Колымская повесть. Олефир С. (8)

ЖИВИ, КАК МУХАЛА

Утром проснулся от холода. В яранге никого нет. Даже шкуры свернуты. Через выкрашенные корой ольховника шкуры пробиваются солнечные лучи. Откуда-то доносится жужжание динамки, то и дело заглушаемое смесью русских, эвенских и корякских слов. Это бригадир Коля разговаривает по рации. Возле печки горка «петушков» и мелких щепок, заготовленных с вечера дедом Кямиевчей. Извиваясь ужом, прямо в спальном мешке подползаю к печке и развожу огонь. Скоро на разлившееся по яранге тепло явился Остычан — тот пес, с которым я сражался за место у печки. Обнюхал меня, подошел к «своей» шкуре и хлопнулся на нее, словно ему вдруг подрубили все четыре лапы. Следом за Остычаном пришла баба Мамма. Ответила на мое приветствие, поинтересовалась, не очень ли замерз ночью, и сообщила, что во второй половине дня к нам будет вертолет. Сначала он завезет горючее на Крестики, потом полетит в первую бригаду за мясом и по пути забросит нам продукты. В первой бригаде у бабы Маммы очень больная сестра, которая скоро умрет. Сейчас нужно готовить ей посылку: оставшуюся после вчерашнего бутылку водки, индийский чай, сигареты «Стюардесса» и пойманную мною рыбу. Из объяснения бабы Маммы получается, что только наша посылка может спасти ее от верной гибели.

Первая бригада это та, что расположилась у Новых Озер. Уж не обматерившая ли меня Акулина и есть сестра моей хозяйки? Что-то не похоже, чтобы она собиралась умирать, — подумал я, но вслух этого не сказал, вспомнив, что дед Кямиевча пропил у нее все консервы и половину оленя.

Баба Мамма выставила на столик разогретую оленину, но есть так рано не хочется. Выпил две кружки чая и начал готовиться на рыбалку. В этот раз готовлюсь основательно. Уложил на нарты две оленьи шкуры, ружье, топор, рюкзак с котелком и продуктами. Конечно, все это можно утащить на себе, но нарты мне нужны вместо скамейки. Сидеть у лунки на корточках — занятие утомительное. А нарты — в самый раз. Можно даже вздремнуть.

Еще вчера обратил внимание на то, что ближняя к стойбищу промоина образовалась на перекате, и кое-где из воды выглядывают камни. Если бы резиновые сапоги и хоть какая-нибудь лопата, можно добыть на приманку ручейников. Спрашиваю у бабы Маммы, нет ли резиновых сапог и лопаты? Та молча выслушала меня и, не сказав ни слова, отправилась к сваленной под, лиственницами куче вещей. Долго копалась там, наконец, принесла новехонькую лопату и сапоги с длинными голенищами. Мне сапоги тесноваты, но на носок обую.

В который уже раз удивляюсь здешним женщинам. У нас на Украине как? «Вы не скажете, где здесь магазин? — А зачем вам магазин?» Здесь же вздумай я приделывать к этим вот нартам мотор или парус, баба Мамма без всяких расспросов взялась бы мне помогать.

….Минувшей ночью в промоине побывала выдра. У кромки льда темнеет цепочка ее следов. Зверек выбрался из воды, обследовал ком вмерзших в лед водорослей и возвратился в промоину.

Прежде всего, во мне живет охотник. Лишь увидел след выдры, сразу прикидываю, в каком месте лучше всего насторожить капкан, где положить камни, чтобы выдра не вильнула в сторону, где вморозить потаск?

Переобуваюсь в резиновые сапоги и, опираясь на лопату, забираюсь в промоину. Все-таки, выдра не зря облюбовала этот перекат. Почти в каждой лопате, выброшенных на лед мелких камней попадаются ручейники, поденки, веснянки и даже бычки подкаменщики. Набрал полный котелок воды, устроил прямо среди промоины и бросаю в него добычу. Иначе на морозе ручейники замерзнут и их не наживить. Набросал горку камней и песка на лед у одного края промоины, перешел к другому, и сразу же на лед села оляпка. Чуть покачалась на тонких ножках и принялась выбирать, оставленных мною без внимания козявок. Все-таки добывать корм со дна промоины ей не так и легко, иначе так смело возле меня бы не вертелась.

…Возле проруби, из которой я вчера таскал хариусов, тоже побывал гость. Ворон. Склевал пропитанный сукровицей снег, прогулялся вдоль берега и улетел. На снегу остался едва приметный оттиск его широких крыльев.
То ли переменилась погода, то ли причина в чем-то другом, но даже на ручейников сегодня клевало плохо. К тому же попадались одни хариусы-недомерки. Такого добра у нас возле поселкового моста можно натаскать сколько угодно. Я уже, было, решил, что возвращусь в стойбище почти без улова, но вдруг дернуло так, что оторвало мормышку вместе с ручейником. Торопливо меняю леску, привязываю тройник и наживляю бычка подкаменщика. Лишь опустил живца в воду, как клюнул полуторакилограммовый ленок. Следом вытащил еще четырех, притом один килограмма на три.

