили полукруглый забор с проходом-калиткой посередине. На утоптанном снегу стоят трое нарт, на которых сложены подклеенные камусом лыжи, топоры, пила-ножовка, ящик с гвоздями, какие-то мешки и свертки. Здесь же темнеет провалившееся до земли кострище. Везде свежие щепки, лиственничные сучья и ветки, россыпь оленьих катышков. Оленей по-прежнему нигде не видно, лишь во все стороны тянутся набитые ими тропы. По какой из них можно добраться до оленьего стада — понять невозможно.

Чуть посидел на нартах, затем прикрепил к торбасам лыжи и, прихватив топор, покарабкался на сопку заготавливать жерди. Можно найти подходящие лиственницы и в долине, но оттуда тащить их к коралю тяжело. А здесь: проложил лыжню и кати по ней со срубленным деревом на плече, словно по рельсам. Главное, удачно сбросить его, когда окажешься внизу. Чем дерево тяжелее, тем выше скорость, и оно может так тебя разогнать, что не соберешь и костей.

Топор мне нужен всего лишь на всякий случай — обрубить нижний сук или корень. Для того, чтобы свалить сухую лиственницу, достаточно плеча. Облюбуешь подходящую сухостоину, раскачаешь ее с одной стороны, затем с другой, водрузишь на себя и — вниз. Только кусты мелькают.

Я уже навалил рядом с каралем целую гору сухостоя, когда, наконец, подъехали на оленях Абрам и Толик. Поздоровались со мною за руку, хотя виделись каких-то два часа тому назад, привязали оленей к нартам и включились в работу.

Вместе крепим стойки, вырубаем затеси, подгоняем перекладины. Толик делает все аккуратно, словно эта калитка нужна ему не на один день, а добрый десяток лет. Одна жердь ему коротковата, другая — слишком крива, третья с гнильцой. Все время крутит носом, перебирая злосчастные жерди, словно спесивая невеста женихов.

Абрам — совсем другое дело. Ему — косо — криво — лишь бы живо. Гвозди у него то и дело сгибаются, лесины торчат куда попало, зато ворочает, словно медведь, и сам восторгается своей удали.

Давно сброшены малахаи и куртки, все мы с ног до головы запорошены снегом и кусочками коры. У меня от такой работы начали подгибаться колени и, спускаясь с лиственницей на плече, я несколько раз упал. Им же хотя бы что. Успевают, и работать, и курить, и разговаривать. Разговор все время кружит вокруг могил, что рядом с нартовой дорогой. Оказывается, там похоронены попавшие в лавину пастухи. Здесь почти с каждого склона по весне сходит добрый десяток лавин. Лишь потянет теплым ветром, снег становится тяжелым и скользким. Срываясь даже от вороньего крика, обнажает сопки от вершин до самих подножий.

В это время лисицы и зайцы предпочитают устраиваться на отдых где-нибудь в долине, снежные бараны и дикие олени обходят крутые скаты стороной, а вот домашние олени нередко гибнут. Два года тому назад в соседней бригаде лавина накрыла, чуть ли не половину стада. Самое обидное, что погибли лучшие олени. Ведь впереди стада всегда идут сильные и упитанные животные, а тощие плетутся в хвосте.

Абрам с Элитом ездили туда на выручку, но помогли мало. Попавшие в лавину олени быстро портятся. Уже на второй день мясо начинает пахнуть порохом, а шкура расползается, как гнилая. Даже оставшиеся в живых олени, после того, как их откопают, скоро погибают. «Мы отрыли важенку, — вспоминает Абрам, — живот у нее вот такой большой. Наверное, два олененка родила бы. А она шагов десять прошла, легла набок и скоро подохла. Снег, знаешь, в лавине какой! Топор не берет! Мы сначала пробовали оленей откапывать, потом отрубили ноги, что из снега выглядывали, а остальное бросили. Росомахи с медведями все лето мясом отъедались. Совсем жирные стали».

— А когда погибли те пастухи, что в распадке похоронены, оленей много пострадало? — интересуюсь я.

— Не-ет, — отвечает Абрам. — Они совсем без оленей были. Просто возвращались от стада, их и накрыло. Только один рюкзак из снега выглядывал. Вот по нему и отыскали. У Сережки горностай все лицо совсем обкушал, а Зыбин совсем целехонький. Рядом и похоронили.

Оказывается, я вел себя возле могил, как последний варвар. Отгреб снег в сторону, поправил расползшиеся жерди, которыми были обложены могилы, даже натоптал от могил к нартовой дороге тропу. По давнему обычаю возле могилы ничего нельзя трогать. Там уже поселились разные мыши, бегают соболи, зайцы, горностаи. Теперь я их напугал, и звери за это могут мне отомстить. У эвенов к мелким животным относятся с большим уважением, поэтому в стойбище никогда не увидишь прирученного зайца или бурундука. В следующий раз мне нужно оставить возле могил немного мяса, рыбы и еще чего-нибудь вкусного. Главное же, никогда больше не трогать могил.
…Наконец, почти стометровая изгородь с проходом-калиткой посередине готова. Абрам с Толиком в очередной раз закурили и, сидя на нартах, принялись рассматривать через бинокли вершину сопки, у подножья которой мы строили изгородь. Я тоже посмотрел вверх, но ничего кроме кустов ольховника да пары заячьих троп не увидел. Вершина сопки спряталась за облаками и, что там творится, не рассмотреть даже через самый сильный бинокль.