То ли последний ленок поднял подо льдом слишком сильную бучу, и вся рыба сбежала в другую яму, то ли это была вся стая, но больше, как я ни старался, не клюнуло ни разу. Но все равно здорово! Даже летом такая рыбалка редкая удача.

В другой раз от такого везения я готов был бы обнять весь мир, а сейчас сижу, словно обворованный. Так же нам везло, когда мы вместе с Тышкевичем и Мягкоходом ехали на Ханрачан. Пересекая Иншару, кальмар поднял волну и вместе с водой выплеснул на берег крупного хариуса. Мы бросились к плесу, а там дно серое от рыбы. Как мы тогда рыбачили! Как восторгались друг другом, и какими благожелательными были! А сейчас Тышкевич коченеет в росомашьей петле, Мягкоход «полирует нары» в следственном изоляторе, а я забился в оленеводческую бригаду и не знаю, что дальше делать.

Вспарываю снежно белое брюхо у самого крупного ленка и оставляю его внутренности возле проруби. Это для ворона. Ворон не то, что прожорливая чайка. Ему подачки не нужны. С вороном делятся! Как с братом! Так учил меня гольд Кеша.

Перетаскиваю нарты к берегу, туда же переношу улов и раскладываю ленков по ранжиру на снегу. Затем развожу костер, устраиваюсь на шкуры и долго сижу у огня. Настроение пропало совсем. Я был уверен, главное для меня расправиться с Тышкевичем и не вызвать ни у кого подозрения, а сейчас вижу, что переоценил себя. Главное-то, оказывается, справиться после этого с самим собою. У меня это не получается. Впервые я заметил, что не могу контролировать себя, когда добрался до Новых Озер, и вместо деда Горпани встретил там милиционера. Тот просто поинтересовался, не прибыл ли я на забой оленей вместе с бичами? Мне бы просто сказать, что решил здесь порыбачить, и на этом закончить разговор, я принялся показывать ему документы, объяснять, какой дорогой добирался, и перечислять людей, которые здесь знают меня лично. Милиционер, похоже, даже удивился такой подобострастности.

Потом я почему-то не попытался поселиться в сторожке деда Горпани, хотя всего какой-то месяц тому назад помогал ее ремонтировать. Шугануть бы бичей вместе с их милиционером и весь разговор. Здесь мой угол, здесь моя кровать и больше ничего знать не желаю. Так нет же, взялся строить на берегу озера балаган. Наконец, почему-то сбрехал деду Кямиевче, что мой отец жив, и ни с того ни сего согласился лететь с ним в оленеводческую бригаду. Мне бы послать полупьяного эвена подальше, я же послушно полез в вертолет, даже не поинтересовавшись, зачем я ему здесь нужен?

Вчера Элит так и сказал: «Зачем он сюда прилетел? Если кочевать, ему специальные нарты надо, иначе совсем потеряется. Дополнительные продукты по рации заказывать надо. Заблудится, искать надо. А кто будет оленей окучивать — волки?» Говорил специально для меня, потому что по-русски. Хотя в мою сторону не смотрел, словно я для него не существую. Дед Кямиевча что-то ему по-эвенски объяснял, но, по лицу видно, сам не уверен в том, что говорил.

Нужно сегодня же возвратиться на Новые озера, а оттуда в поселок. Пока Тышкевича не ищут, попытаюсь придти в себя дома. Днем стану ладить капканы или просто валяться на медвежьей шкуре и читать книги, а ночью ко мне будет приходить Зося Сергеевна. Мне она сейчас нужна, как никто в жизни. Я за нею так соскучился, что при воспоминании ноет внутри. Но может просто мне сейчас очень плохо, и я просто хочу за нею спрятаться — не знаю.

Опять она будет удивляться, как вкусно после тайги пахну, расскажет о Наполеоне и его Жозефине, а после всего уснет, прижавшись ко мне грудями, животом и коленками. О Тышкевиче я ей ничего не скажу. Она знает. Знает и то, что мне сейчас очень плохо, и я не представляю, как мне справиться с самим собою…

Задумался и не заметил, как возле проруби опустился ворон. Какое-то время он стоял на льду и глядел в мою сторону, затем оторвал кусок примерзших ко льду рыбьих потрохов и полетел в верховья реки. Как только он скрылся из виду, я отковырнул ножом оставшиеся потроха и разделил на две части. Вдруг подумалось, что это и есть застреленный Тышкевичем и возвращенный мною в стаю ворон. Поэтому-то и ведет себя так доверчиво. Ведь не мог же он не видеть лежащее на нартах ружье, да и вообще, в тайге вороны обычно облетают людей стороной.
Наверное, он спрятал свою добычу где-то рядом, потому что не успел я возвратиться к нартам, как ворон показался над скалами и, ничуть не осторожничая, сел возле проруби. Снова перед тем как улететь, какое-то время разглядывал меня, а, наглядевшись, снова унес мое угощение в верховье реки.

В этот раз я ожидал его довольно долго, но вместо ворона совсем с другой стороны показалась баба Мамма. Следом за нею бежали две белые собаки и лохматый щенок. Подошла и по-хозяйски, хотя костер горел довольно жарко, поправила в нем чурки, только потом опустилась на нарты рядом со мною. Взрослые собаки принялись обнюхивать разложенных на снегу ленков, а щенок направился к проруби, съел приготовленные ворону рыбьи потроха и только потом подбежал к нартам.

Баба Мамма какое-то время сидела и молча смотрела на огонь, переводила взгляд на моих ленков и снова возвращалась к огню. Затем неторопливо достала из-за отворота кухлянки начатую бутылку водки и кружку. Налила немного водки в кружку и аккуратно выплеснула в огонь. После таким же образом «угостила» ленков и наконец подала кружку мне:

— Тибе нужно хорошо голову лечить, — сочувственно, словно больному у постели, сказала она. — Болеть голова будет, черви в ней совсем, как в летнем мясе заведутся.

Наклонилась, подняла застывшего ленка, ловко, словно с картошины, счистила шкуру, прямо на лежащую на нартах оленью шкуру настрогала белых завитков и подала несколько стружек мне.

— Кушай. Кусно будет. Все равно, морошка. Никуда тебе сегодня кочевать не нужно.

Я удивленно посмотрел на бабу Мамму:

— Кто вам сказал, что я собираюсь кочевать?

— Ворон. Кто еще? Сейчас возле яранги, все равно собака, кричит. Сердится, что гостю у нас плохо. Удирать хочешь. Думаю, может, очень замерз ночью или голова болит.

— Да, нет. Спасибо! Я нормально спал, только под утро немного продрог. Просто настроение пропало. Это у меня бывает.

Выпил водку, закусил строганиной, выплеснул остатки в костер. Баба Мамма внимательно проследила, как выпил и закусил, отобрала кружку. Снова налила водки огню, ленкам, себе и мне. Бросила три или четыре рыбных завитка в костер, затем отправила завиток себе в рот. Смакуя, прикрыла глаза, произнесла свое «Кусно», и призналась:

— Больше всего люблю рыбу. Толика просила поймать, Абрама просила, Сережку просила — всех просила. Никто не поймал. Говорят, нет рыбы, всю выдра съела. Нужно по рации заказывать, из магазина везти. А ты нормально поймал, все равно, что Кэлэн. Правда, он юкагир был, все равно нормально, как ты, ловил. — Чуть помолчала и продолжила. — Настроения не надо слушаться. Надо жить все равно как Мухала, — кивнула в сторону развалившегося у ног щенка. — У него никогда настроение не пропадает. Утром ловил хвост, не поймал. Думает, завтра поймаю и снова веселый. Я же говорю, не надо тибе никуда кочевать, надо рыбу ловить, водку пить, гулять здесь. Мы все так хочем.

— И Элит?

Баба Мамма покачала головой:

— Элита много милиция обижала, посадить в тюрьму хотела, потом директор совхоза обижал, в другие бригады выгонял, в Якутию выгнать желает. Теперь Элит на всех сердится. Тебе на него сердиться не надо. Это Элит тебе свою водку отдал. Неси, говорит, голову хорошо лечить надо. Гость — все равно. Нельзя, чтобы гостю в стойбище плохо было. Грех!..

Я немного захмелел, и вдруг стало до того хорошо и уютно, что, казалось, нависающая над рекой скала оделась в радужное сияние. Подобного состояния я не испытывал очень давно. Приобнял бабу Мамму, потерся щекой о ее малахай и спросил:

— У вас случайно нет капкана? Там возле промоины выдра по снегу натропила. Понимаете, я охотник, а она под носом шастает. Даже обидно.

Бабе Мамма улыбается:

— Ты удачливый рыбак. Утром хариусов на снег уронила, все к речке хвостами упали. Сказала Элиту, тебя водяные духи любят, пять больших рыб поймаешь. Говорю, что ты лопату и большие сапоги на рыбалку взял, а он сердится. Говорит, лопатой только совсем дурак ловит. Говорит, лопата совсем плохая удочка. А ты поймал! Снова сердиться будет, даже плеваться будет, все равно, нерпа, тогда дырку во льду делает… Капкан из фактории вертолетом привезут. У Горпани в ящике много капканов лежит. Сегодня по рации говорить будем, пусть везут. Скоро к Туромче кочевать будем. Там много выдры за рыбой охотится. Можно всем хорошие кухлянки пошить. В Анадырь на ярмарку поедем, самыми красивыми будем. Тересно-о!..

Tags:
давно хочу спасибо сказать
очень хорошие тексты
читаю все

фактура такая прямо уф
и написано неплохо
Фактура, да...
Парень глубоко в теме. Это видно по деталям, которые знают только "местные"...)
Для меня, как глоток свежего воздуха.
Хотя в последнее время что-то неудержимо тянет в Центральную Азию...))
Рад, что заходите, коллега!
С наступающим Рождеством!