Абрам докурил сигарету, выдернул из снега свою мокан (палка, при помощи которой пасут оленей) и, скомандовав: «Пошли!», покарабкался на сопку. Снег на склоне совсем неглубокий, к тому же плотный. Абрам впечатывает в него свои торбаса, и мы с Толиком идем по его следам, как по ступенькам. Через полчаса наткнулись на первую оленью тропу. Она начиналась в темнеющей далеко под нами лиственничной гриве и уходила, казалось, к самой вершине сопки.

Пастухи как будто и не торопились, но все равно я скоро отстал от них, хотя старался изо всех сил. Иногда тропа разделялась на несколько узких тропинок, которые, вильнув раз-другой, снова сбегались в одну тропу, и сколько оленей здесь побывало — сто, двести или целая тысяча — невозможно понять.

Опередившие меня пастухи вспугнули стаю куропаток. Белоснежные птицы с тревожным клекотом пронеслись над склоном и опустились рядом со мною. В стае четыре краснобровых куропача и три курочки. У всех птиц на щеках черные уздечки и черные перья в хвостах. Они, конечно, хорошо видят меня и даже волнуются, но высоко в горах все живое ведет себя куда беспечней, чем в долине. Вот и сейчас, чуть посидели, поглядывая в мою сторону, затем гурьбой направились к темнеющим на склоне кустам карликовой березки, и принялись клевать почки.

Пока я рассматривал куропаток, Абрам с Толиком скрылись в прижавшейся к сопке туче. Бросаюсь вдогонку и скоро тоже ныряю в похожую на густой туман завесу. Здесь довольно зябко, сумеречно и снег под ногами не скрипит, а скорее чавкает. Никак не соображу, с какой стати оленей понесло на сопку? На выдувах лежат почти одни голые камни, лишь кое-где на них краснеют или зеленеют лишайники. Даже снежные бараны не найдут здесь еды.

Наконец, туча закончилась, и я оказался почти у вершины сопки. Мои спутники успели перевалить гребень. Снова бросаюсь вдогонку, делаю десяток шагов и застываю в изумлении. Передо мною широкое, ровное плато, в центре которого, словно огромное белое яйцо, лежит туча. Ее края обозначены до того четко, что кажется, можно подойти и постучать в эту тучу кулаком. У самой кромки тучи-яйца бродят олени. Одни заныривают в нее, другие выходят из этой тучи и на какое-то время замирают, словно оглушенные потоком хлынувшего на них света. Когда приходят в себя, наклоняются и начинают щипать под ногами.

У правого края плато дымит костер. Возле него сидит дед Кямиевча. Чуть в стороне пасется четыре пряговых оленя. Абрама с Толиком не видно. То ли скрылись в лежащей на плато туче, то ли ушли на противоположный склон сопки. Какое-то время рассматриваю яйцо-тучу, оленей и открывшийся передо мною простор, затем направляюсь к деду Кямиевче.

— Вот это сопка! — восторженно заявляю ему. — Здесь можно устроить настоящий аэродром. Никогда не думал, что вы пасете оленей выше тучь.

Деду нравится мое восхищение. Он тоже на какое-то время задерживает взгляд на плато и пасущихся возле яйца-тучи оленях и вдруг говорит:

— Чего хорошего? Нормальный сопка. У вас на Украине таких много?

— Откуда? — удивляюсь я. — Там везде голая степь. Все равно, что ваша тундра. А сопок вообще не бывает.

— Правду говоришь? — недоверчиво спрашивает дед Кямиевча. — А оленей как ищете — вертолет по рации заказываете?

— Да нет у нас оленей! Сколько раз говорить! А коров и коз вертолетом искать не нужно. Сами каждый вечер в сарай бегут. Правда, неподалеку от Запорожья есть одна круча — сопка, по-вашему. Многие туда в воскресенье гулять ходят. Тоже высокая. Пока взберешься — семь потов сойдет.

— А зачем туда лезете? — спрашивает дед. — Ягод много?

— Какие на голой круче ягоды? Гуляем и все.

— Как гуляете? Грибы ищете?

— О, святая простота! — начинаю я горячиться. — Я же сказал, круча там. Одни камни. Откуда грибам взяться?

Дед Кямиевча никак не возьмет в толк, как это можно — лезть на сопку, чтобы там гулять без дела. Внимательно и даже с какой-то обидой глядит на меня, закуривает и вдруг, улыбнувшись, спрашивает:
— Летом лезете?

— Конечно, летом. Что там зимой делать?

— А комары у вас есть? — Мой собеседник куда-то клонит, но куда — не пойму. Тем не менее, отвечаю:

— Этого добра у нас навалом. На круче, конечно, нет, а возле реки и по долине сколько угодно. Злые! Здесь на Колыме комар сядет на руку и ждет, когда его прихлопнешь. А на Украине они маленькие, шустрые. Носится по тебе словно муравей, потом как жиганет!

Дед Кямиевча победно улыбается и, хитро прищурившись, произносит:

— Я тоже комар не люблю. Кусается много. Абрам говорил, в Москве в кустик ходить нельзя, милиционер заарестует. Надо ходить в специальный домик, и каждый раз деньги платить. Живот болит. Пять, нет, десять раз ходить в домик нужно, и каждый раз одинаково платить. Поэтому на сопку и лезете. Там комар совсем не кусается. Сиди сколько хочешь и никому платить не нужно…

Tags: